Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Шагни навстречу и обними, поцелуй кровавую пасть!


Шагни навстречу и обними, поцелуй кровавую пасть!

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

● Название эпизода: Шагни навстречу и обними, поцелуй кровавую пасть!
● Место и время действия: 28 февраля 1782 года, вечер, прием у некой знатной особы, затем – квартира Януша Орловского.
● Участники: Janusz Orlowski, Alan Gold, Cathleen Foster
● Синопсис: Как объяснить сумасшедшему, что женщина, которую он только встретил, - не его умершая давным-давно мать?

0

2

Если в Англии Кейтлин казалось, что на нее обращено слишком много внимания окрестных жителей, то в Вене все было совсем по-другому. Здесь до нее никому не было никакого дела - ни до ее позора, ни до личной жизни. По крайней мере, так открыто, как в пуританской Англии, где каждая поломойка считала, что она имеет право осуждающе смотреть на то ли мисс Фостер, то ли миссис Голд.
Возвращаться в общество было непросто, но в то же время Кейтлин хорошо понимала, что сидеть взаперти она просто не может - ее веселый и общительный нрав, тот самый, благодаря которому она сумела приручить английского маркиза, возрождался и требовал свое. Требовал, чтобы вокруг были люди, требовал разговоров и улыбок, друзей, не-одиночества... всего того, что она могла себе позволить, но не была до конца уверена, что хотела.
Благодаря мистеру Голду, обеспечивавшему все ее желания, даже те, о которых она не успевала подумать, у Кейтлин было все... или почти все. Но как бы она ни любила его, как бы ни наслаждалась по мере возможностей жизнью рядом с ним, быть все время затворницей не хотелось и не моглось. Да и Алан, кажется, был бы не прочь вернуть себе ту, прежнюю Кейтлин - иначе не оформил бы на нее часовую лавку, не покупал бы ей наряды и драгоценности, не поощрял бы выходы в свет. Но все-таки каждый раз, когда ей приходилось покидать свою обитель, на лицо девушки ненадолго набегала тень воспоминаний о прошлом, об отце, о тех днях, что напрочь вымыло из памяти. Это было, действительно случилось с ней, и никогда, уже никогда не избавиться... ни от шрамов на спине, ни от чего-то болезненно саднящего в глубине души.

Облачившись с помощью служанки в нарядное платье в бирюзовых тонах, Кейтлин привычно повернулась в пол-оборота к зеркалу, бросая взгляд на спину и придирчиво осматривая ту ее часть, что крой платья оставлял открытым. Почти ничего не видно, только пара едва заметных полосок, самое начало, далее скрытое тканью. Нет, все же нет. Так ей будет неуютно. Девушка набросила на плечи палантин и невольно чуть вздохнула - так-то лучше. А потом надела великолепный гарнитур, что Голд дарил ей некоторое время назад - дорогое, но без особой вычурности колье, браслет и перстень, - и отправилась на прием. Сам маркиз пропадал где-то по делам, и наверняка ей удастся порадовать его тем, что она тоже не сидит сегодня в одиночестве в четырех стенах.
Вечер был чудесен. Несколько хороших знакомых скрасили для Кейтлин пребывание на людях, она искренне смеялась, лицо ее искрилось улыбкой, а в глазах горели радостные огоньки. И если бы ей не приходилось время от времени поправлять палантин, что от движения рук и волос грозил сползти вниз и обнаружить всем тонкие шрамы на ее спине, она, наверное, была бы полностью счастлива.

+1

3

Пальцы Марлы мелькали у него перед глазами. Четыре белых размытых полосы, а между ними - безумство света и цвета, запахов и звуков. 
- Какой-то ты слишком задумчивый, любимый! - смеется Марла, и ее пальцы приближаются, ноготь задевает его по щеке. Ему кажется, что кожа разрывается там, где она касается его, что большая, жирная капля крови ползет по его щеке вниз, к подбородку, чтобы исчезнуть в белой накрахмаленной ткани шейного платка, но, когда он проводит по щеке пальцами, - ничего. Пальцы не окрашиваются в красный, не станеовятся скользкими.
Это она, Марла. Это точно она. 
Пальцы Марлы замирают рваным веером в миллиметрах от его лица. Просвет между ними выхватывает фигуру женщины. 
Марла, эта ткань на ее плечах... Можно ли спрятать ангельские крылья за палантином? Смотри, как вздрагивает. Смотри, она поправляет ее все время. Прячет. Прячет свои крылья.
Марла опускает руку, кладет ее Янушу на грудь. Кажется, ее пальцы вгрызаются в его грудную клетку. Дыхание сбивается, больно, но Януш, вместо того, чтобы закричать, лишь прикрывает глаза. Белые полоски перед ним пропали, но он по-прежнему видит лишь просвет с этой женщиной, ничего больше.
Ногти Марлы входят еще глубже. Еще и еще, туда, к пустоте внутри него. К пустоте, которая начинает болеть и звенеть в беззвучном крике. Будто в него закачали воздух, и он теперь распирает его изнутри. Будто он лежит, сжимая губами воронку, а в нее льют воду, и вода, воды слишком много, он захлебывается, ему больно, больно, не вдохнуть, и кто-то давит, давит на грудь, скребет по ней ногтями, снимает тесалом кожу
Януш моргает, сглатывает. Во рту пересохло, и язык онемел, ворочается неповоротливым слизняком.
Марла, я должен с ней поговорить. Сейчас, пока никто вновь не завлек ее в сети танца или разговора.
Марла обиженно хмыкает.
- Ты совсем забыл про меня, - говорит она, отнимая руку от его груди. Смотрит на окровавленные пальцы, и ее влажный и шершавый, как у зверя, язык скользит по алой коже. Закончив, она насмешливо смотрит на Януша. - Любишь ее больше?
Януш делает шаг, второй, третий, четвертый, нный. Расстояние между ним, и женщиной в просвете между марлиными пальцами сокращается. Марла шипит, как кошка, хлещет плетью своих угольно-черных волос его по ногам. Но он идет. Идет, хотя не чувствует ног, лишь то, как обвиваются вокруг них щупальца черного, гигантского спрута.
- Прост... - окликает он тихо, приблизившись к ней, но голос его подводит, Януш не догововаривает. Вдох. Еще одна попытка. - Можно..?
Толстое склизкое щупальце обвивается вокруг его горла, и больше ни слова не дает выдохнуть. Он забывает, что хотел сказать. Она так близко, и он смотрит на нее, как голодный щенок. Еще немного - и от удушья на глаза навернутся слезы.

+2

4

Немецкий, кругом немецкий. Сложный, жесткий язык, не имеющий почти ничего общего с английским, на котором она теперь разговаривает разве что с Голдом. Кейтлин не так просто чувствовать себя своей, когда время от времени приходится напрягаться, чтобы правильно понять собеседников, и говорить медленнее и аккуратнее, задумываясь над длинными предложениями, чтобы выговоорить их как надо. Но она старалась, продираясь сквозь грамматику и произношение, сохраняя лишь английский акцент, который, возможно, еще через год сотрется окончательно... Если она продолжит выходить в свет.
Иногда речь собеседников становилась совсем быстрой, и Кейтлин невольно теряла нить разговора, но потом снова подхватывала. Улыбка - универсальный язык, который все понимают. Улыбкой можно ответить на что угодно, главное правильно поймать тон собеседника, чтобы понять, какой она должна быть - радостной, удивленной, сочувствующей... Кейтлин без всякого труда раздавала их направо и налево, искренние и светлые, располагая к себе людей. И лишь одно несколько огорчало - отсутствие Голда рядом. Ей не хватало той половины сердца, которой он владел безраздельно, не хватало его несколько надменной насмешливой самоуверенности и взгляда, полного нежности, обращенного только к ней - единственной. Ни на кого больше он никогда не смотрел так, и... наверное, даже и не думал до встречи с ней, что вообще умеет так смотреть. Тем ценнее был для нее этот взгляд.

Приятная девушка, дочь одного из венских графов, извинившись, упорхнула в танце с очередным кавалером, и Кейтлин на какое-то время осталась одна. От вина чуть кружилась голова. Вновь поправив палантин - действие давно уже стало почти машинальным - она отказалась от еще одного бокала, предложенного лакеем. Ей хватит, пожалуй, терять над собой контроль совсем не хочется.
Голос, раздавшийся рядом, будто сбивается, срывается, и Кейтлин с некоторой растерянностью поднимает взгляд на молодого мужчину.
- Да... Я могу вам чем-то помочь?
Казалось, на праздниках и приемах все лишь тратят время, и разговоры, что плавной рекой текут по залам, ничего не значат. Но тут... похоже, было что-то иное. Что-то во взгляде этого взрослого юноши заставляло подумать, будто обратился он именно к ней, выбрав из толп гостей. Какая-то затаенная боль, что-то... что не позволило бы Кейтлин ответить иначе, даже будь в ее сердце гораздо меньше доброты. Она ободряюще и очень мягко улыбнулась ему, исподволь разглядывая и отгоняя от себя странное и не слишком приятное чувство дежа вю, которому наверняка не было места на сегодняшнем вечере... тем более, что Кейтлин не могла понять, с чем в действительности оно связано.

Отредактировано Cathleen Foster (09-05-2015 11:07:00)

+1

5

Каким-то нечеловеческим усилием («Ты не человек, Виктор, это уж точно», - смеется Марла) ему удается сдержать слезы. Он глотает ртом воздух, как рыба, и никак не может, никак не может сказать ничего. И Марла обматывает ниткой нервов его язык.
- Простите, Вы англичанка? – спрашивает он по-английски. Нет, не он – Марла спрашивает, шевелит его языком. Сам он не может ничего, только смотреть в бездонные голубые глаза. Они похожи на реку. И он видит
(черные волосы медузой под водной гладью)
как стремительно несется вода. В этой воде
(белое лицо, плавящееся, словно воск)
солнце играет бликами растерянности. Януш облизывает пересохшие губы. Кончик языка мелькает быстро. Кончик языка – змея, которая бросается на беззащитную добычу и молниеносно возвращается в свое убежище.
- Как ты бледен, Виктор! – шепчет Марла, приглаживая своими длинными пальцами его волосы. Ее шепот подобен крику, эхом разлетающийся в опустевшей зале. Никого больше нет. Он, она и Марла. – Расслабься... Что, родную мать видеть не рад?
Марла кричит:
- Давай же, раскинь в стороны руки, обними ее, сожми ее в своих объятьях! Свои пальцы на ее шее!
И ее крик подобен шепоту, раздающемуся возле самого уха, когда дыхание касается кожи, когда кажется, что зубы вот-вот вонзятся в хрящ или мочку, оставят лишь сочащийся кровью рваный лоскут кожи.
Она не узнает меня, Марла. Она все забыла. Мне нужно ей напомнить. Мне нужно... побыть с ней наедине.
- О чем это ты думаешь, негодник? – гаденько хихикает Марла. Януш готов накинуться на нее, но не может даже крикнуть, потому что мама его не поймет. Она посчитает, что он сумасшедший, оттолкнет, заставит уйти. В мыслях он уже прижимается к ее груди, целует ее руки, а она баюкает его, баюкает и поет колыбельную...

Но судьба была зла,
Их гибель ждала,
Ужасная бойня:
Короля съел пес,
Кот съел пажа,
И мышь принцессу съела.

Lecz straszny los,
okrutna śmieć
w udziale im przypadła:
króla zjadł pies,
pazia zjadł kot,
królewnę myszka zjadła.

- Я просто... чувствую себя нехорошо, - выдавливает из себя Януш. – Можно попросить Вас... Прошу... Пожалуйста, пойдемте со мной.
Он добавляет совсем тихо, шепчет. Слова выползают из его рта скорпионами, жалят его в губы. Губы немеют:
- Мне кажется, Вы единственная, кто может мне помочь. Я знаю, как это может выглядеть, но... умоляю Вас...
Я напомню ей, Марла. Я все ей напомню. Все то, что она пропустила, что не видела. Я верну каждое прикосновение.
- А если она не захочет дать тебе этого? - посмеивается Марла. Она знает что-то такое, она думает о чем-то таком, что заставит чувствовать его несчастным. Какой-то подвох. Кинжал, спрятанный в подолах ее дивного белого, как у невесты, платья.
Тогда у меня не останется выбора, Марла. Тогда я возьму это силой.

Отредактировано Janusz Orlowski (09-05-2015 22:32:39)

+1

6

Английский?! О, Боже, английский! Кейтлин растерянно распахивает глаза, и в них загорается искренняя радость. Неужели кто-то здесь говорит на ее родном языке, на таком простом и понятном английском, ничуть не похожем на рубленные немецкие слова и фразы? Но этот молодой человек не англичанин, она слышит это по голосу, по произношению, однако... узнал англичанку в ней. Как странно и в то же время удивительно.
- Да... да, я из Англии, - с готовностью отвечает молодая женщина, тут же переходя с опостылевшего немецкого на английский. Слова будто ласкают язык, текут плавно, словно бы только и ждали возможности вырваться наружу. Как хорошо, как приятно говорить на родном наречии с кем-то, кроме Голда. - Как вы догадались?
В голосе удивление мешается с ноткой подозрения: едва ли Кейтлин так выделяется внешне из множества собравшихся здесь дам, чтобы в ней можно было легко и просто разглядеть аристократку. Но в следующий момент что-то меняется. Его глаза... они влекут и пугают. В них боль, какое-то отчаяние и одержимость - если только она и впрямь способна рассмотреть в человеке хоть что-то, хоть что-то понять. В его глазах нечто опасное и в то же время жаждущее принятия, как дикий зверь, что был бы рад оказаться домашним, но не может дать себе волю довериться кому-то кроме себя. Миг - и наваждение исчезает, рассеивается, а голос молодого человека так тих, что Кейтлин невольно тянется к нему, чтобы услышать его слова сквозь музыку.
- Что с вами? - она снова с тревогой заглядывает в его лицо, пытается понять, что из увиденного ею правда, а что лишь показалось, причудилось в свете свечей.
Ее рука мягко касается его предплечья - с той нежностью, по которой так легко определить человека неравнодушного, искренне заботящегося о том, кто рядом. Пальцы едва ощутимо сжимают ткань рукава. "Что с вами" - будто спрашивает она прикосновением и им же обещает оказать помощь, поддержать, дать на время опору, перекинуть шаткий мостик над пропастью, по которому, тем не менее, можно пройти, пока ты не один, пока кто-то рядом и готов плечом к плечу с тобой встретить твою боль.
Кажется, она уже готова согласиться. Кажется, поддалась на мольбу неизвестного юноши, что сначала в точности угадывает ее родную страну, а потом шепчет, молит, уговаривает, словно бы... да, словно она одна только и может ему помочь. Пальцы Кейтлин слабеют, отпускают ткань, почти соскальзывают с руки Януша, задерживаясь лишь словно бы по ошибке, из забывчивости, случайно - пока она задает вопрос, который ее беспокоит, пока готовность оказать помощь, пусть даже первому встречному, спорит в ее сердце с осторожностью.
- Куда?
Произнесенный вслух, вопрос оказывается слишком жестким, неприятным, будто бы даже корыстным, и Кейтлин невольно и неприятно чуть сводит брови, сердясь на себя и успокаивая чувство опасности, что, кажется, после той истории в Англии стало ее нередким гостем. Если отец, родной и близкий, до безумия любимый, оказался врагом, готовым заставить страдать единственную дочь, то что ждать от остальных людей? Но она борется, сбрасывает с себя это ощущение... Та, что всегда была готова откликнуться на чужую боль, неужели теперь она отринет просьбу, мольбу о помощи этого молодого человека?
- Я пойду, пойду с вами, - она снова улыбается, теперь ободряюще, будто пытаясь загладить свой предыдущий вопрос. - Только скажите, куда... и зачем.
Пальцы Кейтлин окончательно соскальзывают с его руки.

+1

7

Ее пальцы касаются его руки, предплечья. Это прикосновение – расцветает на его коже чернилами ожога. Это прикосновение – инеем расходится по его руке. Взгляд кидается от ее пальцев к ее лицу.
Ему не хватало этого прикосновения. Он готов сейчас же обнять ее, прижать к себе, но Марла держит его, крепко держит. Трость Дюбе все свистит и свистит в воздухе, и Януш никак не может понять почему.
- На улицу... – выдыхает он, рассеянно моргнув. Он ловит ее руку так осторожно, как только возможно. Для него она сделана из фарфора, и он боится разбить ее. Еще рано, она не дала ему своей любви, заботы и ласки. Еще рано, Марла. – Нет, не на улицу... Ко мне... Я не хочу испугать Вас.
Он почти плачет и оглядывается в сторону выхода. Скорее, скорее на улицу. Эта пустая зала, в которой разносится эхо призрачных шагов, зала, которая тонет в музыке, скоро поглотит их.
- Мне просто... просто нужна... – бормочет он, в несознательно умоляющем жесте протягивая к ней руку. Марла царапает ему щеки, чтобы добраться до языка, до голосовых связок. Они дрожат, они непослушны в ее руках, но она все же выжимает из них слова. – Мне нужно... поговорить с кем-нибудь. Я не смогу объяснить, но Вы единственная, кто сможет...
Струны, на которых играет Марла, лопаются, и она раздраженно шипит. Ее змеиное шипение кнутом бьет по барабанным перепонкам.
- ...кто сможет понять меня, - договаривает Януш.
Пожалуйста, мама. Я так устал притворяться. Дотронься еще до моей руки. Обними меня. Спой мне колыбельную. Приюти нас с Марлой на своих коленях...
Он многое узнал про нее прежде, чем решил приблизиться. Он боялся, что она посмотрит на него полным презрения взглядом. Что оттолкнет, крикнет что-то вроде:
Что это за выродок? Убирайся!
Боже, он так боялся этого. Марла сжимает его руку.
- Тише, Виктор, тише, мой хороший, - снова змея, снова ее шипение доводит его до мелкой дрожи. Он кидается к выходу. Он молится о том, чтобы она последовала за ним.
Скорее, скорее, мама. Еще немного, и я не выдержу.
Он многое узнал о ней прежде, чем приблизиться. Он узнал, что она из Англии. Он узнал, что ее зовут Кейтлин. Узнал, что есть человек, с которым ее связывает что-то, и, когда он думал об этом, его охватывала тупая ярость. Сейчас Марла играет его памятью, сейчас Марла заставляет его забыть об этом. Не имеет значения ее имя и национальность. Это его мать, и он хочет ее себе во что бы то ни стало.

+1

8

Куда? Зачем? Чего он хочет? Недоверчивость в ее взгляде была мягко прикрыта сочувствием и готовностью помочь. Пожалуй, попади она в такую ситуацию до того случая с отцом, отправилась бы не раздумывая за этим странным молодым человеком, в глазах которого плескалось, кажется, само безумие, - а теперь вот медлит, тянет, опасаясь вновь оказаться жертвой своей доверчивости. Все-таки шрамы остались не только на спине... Кейтлин поежилась, поправляя палантин, и без того надежно скрывавший рубцы, скалящиеся из-под выреза платья, и подстегнула сама себя, мысленно: ну же! Она в безопасности, она очень далеко от того, кого любит и почти ненавидит, и не может свести эти противоречивые чувства воедино. Ей ничего не угрожает в этом новом мире, куда Голд привез ее, спасая от прошлого.

- Хорошо, хорошо, - его непролитые слезы, которые она не столько видит, сколько чувствует, будто дают ей пощечину.
Но слова сказаны будто в спину - молодой мужчина бросается к выходу, и Кейтлин ничего не остается, как пойти за ним вслед, догнать уже за дверьми залы, оставив позади музыку, разговоры, смех и яркий свет.
Тишина на миг оглушает, будто толкает их друг к другу, замыкает целый мир вокруг двух людей, между которыми нет ничего общего... ничего, не так ли? Или все же есть? Поравнявшись с молодым человеком, Кейтлин снова касается пальцами его руки, словно бы подтверждая - она здесь, рядом, готова ему помочь. Только в чем? Туман, недосказанность дурманят, заставляют подслеповато вглядываться вперед в попытках найти ответ, искать его где-то между слов, обороненных Яношем, в паузах и молчании, в его растерянном и будто бы полубезумном взгляде, который рождает в ней толику страха и одновременно - острую жалость.

Пальцы Кейтлин мягко касаются его ладони, палантин ползет с плеча вниз, рискуя приоткрыть страшную правду, боль прошлого, написанную тонкой накожной вязью на ее спине. Но она не замечает этого, снова заглядывает в глаза своего спутника, силится понять его и ту непреодолимую силу, которая вынудила его искать помощи у незнакомого человека.
- Вы сказали, что хотите поговорить? - аккуратно напоминает она, подтверждая свою готовность быть рядом, отринув сомнения. - Можно, наверное, в одной из этих комнат... - Кейтлин чуть рассеянно смотрит на приоткрытые двери, скрывающие за собой маленькие уютные гостиные, залы искусств или даже будуары. - Или... где вам будет удобно?
Неприлично уединяться с мужчиной, но после нескольких лет жизни с Голдом по любви, но без благословения Господа, Кейтлин уже не столь чувствительна к штампам общества. Ей кажется, что если сейчас она не пойдет у него на поводу, подчинившись пусть странным, но явно сильным желаниям, он убежит, исчезнет, и... Господи, пропадет вместе со своим горем, оно будто выжжет его изнутри, а ей навсегда останется лишь помнить его глаза и лелеять в груди боль, что она отказалась помочь человеку, умолявшему ее о помощи.
- Я Кейтлин Фостер, - запоздало говорит она и чуть крепче сжимает пальцы, не замечая, как палантин приоткрывает белое и гладкое плечо, на котором нет следов - но они есть чуть дальше, ниже, скрытые тонкой полоской кружевного выреза платья. - Вас как зовут?..

+1

9

Марла шепчет:
- Смотри, Виктор, как она доверяет тебе, как она любит тебя.
Марла шепчет:
- Смотри, Виктор, внимательно смотри. Ее лицо ты не видел двадцать два года.
Марла шепчет:
- Двадцать два года, Виктор. Она должна отплатить за это.
Она должна… вернуть все, что забрала, когда ушла. Вернуть ласку, нежность. Спеть колыбельную, которую пел мне отец. И она вернет, Марла, вернет.
Ее пальцы теплые, касаются его ладони, и Януш вздрагивает, будто ему только что дали пощечину. Блестящими глазами он смотрит на свою мать, на ее руку, касающуюся его руки. Внезапно становится так спокойно, умиротворенно. Волнение уходит.
Ты не оставишь меня, мама. Я знаю, не оставишь. Обнимешь меня, мама. Выслушаешь меня.
- Нет, тут нам могут помешать, - говорит он все еще подрагивающим голосом, но уже может заставить себя улыбнуться. Он хочет назвать ее мамой, но Марла закрывает ладонью его рот. Все, что он может, это сжать сильнее своими пальцами доверчиво ткнувшуюся ему в руку ладонь. Теплая, нежная кожа. Такая, какая должна быть у матери. – Только не бойся меня, прошу тебя. Я не причиню тебе вреда. Никогда бы не причинил.
Другой рукой он поправляет палантин. Улыбка становится грустной. Нельзя, чтобы кто-то, кроме него, видел ее крылья. Он знает ее имя, знает о ней все, что смог узнать. И она должна знать о нем все. Она просто забыла. Ничего, он напомнит.
- Мое имя… Мое имя… - он запинается. Трость Дюбе свистит, и в ее свисте – «Томас Дейвис». Марла шепчет, и в ее шепоте «Виктор». Его сердце стучит, и в его стуке «Януш». Все это его настоящие имена, все это – ложь, ложь и еще раз ложь. Он прикусывает губу. – Януш. Меня зовут Януш.
Ты должна его знать, мама. Потому что я принес тебе конец, но я же был твоим новым началом.
Вскоре они подходят к дому. Он ведет ее к себе, в свою квартиру, которая так не похожа на их дом в Польше. Он помнит его плохо, очень плохо, ведь этот дом – так далек. «Может, он уже развалился на куски, - думает Януш. – Или в нем живет кто-нибудь другой». Он не знает, что злит его сильнее.
Дверь открывается, он пропускает свою мать вперед. Он смотрит на нее с немой мольбой. Конечно, она не знает, что он оставил письмо для того человека, на месте которого должен быть его отец. У них будет немного времени наедине. А затем… затем придется все… починить, исправить. Сделать так, как должно быть.
- Сломать, - шепчет Марла, посмеиваясь. – Разрушить!

+2

10

Кажется, он успокаивается. Кажется, ему легче. Кейтлин внимательно смотрит на молодого человека, пряча тревогу в глазах. Но по мере того, как это пугающее ее безумие уходит с его лица, она и сама чувствует себя лучше. Все хорошо, она все делает правильно, она должна ему помочь, иначе она - и не Кейтлин вовсе, иначе все то, за что ее полюбил Голд, не стоит и флорина.
Януш просит ее не бояться, и страх, его отголоски, рождающиеся на изуродованной коже спины, утихают, засыпают, прячутся. Он говорит искренне, он не причинит ей вреда - Кейтлин верит, знает, чувствует. Есть что-то такое, что не позволит ему совершить подлость, только она не знает, что именно. Януш знает. Он расскажет ей...
Его улыбка - лучшая награда. Кейтлин чуть смущенно пожимает плечами, благодарная его заботе - она на миг забыла про палантин. Забыла о своем увечье, занятая тем, что творится внутри у другого человека, который просил ее о помощи. Это и есть лекарство... Не думать о себе, забывать про себя, искать и находить тех, кому нужно участие, кого шрамы жгут прямо сейчас. Знать и понимать - бывает хуже, бывает больнее. Быть благодарной за то, что шрамы - это давно зажившие раны, а не открытые, гниющие, бесконечно болезненные.
Кейтлин доверчиво идет за ним, остановившись лишь у выхода, чтобы накинуть плащ. Весна уже близко, ее запах разносится в холодном воздухе, который задувает в ее капюшон, ерошит волосы. Она невольно поднимает голову вверх и чуть улыбается луне, равнодушно взирающей сверху. Голд... ей жаль, что он не рядом. Она бы обняла его, прижалась бы губами к волосам, в которых с каждым годом все больше седых прядок, открыла бы ему новую весну - их весну, в которой они оба свободны, где прошлое осталось умирать далеко-далеко от них, и у них обоих еще есть возможность быть по-настоящему счастливыми. Пожалуй, завтра она уговорит его оставить на время его вечные дела и прогуляться, посвятить время друг другу.
Януш заводит ее в дом, затем в квартиру. Кейтлин со сдержанным интересом оглядывается, и почти машинально поправляет на кровати сбившийся край покрывала - та бедная девушка, которая работала у Голда экономкой, и которой она была когда-то, никуда не исчезла и иногда показывается из-под светской дамы и возлюбленной маркиза... так же, как шрамы на спине - из-под богатой ткани палантина. Януш молчит, и она ободряюще улыбается ему - теперь он может говорить.
- Так... чем я могу помочь вам, Януш? - мягко спрашивает Кейтлин, распуская завязки плаща. - Здесь нам никто не помешает.

+1

11

Она поправляет покрывало. Януш наблюдает, как зачарованный, за ее руками. Они кажутся ему такими заботливыми, такими родными...
Он помогает ей снять плащ, повесить его на вешалку. Губы будто смазаны сургучом, их не разлепить, и поэтому он не может произнести ни слова. Полумрак саваном окутывает комнату, Януш молчаливо зажигает свечи. Он не хочет, чтобы его тьма окутывала его мать. Она и так была в ней слишком долго.
Огонь свечей плавит сургуч, и он алыми каплями бежит по подбородку. Януш поворачивается к Кейтлин, оглядывает ее, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь.
- Ты... ты действительно не помнишь, мама? – шепчет он, приближаясь. Он смотрит ей прямо в глаза, нежно, ласково. Он касается ее щеки пальцами, осторожно, будто боится, что она вот-вот рассыпется осколками стекла. Он берет ее руки в свои, прижимает их к своим щекам. Непроизвольно на его глазах выступают слезы, катятся на ее нежные белые ладони и на его – грубые, как подошва. Шепот судорожный: Марла сжимает его горло своими костлявыми пальцами, лишая возможности дышать. – Наконец-то я тебя нашел, мама...
Марла тает, превращается в дым, щекочет ноздри. От этого дыма голова идет кругом, как от доброго вина. Теперь она уже не душит его, теперь воздух отнимают рвущиеся из горла всхлипы. Януш отпускает нежные руки, чтобы заключить мать в крепкие объятия, прячет голову у нее на плече. Широкие ладони скользят по ее спине, пальцы стискивают ткань палантина.
- Мне так тебя не хватало, мама, - шепчет он, вдыхая запах ее кожи, запах ее волос. – Я знал, знал, что увижу тебя снова! Мама, милая...
Он не может сдерживать себя, он плачет. От счастья, от пережитого одиночества, которое скрывала от него Марла под юбкой своего платья и которое накинулось на него, едва она ушла.
- Когда отец ушел, я думал, я остался совсем один, что только Марла... осталась со мной... – он шепчет это совсем тихо, шепчет это ей на ухо, приподняв мокрое от слез лицо. – Я так рад, что нашел тебя... Но неужели... неужели ты не помнишь меня, мама?
Ком встает в горле, когда он произносит эти слова. От них еще больше хочется плакать, и он, кусая губы, снова смотрит матери в глаза.

+1

12

Ощущение, что все в порядке, сломалось не сразу.
Сначала Януш был растерян и мил, пытался придать уюта комнате, заботился о том, чтобы Кейтлин было комфортно... она невольно настроилась на не слишком короткий разговор, хотя задерживаться ей не хотелось. Но она ни за что в жизни не показала бы это молодому человеку - по крайней мере, прямо сейчас. Быть может, потом, позднее, когда тьма еще больше сгустится, звуки за окнами стихнут совсем и город погрузится в ночь. Тогда Кейтлин с легким сердцем поедет домой в нанятом экипаже, а у Януша, она надеялась, все будет хорошо. Хоть бы этим вечером ей удалось сделать что-то доброе. Это позволило бы ей чувствовать себя куда больше собой, чем все эти приемы и разговоры ни о чем. Но здесь, в Вене, она была точно под стеклянным колпаком, не нужная никому кроме Голда. Хоть бы это изменилось. Хоть бы исправилось.
Кейтлин терпеливо наблюдала, как Януш зажигает свет, и ждала, когда он начнет разговор... однако первые сказанные слова были столь неожиданны, что ей показалось, будто она ослышалась.
Шаг назад - недоуменно, растерянно. Пристальный взгляд - глаза в глаза. Повторите же, ну, мне почудилось что-то ненормальное, вы ведь не могли сказать это, вы сказали что-то иное, я хочу понять, мне надо понять... Или могли? Еще немного - и ее безвольные руки прижимаются к его щекам. А в следующий миг острая жалость пронзает ее, затмевая даже тяжелый страх, поднимавшийся из глубины души. Она знает, как это - когда люди ведут себя не так, как должны. Она знает, что в странности таится опасность. Память об этом прописана шрамами у нее на спине. И все же...
- Бедный мальчик... - шепчет Кейтлин одними губами, подчиняясь его требовательному движению, мягко гладит его щеки.
Ей бы заплакать, чтобы он увидел в слезах, насколько ей больно от того, что она вынуждена его разочаровать. Он болен, он сходит с ума, а вместе с ним сходит с ума и она, потому что ничем, ничем не может ему помочь. Его слезы жгут ее пальцы, когда она стирает их со щеки и судорожно вздыхает, подавляя страх, резанувший изнутри по старым шрамам.
- Мне жаль, но я не ваша мать, - шепчет Кейтлин. - Мне очень, очень, очень жаль.
Ее пальцы мягко скользят по его спутанным волосам, по лбу, очерчивают линию брови, сбегают вниз по скуле и соскальзывают с подбородка. Он нашел не того человека. Он - бедный потерявшийся безумец. Такой же, как и она когда-то, когда искала что-то в забытьи, не понимая, где она и что с ней. Ее спас Голд. Кто спасет его?..
Не Кейтлин, нет. Сожаление сдавливает ей грудь, мешая дышать.
- Мне надо идти, - она делает шаг назад, разрывая прикосновение. - Вы ошиблись. Я ничего не могу для вас сделать, Януш. Простите.

+1

13

Мне жаль, но я не Ваша мать. Так она сказала? Януш вздрагивает от удара хлыста и тихого, издевательского смеха Марлы.
- Неужели ты думал, что она все вспомнит, стоит тебе только заикнуться? – говорит Марла, и ее пальцы следуют за пальцами матери, повторяют их путь. – Это все, конечно, очень мило, Виктор, но ты же понимаешь... Этого недостаточно.
Да, Марла, я понимаю. Я сделаю так, чтобы она вспомнила.
Рука матери соскальзывает с подбородка, прикосновение разрывается, как цепь. Цепь, удерживающая готовую накинуться собаку. Януш протягивает руку, быстро, пока она не ушла, ловит Кейтлин за руку, притягивает ближе к себе. Теперь уже он касается ее щеки, удерживая.
- Нет... – шепчет он, облизывая высушенные огнем отчаяния губы. – Нет. Ты никуда не пойдешь, пока не вспомнишь. Ты должна вспомнить.
Теперь ему больше не хочется плакать. Лишь глаза немного щипет, в горле сухо, как в пустыне, а кожу щек стягивает. Это все, что осталось от слез. Теперь Януш полон решимости,
- Нет, нет, я не ошибся, - продолжает бормотать он, отступает назад, увлекая ее за собой. – Я помогу тебе вспомнить, мама, не волнуйся. Ты все вспомнишь, и мы всегда будем вместе, всегда вместе...
Он опускается на диван, он тянет ее на свои колени, обнимает одной рукой за плечи. Другой – держит запястья, чтобы она не вырвалась.
Сейчас, когда она не помнит, Марла, она может убежать. Нельзя, чтобы она убежала.
- Помнишь, мама, наш дом? – Теперь он переходит на польский. Он смотрит матери в глаза с непередаваемой безумной нежностью.  – Наш небольшой, двухэтажный домик с желтой черепицей на крыше и прекрасным садом?
Он почти прижимается лбом к ее лбу.
- Отец всегда говорил, что ты рядом и что, если я скажу тебе что-нибудь, ты обязательно услышишь, - Родной язык так непривычно чувствуется во рту после немецкого или английского, так чуждо. – Помнишь, как я говорил с тобой, мама?
А затем ни с того ни с сего он вновь переходит на английский.
- Больно ли умирать, мама? – спрашивает Януш и, сам не замечая того, сильнее стискивает ее запястья.

+1

14

Страх, наконец, получает волю, поднимается неконтролируемым шквалом, набрасывает на горло петлю и сжимает, сжимает, лишая способности дышать. Напряжение сковывает все тело; нежелание приближаться, касаться этого человека будто бы строит между ними стену, которую Януш разбивает не глядя, когда тянет ее к себе. Против ее воли, наперекор намерениям уйти, и только сейчас Кейтлин ясно понимает, что попала в западню. Ее способность к сопереживанию снова сыграла с ней злую шутку - она доверчиво пошла за безумцем и поплатилась за это.
Она вздрагивает, когда пальцы, вмиг ставшие слишком чужими, касаются ее щеки. Вздрагивает еще раз, когда Януш тянет ее за собой, усаживает себе на колени и почти обнимает, оказывается так близко, как никогда прежде. А потом... Господи, этот странный язык, которого она не понимает, пугает ее еще больше.
Кейтлин дрожит в его руках, на его коленях. Всматривается в него, пытаясь понять, как найти лазейку, чтобы вновь обрести свободу. Беспомощно тянет к себе руки в надежде высвободить запястья, но все бесполезно. Зачем, зачем она пошла с ним? Что за демон безрассудства толкнул ее?..
- Я. Не. Ваша. Мать, - как можно тверже шепчет Кейтлин, но голос ее дрожит, осекается, звучит беспомощно и жалко. - Прошу, отпустите меня, прошу вас, просто дайте мне уйти...
Его слова будто пощечины, будто удары хлыста, и спина вспыхивает фантомной болью. Болью вспыхивают и запястья тоже. С ее губ срывается едва слышный стон, и Кейтлин невольно дергается в тисках его рук и слов, но, кажется, лишь еще больше запутывается.
От движения палантин падает с плеч, открывая спину с краями шрамов, стекающих блестящими бороздами под платье, но Кейтлин это уже не так важно. Это - прошлое, сны-кошмары, память. Настоящее в тысячу раз страшнее. Настоящее, в котором незнакомый молодой мужчина с безумным взглядом говорит на странном языке и стискивает ей руки.
- Я не понимаю...
Она отшатывается как от удара, когда Януш вдруг снова переходит на английский, и вскидывает на него взгляд, с котором жалость мешается со страхом. И почему-то ей кажется, что он знает, о чем спрашивает. Знает про тот день... те дни... которые перевернули ей душу и никогда не смогут забыться. Наверное, она умерла тогда. Наверное, Януш видит ее насквозь... хотя и думает, что видит кого-то другого.
- Больно, - чуть слышно говорит Кейтлин вмиг пересохшими губами, взгляд ее на несколько мгновений будто подергивается кровавой пеленой, за которой осталось ее безумие. Но наваждение спадает так же быстро, как и появляется, и в руках Януша, в его власти, снова лишь перепуганная и ничего не понимающая женщина. - Януш, позвольте мне уйти. Отпустите, прошу вас. Меня ждут, меня будут искать...

+2

15

Опять она это говорит. Повторяет, будто заклинание. Но Януш видит, что лед уже начинает трескаться. Она отвечает на его вопрос, и безумец улыбается, в который раз облизывая губы.
- Вот, видишь, ты уже начинаешь вспоминать, - шепчет он нежно, склоняется к ее шее и по-детски доверчиво тыкается в нее носом. – Прости, мама. Прости, что убил тебя тогда.
Марла молчит, но Януш чувствует ее насмешливый взгляд на своей спине, будто зуд, не может понять, почему ей так весело, не может понять, в чем подвох.
- Но не бойся, мама, - продолжает он все еще на английском. В голове все так путается, и теперь он сам не может понять, какой язык для него родной, на каком языке ему нужно сейчас говорить. - Я больше не причиню тебе боли. Теперь моя очередь заботиться о тебе, верно, мама?
Он чуть отстраняется, не выпуская ее из своих объятий, чтобы взглянуть ей в глаза и улыбнуться. Безумно счастливой улыбкой.
- Мне еще столько нужно тебе рассказать, - продолжает он, покачиваясь с ней из стороны в сторону, будто убаюкивая. – Надо успеть до того, как нас найдут. Хочешь, я спою тебе колыбельную, мама? Ту, которую вместо тебя отец пел мне.
Он не ждет согласия, он сразу начинает мурчать мелодию, глядя Кейтлин прямо в глаза.
Она вспомнит, Марла, она обязательно вспомнит.
- Lecz straszny los, - Сейчас он помнит лишь один этот куплет, слова остальных похитила Марла, - okrutna śmieć w udziale im przypadła: króla zjadł pies, pazia zjadł kot, królewnę myszka zjadła.
Он замолкает, и в его взгляде появляется растерянность.
- Мне неловко просить, но... мама, спой мне ее хотя бы один раз, - смущенно просит он, даже голос делает ниже. – Знаю, я уже не ребенок, но... пожалуйста...
У нее красивый голос, Марла. Такой, какой должен быть у матери.
- Пожалуйста, - повторяет он уже громче и настойчивее, даже с улыбкой. – Ты ведь помнишь слова? Ничего страшного, даже если не помнишь. Повторяй за мной. Lecz straszny los...

+1

16

И снова удар - невидимый, фантомный. Кейтлин набирает в грудь воздух и не может выдохнуть, слова Януша стучат в ее голове участившимся пульсом. Убил? Он убил свою мать?.. Горло перехватывает судорогой, невозможно ни избавиться от разрывающего легкие воздуха, ни ответить. Да и слов нет, они рассыпаются прахом еще до того, как успевают добраться до языка, и першат в онемевшем горле.
Кейтлин поднимает помертвевший взгляд на Януша, пытается отделить правду в его словах от безумного бреда. Что произошло с тобой, бедный юноша? Что ты видишь через ломаное кривое зеркало, осколки которого запорошили твои глаза? Чем кровоточит твоя душа? ...Чьи мертвые невидимые пальцы играют твоими мыслями? Чей смех из мира призраков венчает твое одиночество?..
"Не причиняйте мне боли, пожалуйста," - без слов просит Кейтлин одним только взглядом. Но отчего-то ей кажется, что боль - далеко не самое страшное. Боль - это просто страдания тела. Боль это раны, которые не выдержат течения времени и умрут, превратившись в собственные могилы, насыпи из утолщившейся кожи на теле. А то, чем опасен Януш, распускается кровавыми крыльями у нее на спине, врастает в самую душу острыми когтями и скалится, пугая чем-то невидимым. Чем-то, чего Кейтлин не в силах разглядеть, но что вполне реально, пусть и скрыто от нее, и готово воспользоваться своим преимуществом. Только медлит, выжидая и наслаждаясь ее разрастающимся страхом.
Снова этот странный язык, в котором она даже не может разобрать границ слов. Снова Януш отчего-то считает, что она должна его понять. Усилием воли Кейтлин подавляет в себе приступ паники, усилием легких выдыхает, наконец, воздух сквозь сжатое незримой рукой горло. Надо успокоиться, надо... пойти у него на поводу. Голос разума он не слышит, значит - пусть подумает, что она готова ему подчиниться. Пусть его бдительность прикроет глаза, и...
Что "и", она не могла определить, но страх подгонял в спину, на которой проступали рисунки прошлого.
Его улыбка точно пощечина.
Кейтлин натужно сглатывает, губы ее начинают дрожать, когда она, пытаясь расслабиться, пытаясь дать безумцу понять, что вовсе не обязательно держать ее крепко, старается повторить, нещадно коверкая незнакомые слова и непривычные звуки, сбиваясь и едва попадая в несложный мотив.
- Леч... Лечш страш нил-лос... орут... окрут нас-смич...
А потом, не в силах больше выносить это, резко и сильно дергается в его руках, пытаясь высвободиться. Ударяет каблуком по его ноге, рвется прочь и задевает стул, который с грохотом валится на пол.

Отредактировано Cathleen Foster (18-09-2015 11:22:31)

+2

17

У нее действительно очень красивый голос, Марла.
Януш закрывает глаза, жадно вслушиваясь в дрожащие слова. Он чувствует их кожей, чувствует, как они окутывают его, словно большое теплое одеяло, прячут его от холода жестокого мира. И все равно, что звуки немного отличаются от тех, что должны быть. Януш сейчас не слышит этого.
Но этому длиться было недолго. Те, кого мы любим, слишком хорошо знают, когда нужно ударить.
От неожиданности Януш вскрикивает, разжимает пальцы. Распахивает глаза, недоумевающе и как-то немного обиженно глядя на мать. Марла заливисто смеется, и этот смех царапает изнутри грудную клетку.
- Зачем ты так?.. – спрашивает Януш, поднимаясь с дивана и, немного прихрамывая, подошел к стулу, чтобы его поднять. Он не пытался снова приблизиться к Кейтлин, лишь поглядывал на нее. От волнения голос его громок. – Неужели... неужели тебе неприятно?
Он останавливается в нескольких шагах от нее.
- Я не понимаю, ведь я был очень нежен и... – бормочет он себе под нос, опуская взгляд в пол. Марла все смеется, не прекращая, колотится в его груди, как припадочная. – Я не сделал ничего, что бы могло быть неприятно...
Он замолкает. Осознание приходит к нему, и он поднимает взгляд, смотрит на Кейтлин с безумной решительностью.
- Я понял, мама, я все понял, - говорит он жестко, но спокойно. – Эта жизнь... Эта жизнь не отпускает тебя. Она заставляет тебя бояться меня, велит убегать. Она не хочет, чтобы ты вспоминала, потому что тогда она исчезнет. Но не волнуйся, мама. Я помогу тебе вспомнить.
Он делает к ней шаг.
- Не бойся, никто ничего не узнает, никто ничего не услышит. Хозяйка уехала, а стены здесь толстые, очень толстые, больше никто ничего не услышит...
Еще один.
- Не бойся меня, мама, прошу тебя.
Он протягивает к ней руку.
- Я хочу только, чтобы ты вспомнила.
Он снова улыбается.
- В этом нет ничего страшного, мама. Поверь мне.

+1

18

В его глазах столько растерянности, обиды, что Кейтлин чувствует, как стыд неприятным жаром разливается в груди, опаляет лицо. Он болен, болен, а она... она всего лишь пытается оказаться в безопасности, всего лишь боится за себя, всего лишь хочет обрести хоть какой-то контроль над происходящим, чтобы не было... так...
Она судорожно вдыхает, едва не всхлипывает, и шрамы на спине болезненно вспыхивают.
...так похоже на прошлое. Когда она ничего не могла сделать, полностью беспомощная перед адом, разверзшимся прямо у нее перед глазами. Тогда отец бил ее, вспарывал реальность розгами, и ее разум отказался воспринимать действительность. Она не помнит, что было дальше. Сейчас действительность вспарывают слова. "Мама, вспомни, мама"... На короткий миг ей кажется, что в те дни, пока она блуждала в беспамятстве, что-то произошло, и сейчас этот молодой мужчина зовет ее обратно - вспомнить. Она отгоняет это ощущение, понимая его абсурдность, но в то же время опасаясь, что ее расшатанный разум, уже не перенесший ужаса происходящего однажды, подведет ее снова. Найдет ли ее Голд? Спасет ли ее Голд?..
- Простите меня, - шепчет Кейтлин, отступая, пытаясь сохранять между собой и Янушем максимальное расстояние. - Простите. Я не хотела делать вам больно.
Ни ударом ноги, ни ударами слов. Если бы только можно было иначе, по-другому. Если бы только было можно...
Она отшатывается от его руки, вжимается в стену, отмахивается от его слов как от роя назойливых мух, не в силах осознать их, понять, принять.
- Отпустите меня, - надежды достучаться до него почти нет, но больше ей нечего сказать. - Отпустите, и я постараюсь помочь вам. Дам денег. Приглашу к вам доктора. Найду... - возможно ли? - ...постараюсь найти. Вашу настоящую мать, если только она еще жива. Вам нужна помощь, Януш.
Действительно нужна. Он не лгал и не запутывал ее. Просто... она не поняла. Просто он и сам не понимает.
Жалость, стыд, страх - волнами, нервный румянец на щеках сменяется нездоровой бледностью.
- Я не она, простите, - слова тяжелые, падают с языка к ногам невидимыми камнями. - Мой муж, маркиз Голд, сможет вам подтвердить. У меня никогда... никогда не было детей.
Кейтлин прикрывается именем любимого как щитом. Кейтлин прикрывается ложью, которую очень легко принять за правду. У нее никогда не было детей. Она никогда не была женой мистера Голда.

+1

19

Кажется, будто его ударяют чем-то тяжелым по голове, хотя это всего лишь слова, срывающиеся с губ матери. Она просит о прощении, но ей не нужно этого делать, потому что прощать ее не за что.
Боль? Януш привык к боли, мама. Тебе не нужно беспокоиться. Возьми меня за руку, не волнуйся, ты не сделаешь этим больнее.
Приглашу к Вам доктора.
Януш вздрагивает, как будто поцелованный плетью. Замирает на месте, глядя на мать. Дышать тяжело, в горле встает ком. К щекам приливает кровь.
- Доктора? - переспрашивает он севшим голосом. А затем внезапно срывается на крик. - Доктора?!
Он приближается к ней быстро, стремительно, своими движениями будто разрывая воздух. Его ладони вжимаются в стену по бокам от ее головы.
- Мне не нужен доктор, мама. Я здоров. Я осознаю себя, осознаю тебя. Просто знаю этот мир лучше, чем многие, - вновь шепчет он, наклоняясь к ней близко-близко.
- Я не сумасшедший, - говорит он.
- Мне не нужен доктор, - повторяет он. - Мне нужна ты, мама.
Он протягивает одну руку к ее щеке, почти касается ее кожи, но все же не дотрагивается. Убирает руку.
- Зачем ты обманываешь меня, мама? - спрашивает Януш немного устало. - Я знаю, что ты никогда не была обручена с этим человеком. А дети... Да, в новой жизни их у тебя нет, но ведь есть еще и прошлая. Пожалуй, так даже лучше. Ты не умрешь при родах, как сделала это тогда.
Януш опускает голову, утыкается носом в ее шею. Его мама такая теплая, у нее нежная кожа. Зачем ей его отталкивать?
- Ничего, скоро мы разрушим оковы, связывающие тебя с этой жизнью, и восстановим прошлое. Этот человек уже наверняка прочитал мое письмо, он должен скоро прийти. Ты снова будешь со мной. Быть может... Быть может, даже вернется отец.
Он целует ее шею, словно кожа - хрустальная. Полный нежности и бережности поцелуй, полный сыновней любви.
- Я не сумасшедший, - вновь повторяет Януш, шепчет едва разборчиво, кончиком носа ведя по коже к плечу. - Не сумасшедший. Мне не нужен доктор. Не нужен доктор...

+1

20

Крик взрывает пространство как удар хлыста. Кейтлин хочет закрыть глаза, зажмуриться, сжаться, исчезнуть, но лишь вздрагивает, не спуская взгляда с безумца. Видеть - страшно. Не видеть - еще страшнее. Она вздрагивает сильнее, оказываясь в ловушке у стены между его рук, бросает на них короткие взгляды, словно бы вновь и вновь выискивая возможность сбежать, но раз за разом убеждаясь, что это невозможно. Все пути назад были отрезаны тогда, когда она отправилась за ним, доверившись собственному стремлению помочь и его неведомому горю.
Януш близко, так близко, что она чувствует запах его кожи, почти ощущает аромат его безумия. Оно пахнет чем-то тошнотно-острым и почему-то кровью. Как те раны на ее спине, что заживали так долго, а теперь Кейтлин едва вспоминает про них, поскольку кое-что куда более страшное - рядом, так близко, что она задыхается от недвижимой тяжести воздуха.
Она напрягается всем телом, невольно стискивает руки в кулаки, когда Януш тянется пальцами к ее лицу. А в следующий миг раскрывает глаза еще шире и вообще перестает дышать. Откуда он знает? Про Голда - откуда? Он следил за ней? Он выискивал ее? Эта их встреча была не случайностью? За ней охотились, целенаправленно искали ее, именно ее?.. А она, как самая последняя дурочка, послушно отправилась за этим человеком, поверив его мольбе о помощи, поверив на слово? Острое чувство стыда и негодования захлестывает с головой. Как же так... Снова в ловушке, снова попалась, ни о чем не подозревая, как тогда в Англии, с отцом.

От близости Януша ее бьет дрожь, но в его невольном насилии над ней такая безумная и отчего-то трогательная беззащитность, что она поднимает руку, готовясь снова дать отпор и бороться до последнего, но так и держит ее на весу, не находя в себе сил оттолкнуть его или снова ударить. Губы Януша жгут ей кожу, а сердце ее бьется где-то в горле, ополоумевшее от напряжения и страха.
- Письмо?.. - Кейтлин нервно дрожит под его прикосновениями. - Алану? Он должен прийти сюда? Зачем?...
Она не знает, что и думать, не понимает, теряется в его безумии. Если ему была нужна Кейтлин - к чему звать сюда Голда? Но все вопросы рушатся карточным домиком, не получив ответов - во всем этом нет ни капли истинного смысла. И все-таки в его ласке, в движениях столько нежности, что Кейтлин опять словно бы верит ему, и почти ненавидит себя за это. Что бы ни было - этот несчастный человек, похоже, действительно видит в ней свою мать.
- Хорошо, хорошо... Никаких врачей, - а дальше с губ слетает то, что говорить она не собиралась вовсе. - Мне так вас жаль, Януш...

Отредактировано Cathleen Foster (23-11-2015 21:44:09)

+1

21

Януш отстраняется, чтобы взглянуть матери в глаза. У неё такой нежный, такой испуганный взгляд. Она боится его. Она ещё не до конца вспомнила. Но даже сейчас Януш видит, что семя воспоминаний, так заботливо посаженное им, начинает пускать в ней корни. Разве стала бы ещё какая-нибудь другая женщина смотреть с такой жалостью на мужчину, насильно удерживающего её в своём доме?
- На сумасшедшего - вполне, - посмеивается Марла, но Януш её не слушает, отмахивается почти машинально, как от назойливой мухи.
- Все в порядке, мама, - он улыбается, берет её за руку, чтобы отвести обратно на диван, мягко, но в то же время не оставляя иного выбора, заставляет снова опуститься на мягкие подушки. - Теперь, когда я тебя встретил, все в порядке.
Он сжимает её пальцы, подносит руку к своей щеке, выпрашивая любви, нежного прикосновения. Дрожь пробегает по телу, как электрический импульс. Дрожь желания, так долго вынашиваемого в сердце, что Януш уже свыкся с болью, которую оно приносило. Но сейчас, почувствовав, что совсем скоро оно осуществиться, почувствовав, как боль слабеет, он осознал, какой же сильной она была.
- Не беспокойся ни о чем, - шепчет он полные нежности слова, глядя на её лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. Да, она такая, какой он всегда её себе представлял. Как чудесный цветок, как хрустальная статуэтка рук истинного мастера. - Я просто восстановлю справедливость. И мы всегда, всегда будем вместе с этого дня.
Он опускается на пол рядом с ней, кладёт голову ей на колени, наконец, отпустив её руку. Марла шепчет ему на ухо, Марла убеждает его, что мама уже не попытается сбежать, что она останется с ним хотя бы из жалости, останется. А Януш шепчет сам себе, беззвучно шевелит губами:
-...потому что она заботится обо мне, потому что она любит меня. Да, мама любит меня.
Она не позовёт докторов. Она не наденет на него смирительную рубашку. Она не отправит его в Бедлам. Не будет цепей и злых санитаров. Будут только заботливые прикосновения к волосам, мелодия, знакомая с детства, про короля, принцессу и пажа. Будет так, как должно было быть.
- Да, я просто восстанавливаю справедливость, - продолжает шептать Януш. - Исправляю божественную ошибку.

Отредактировано Janusz Orlowski (27-11-2015 16:38:53)

+1

22

Голд чувствует, как холодеют пальцы, сжимающие письмо. Письмо принес мальчишка-посыльный и даже не мог сказать, кто ему его дал. Маркиз чувствовал, как внутри огромной волной поднимается страх и ненависть, как холодные руки наливаются силой, способной все вокруг уничтожить. Раньше Голд часто получал письма с угрозами, настолько часто, что однажды даже перестал их читать, но переезд в Австрию все изменил, письма прекратили поступать бурным потоком, да и никогда Голд не встречал таких писем. Писавшему были не нужны ни деньги, ни признание, и Голд окончательно перестал что-либо понимал. Адрес, указанный в записке, был ему не знаком, и Алан даже приблизительно не представлял, где это. Но это было не важно. Важно было лишь одно: Кейтлин у него! И Голд был способен, кажется, задушить собственными руками того, кто посмел хоть пальцем тронуть его Кет.

Голд на ходу накинул на плечи зимнее пальто, хотя, казалось, что оно ему было не нужно, все внутри полыхало огнем. Трость яростно стучала по паркету, то и дело оставляя выбоины на напольном покрытии, Голд практически бежал, если бы не больная нога он действительно бежал. Кучер получил адрес и ничем не высказал свое удивление и повел лошадей по указанному адресу.
- Быстрее! – яростно крикнул Голд из экипажа, с силой ударяя тростью в стенку кареты, за которой находился кучер. Лошади понеслись в галоп, отчего карету трясло и шатало, и казалось, что она вот-вот перевернется, но Голду было все равно. На виске яростно билась жилка. Никогда в жизни ему не было так страшно за Кет, только когда она не вернулась от отца, и те воспоминания лишь сильнее будоражили страх в маркизе. Он не должен был допустить повторения истории. Не должен был отпускать Фостер одну. Никуда. Никогда! Лошадь с диким ржанием остановились у дверей, карета сильно дернулась и замерла. Кучер только собирался открыть перед маркизом дверь, как Голд сам чуть ли не выбил ее резким движение руки. Маркиз необычайно прытко выбрался из кареты и быстро двинулся к дверям. Маленькая квартирка встречает его неприветливо, а картина, что он застает заставляет его онеметь на мгновение. На коленях Кейтлин, его Кейтлин, лежит голова чужого мужчины, но это рождает в Голде не ревность. А страх. А вслед за страхом приходит оглушительная ярость. В два шага он достигает Кейтлин и ее похитителя, и резким движением вздергивает мужчину на ноги, оттесняя его от девушки. Голд загораживает Кейтлин спиной, в атакующем жесте выставляя перед собой трость, в которой скрывается кинжал. Он еще никогда не пригождался Голду, но сегодня маркиз готов пустить его в дело, если придется.
- Я прибыл, - замечает Голд, не сводя взгляда с похитителя. Кажется, он то ли пьян, то ли безумен.

+2

23

Наверное, ей в каком-то смысле повезло. Этот едва осознающий реальность безумец, похоже, искренне убежден, что она для него - близкий человек. А потому и говорит, и прикасается с такой нежностью, с трогательной заботой даже. И если взглянуть на них со стороны - то вполне можно поверить, что они... нет, не мать и сын, конечно. Но брат и сестра или еще какие-нибудь родственники. Если бы только не огонь безумия в его глазах, если бы не застывшие льдинками слезы - в ее.
У Кейтлин нет выбора, она снова послушно идет следом, а страх за себя тесно переплетается с беспокойством за Голда, который должен получить какое-то письмо, про которое Януш так и не дал пояснений. Пальцы гладят его щеку - машинально, бездумно, просто потому, что в ней слишком много сочувствия и доброты, а все мысли заняты Голдом. Ей безумно хочется, чтобы он приехал и завершил ее кошмар так, как только он умеет, вырвал ее из этого странного настоящего. Ей безумно хочется, чтобы он не получал это письмо, ничего не знал и не появлялся тут, потому что каким-то шестым чувством Кейтлин чувствует опасность и боится за Голда гораздо больше, чем за себя.
Голова Януша тяжестью, будто камнем, давит на ее колени, а сердце у нее стучит быстро-быстро в тревожном ожидании. Быть может... она чуть приласкает его и он уснет. А потом она сбежит. Успеет раньше, чем появится Алан. И... лучше не думать о том, что они разминутся.
Ее дрожащие пальцы нерешительно касаются волос Януша. Идеальная сцена спокойствия.

Все меняется за несколько секунд. Кэт коротко вскрикивает от радости, к которой примешивается изрядная доля беспокойства, когда между ней и Янушем появляется преграда - маркиз Голд не заставил себя долго ждать. Он пришел, он снова спасает ее, только на сей раз - успевает к самому разгару безумия. Когда ее бил отец, никто и не подумал заранее выслать об этом письмо.
В нем пылает негодование, и Кейтлин чувствует сейчас в Голде именно того человека, к которому когда-то пришла вместе с отцом просить денег. Будто и не было долгих лет, когда она учила его быть добрым, открывала в нем глубины его же собственных положительных черт, ласками убирала его злость, будто смывала грязь с лица и всего облика. Кейтлин кладет пальцы на предплечье той руки, в которой он угрожающе держит трость, и чуть сжимает их, не столько удерживая его руку, сколько благодаря. За то, что он здесь, рядом, готов ее защитить и все так же надежен, как и прежде. Ей хочется обнять его - вот так, со спины, прикрыть глаза и уткнуться носом в основание его шеи, вдыхая родной запах, - но сейчас не лучший для этого момент.
- Януш, отпустите нас, - она с болью смотрит на безумца, чьи глаза горят сквозь завесу из спутанных волос, упавших на лицо. - Прошу вас, мы просто уйдем.

+1

24

Несколько секунд – ровно столько Януш чувствует полнейшее умиротворение. Нежные руки матери касаются его волос, и он почти засыпает. Даже не слышит шагов Голда. Пробуждение от покоя тем неприятнее, чем неожиданнее.
Януш на секунду теряется, глядя на Голда, словно не понимает, что он тут забыл. Марла помогает ему вспомнить, обнажая шрамы.
- Это тот человек, который незаслуженно занял место отца, Виктор, - шепчет она ему на ухо, ее дыхание такое горячие, проникает щупальцами в мозг. – Ты ведь сам его пригласил. Помнишь, милый?
Точно. Мистер Голд. Этот коварнейший, этот подлейший из людей, разлучающий сыновей с матерями. Гнуснейший, отвратительнейший.
Януш улыбается, широко и безумно, глядя прямо Голду в глаза. Марла, словно свечу, зажигает его взгляд ненавистью.
Он сделает свой последний вдох сегодня. Он будет страдать, корчиться от боли, корчиться в агонии, лишенный возможности закричать – мы все же не можем слишком шуметь. Это я тебе обещаю, Марла. Сегодня для него отличный день, чтобы умереть.
Голос матери пробивается сквозь ледяную стену безумия. Януш смотрит на нее, и вся ненависть исчезает, уступив место нежности и любви. Он даже хочет протянуть к ней руку, но мешает этот отвратительный мистер Голд с его тростью. Улыбка кривит губы куда более дружелюбно, уже не напоминает хищний оскал.
- Тише, мама, не бойся. Я сделаю все быстро, и тогда мы сможем быть вместе, - говорит Януш так мягко, как только может.
Конечно, она беспокоится за него. Конечно, она думает, что Голд слишком жесток, слишком силен для него, что он может покалечить Януша. О чем же ей еще думать? Конечно, не заботиться о Голде. Не сейчас, когда она гладила его волосы. Не сейчас, когда она начала вспоминать.
Его голос становится резким, звенит льдинками неприязни, когда он обращается к Голду.
- А Вы весьма пунктуальны, маркиз, - последнее слово пестрит издевкой. – Скажите, Вы же всерьез не полагаете, что меня может остановить Ваша... хлипкая палочка?
Возможно, в ней скрыто какое-то оружие, как это обычно бывает с более сообразительными и более осторожными представителями аристократии. Возможно, это просто обычная палка. Януша это не волнует. Он слишком уверен в собственных силах, чтобы бояться получить ранение от рук мистера Голда.
Он хочет поскорее оказаться в объятиях матери, а потому сразу же, без какого-либо предупреждения, кидается на маркиза. Он метит кулаком Голду в солнечное сплетение, рывком обходя трость и вместе с тем закрываясь от нее предплечьем на случай, если Голд все же успеет нанести удар.
Не волнуйся, мама. Скоро все закончится.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Шагни навстречу и обними, поцелуй кровавую пасть!