Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » For the fallen are the virtuous among us


For the fallen are the virtuous among us

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

● Название эпизода: For the fallen are the virtuous among us/Среди нас падшие считаются праведниками.
● Место и время действия: Вена, Бургтеатр, позже - безлюдная улица; 15 ноября 1781 года, поздний вечер.
● Участники: Vincent Keller, Silvan Zweig, Maximilian Menke (появится ближе к концу).
● Синопсис: "Мальчик мой, помогай тем, кому плохо и грустно" - говорила когда-то мама маленькому Сильвану. Сказала бы она это снова, увидев нуждающегося в лице Винсента? Скорее закрыла бы сыну глаза и увела подальше от "подозрительного типа". Но, в конце концов, "мальчик" никогда не отличался здравомыслием.

Отредактировано Silvan Zweig (07-05-2015 12:28:12)

0

2

Келлеру не было плохо и грустно. Ему было просто отвратительно. Он устал от всего: от одних и тех же лиц, зазывающих его в трактир, от Сильвана, который пытался подкалывать его, от бессмысленной работы, от того, что ему приходится видеть Анну фон Рихтер, но она даже не смотрит на него. Избегает его.
Келлер стиснул зубы, когда оказался на улице перед театром. Остановился на секунду, потому что не знал, идти ли ему домой или в кабак. В последнем случае он бы проснулся где-нибудь в канаве, повезет, если с распоротой бочиной. Все, что угодно, лишь бы перестать постоянно думать о том, какой ты неудачник. Винсент взглянул в небо. Уже совсем стемнело, одни звезды и луна.
Не он ли всегда говорил, что любви не существует? Это так легко, конечно, когда нет женщины, врывающейся в твои мысли, как варвары в беззащитную деревню, разносящей все в твоей голове из пушки своих взглядов, а потом исчезающей, оставляющей одно лишь пепелище там, где раньше гуляли милые барашки и резвились дети. «Спасибо, Кристиан, - выдохнул он, опуская взгляд в землю. – Без тебя я бы так и не осознал, насколько все плохо». Вот уже почти месяц прошел с тех пор, как он говорил с флейтистом. «Ты любил, Винсент?..» Да, черт возьми, вот, посмотри, чем это обернулось! Сейчас Келлер бы полмира отдал за то, чтобы вернуть себе былое спокойствие. Как он тогда думал? «Я просто хочу ее себе, это пройдет, это все ерунда, найду еще одну такую, даже, может быть, лучше». Если он и нашел что-то, то только головную боль и занозу то ли в заднице, то ли в сердце.
Пытаясь больше не отдавать себя на растерзание мыслям, Винсент медленным шагом направился в сторону своего дома. Напиваться до беспамятства не хотелось.

Отредактировано Vincent Keller (07-05-2015 07:44:58)

+2

3

Шел второй месяц пребывания сербского художника в Бургтеатре и стоило признать, что дела становились все лучше и лучше. Первое время его мало кто принимал всерьез, кто-то пытался вывести со словами "тут тебе не цирк, мальчик, иди поиграй еще где-нибудь", кто-то не замечал его присутствия или даже намеренно игнорировал. Признаться, он был бы очень рад, если бы один конкретный человек, имя которого не хотелось лишний раз упоминать (а то ведь явится еще, помяни черта), игнорировал его так же, как и многие в этом здании. Однако этот таинственный некто не оставлял ему ни малейшего шанса забыть о своем существовании, постоянно напоминая о нем тычками в бок, шлепками по пятой точке, издевательскими гримасами и порой двусмысленными угрозами. Сильван тоже в долгу не оставался, ведь ступив на тропу войны, оглядываться уже как-то не по-мужски, да и, если быть совсем уж откровенным, это было порой даже забавно. Келлер был единственным человеком, которого мальчик хоть немного знал в этом большом городе. Их абсолютно точно нельзя было назвать друзьями, но и врагами они не были, если быть честным. Цвейг до сих пор не мог придумать описания этим непонятным отношениям, да и не особенно хотел.
Постепенно люди в театре начали отвечать ему, некоторые с улыбкой здоровались утром, но одна деталь не менялась с течением времени - их перепалки с Келлером. И поэтому теперь, видя как мужчина уже который день ведет себя слишком тихо и странно, художник насторожился. Сначала серб свято верил в то, что Винсент явно замышляет что-то, а иначе с чего бы ему вдруг так присмиреть, а потому юноша привел в действие свой план с кодовым названием "доведи-его-до-ручки". Очевидно, что в порыве эмоций он бы точно проболтался. С упрямством и усердием пожилого монаха, Цвейг начал методично выводить из себя старшего коллегу, постоянно "случайно" задевая его, язвительно отшучиваясь по поводу и без него, однако это не возымело эффекта и вот тогда мальчик уже всерьез озадачился. Сильван продолжил попытки, но теперь уже скорее желая расшевелить мужчину, который с каждым днем становился все угрюмее и мрачнее. Винсент же на все колкости лишь кидал хмурый взгляд, иногда сопровождаемый тихим "отвали, мелочь", после чего разворачивался и уходил. В это сложно было поверить и невозможно было признать вслух, но... художник скучал по их перепалкам и маленьким гадостям в адрес друг друга.
Сложно было объяснить, какой черт его дернул и зачем он это сделал, но каким-то образом этим вечером Сильван собрался побыстрее, чтобы не упустить время и, увидев Келлера затаился за дверью гримерки, после чего аккуратно двинулся за ним. Вместе, один за другим они вышли на улицу. Не понимая, хочет ли он поговорить или проследить, все ли будет с мужчиной в порядке, Сильван не решался показаться на глаза. Он не знал, что можно было бы сказать, как начать разговор. Он даже не знал, хочет ли его начинать, если уж на то пошло. А потому, как только "заклятый друг" пошел прочь от театра, вглубь темных улиц, юноша, решительно игнорируя сигналы интуиции, тихо пошел следом.
Казалось, чем дальше они отходили от театра, тем плотнее становилась окружающая их тьма. Серб двигался бесшумно, словно кот, сжав уже замерзшими пальцами кожаный ремень своей рабочей сумки и напряженно вглядываясь в спину Келлера. Стоит ли подойти? А если и стоит, что смысла от этого? Он Винсенту никто и в лучшем случае отделается издевкой, а в худшем... А вот картина худшего развития событий заставила художника немного увеличить расстояние между ними. В конце концов, ему точно не хотелось попасться случайно. Кто знал, на что способен этот волчара в дурном расположении духа.

+1

4

Винс довольно долго не слышал шагов маленького сербского художника, но, когда услышал, сердце его (которое у него, как выяснилось,  все-таки было) дрогнуло. Вдруг это Анна решила наконец с ним поговорить?.. Надежда загорелась слабым огоньком где-то в грудной клетке, принося боль. Келлер остановился и обернулся, чувствуя, как все внутри замирает.
Нет, это не Анна. Это серб, этот чертов серб, который кружил вокруг него назойливой мухой. Винс угрюмо глянул на Сильвана. Отчего-то стало ужасно противно. Огонек надежды превратился в едкую жижу омерзения. Как глупо было расчитывать на то, что Рихтер удостоит его своим присутствием, тем более разговором! Да ему плевать, абсолютно плевать на то, хочет она с ним поговорить или нет.
«Чего тебе?» - хотел спросить Келлер, но лишь фыркнул и, отвернувшись, продолжил путь. Какой смысл быть грубым с этим мальчишкой? Какой смысл разговаривать с ним вообще? Винсента абсолютно не волновало, зачем Сильван решил его преследовать. Очередной розыгрыш, возможно? Черт с ним. Пусть развлекается, пока может. Пока не встретит чертову женщину, которая решит, что неплохо бы все его внутренности перетормошить и перемешать, чтобы тошнило от одной мысли о постели с другой, чтобы тошнило от расстояния пускай даже вытянутой руки между ними. Чтобы потом не говорить ни слова, заставляя исходить агонией.
Келлер скривил губы. Раньше он даже слов такого не знал: «душевные страдания». Сейчас же он явственно ощущал у себя наличие души. Так же явственно, как то, что в ней не хватало солидного куска, который своими ухоженными белыми ручонками выдрала Анна фон Рихтер. С какой-то нездоровой тоской Винсент почувствовал в себе потребность поговорить хоть с кем-нибудь и даже замедлился, чтобы серб смог его нагнать. Если серб, конечно, решился и дальше следовать за ним.
- Решил прогуляться до бабушки, Красная шапочка? – слова прозвучали бы насмешливо, если бы не были такими безжизненными. – Вынужден разочаровать, идешь прямиком к волку.
Он даже щелкнул зубами, но не смог заставить себя усмехнуться и опустил взгляд в землю, мрачно разглядывая камни.

+1

5

Если шаги Келлера разносились тихим эхом по подворотне, то местонахождение юного художника могла выдать разве что его тень, поэтому когда мужчина замер и начал оборачиваться, Сильван чуть ли не подпрыгнул на месте, лихорадочно вспоминая, куда ему в случае чего бежать. И как только услышал?! Наверное, он бы действительно побежал прочь, стоило их взглядам столкнуться, если бы в глазах Винсента не было этой надежды, растворившейся в разочаровании и боли почти мгновенно. Покрасневшие от холода пальцы серба еще крепче обхватили ремень сумки, а брови упрямо и чуть виновато сдвинулись к переносице. Конечно же, время пути никак не помогло сформировать мало-мальски приличную утешительную речь и Сильван, потерявшись под тяжелым взглядом мужчины, хотел уже было промямлить что-то в свое оправдание, но Келлер лишь досадливо фыркнул и продолжил путь, будто ничего и не было. Расценив этот жест как не агрессивный (что уже утешало), художник наконец-то тихо вдохнул, и аккуратно, все так же бесшумно засеменил следом. Уверенность в том, что пойти следом было правильным решением крепчала с каждой секундой. В конце концов, что это был за вымученный взгляд? Ни дать ни взять побитая собака, а не матерый волк. Мысленно похвалив себя за самоотверженность, Сильван сжал зубы и незаметно прибавил ходу.
Они шли всего-ничего, Келлер явно думал о чем-то своем и мальчик даже подумал, что тот забыл о его присутствии, но тот внезапно сбавил шаг и Цвейг почти возликовал. Вот она - возможность начать задушевный разговор! Впрочем, его благие намерения снова отошли на второй план, стоило только этому невыносимому типу открыть рот.
Сильван с трудом проглотил ком негодования и ядовитого шипящего "А ты ждешь не дождешься, пока тебе вспорют брюхо, я так посмотрю?", глубоко вдохнул и со скучающим видом поравнялся с Винсентом.
- Боюсь-боюсь, - фыркнул он и, все же опустив показное равнодушие, снова вздохнул, кинув лишь слегка обеспокоенный взгляд.
И какие теперь следовало подобрать слова? Дружески хлопнуть по плечу? Руку сломает. Попробовать расшевелить? Уже было, ничего. Замявшись, серб вновь схватился за ремень, как за последнюю надежду, и, набравшись смелости, все-таки заговорил.
- Слушай... Ты в последнее время угрюмый какой-то... - неловко начал он и, спохватившись, замахал руками. - В смысле, ты и обычно угрюмый, но в последнее время что-то совсем сам не свой! То есть, я тебя не так хорошо знаю, но... У тебя все хорошо?
Последние слова вылетели на грани шепота, Сильван затаил дыхание и поджал губы, напряженно застыв. "Ну все, сейчас будет бить." - пронеслась где-то в пустом от страха сознании мысль.

Отредактировано Silvan Zweig (21-08-2015 23:25:46)

+1

6

Удивительно, но, как только Сильван поравнялся с ним, как только откликнулся на его колкость (Винс, пожалуй, ожидал, что он скажет нечто более оригинальное в ответ), говорить стало решительно не о чем. Все слова разлетелись в разные стороны, а желание поговорить с кем-нибудь, зловеще расхохотавшись, убежало, сменившись абсолютной апатией. Апатия длилась ровно до того момента, как Сильван Цвейг открыл рот.
«У тебя все хорошо?» - эти слова резанули ухо скальпелем. Винсент дернулся, как от удара, и остановился, будто вкопанный. Выдох словно кто-то насильно загнал обратно, и дышать стало невыносимо трудно. Келлер поднял взгляд от земли, посмотрел на Сильвана. Взгляд пустой и страшный.
«Даже он заметил, что с тобой что-то не так, приятель. До чего же, должно быть, у тебя кислая рожа. Самому не противно?» - зашептал какой-то внутренний голос, наполняя ядом каждое слово. Сильван, конечно, не мог знать, что почти месяц назад подобный вопрос Винсу задал Крис. «Все же хорошо, разве нет?»
- Тебе какое дело? – глухо рыкнул Винс, сверля Сильвана взглядом. Он чувствовал, как начинает вскипать кровь. Как, раскаляясь добела, к горлу подступает желание крушить и ломать все, что попадется на пути: вещи, кости, судьбы. Сильван Цвейг беспокоится о нем! Сильван Цвейг жалеет его! Одно это было невыносимо.
Ледяной порыв осеннего ветра дохнул в лицо, отрезвляя, и Винсент потупился в землю. Нет, чувство не ушло, но Келлер кое-как сдержался, чтобы сейчас же не накинуться на... заботливого мальчишку.
- Все в порядке, - буркнул Винс, не двигаясь с места. Голос его немножко дрожал от бушевавших в грудной клетке чувств. Если Цвейг будет сейчас настолько неосторожен, что продолжит расспросы, никакой осенний ветер тогда его не спасет от страшного серого волка.

+1

7

Была ли это игра света, приправленная живым воображением художника, или мужчина действительно отшатнулся от вопроса, как от пощечины? В фонарях тускло светились огоньки и от их танца тени собеседников причудливо подрагивали, будто бы тянулись друг к другу за утешением и поддержкой, в то время как их хозяевам были преградой глупые принципы, гордость, страх быть застигнутым в минуту слабости.
От взгляда Келлера по бугоркам позвоночника пробежался табун мурашек, а сердце испуганно, глухо стукнулось в грудной клетке. "Все, приятель, допрыгался", - вот какое послание несло это короткое "тук-тук". Если бы у Сильвана была шерсть, она бы уже вовсю стояла дыбом. Рычание мужчины вырвало из груди рваный выдох и теперь уже серб едва заметно шатнулся назад, но сдержался, не бросившись наутек, как неутомимо подсказывало ему бешеное "тук-тук тук-тук" с нарастающим упрямством бьющее по вискам, отдающееся в кончиках пальцев. Но наваждение схлынуло и ветер, веселыми потоками пронесшийся по подворотне, забрал оскалившуюся маску с лица мужчины с собой, оставив на нем лишь усталость и раздражение, за которыми, словно в тумане, прослеживалась боль.
"Все в порядке", - с явным усилием выдавливает из себя Винсент и лицо мальчика вновь чуть искажается. "Все в порядке", - эхом доносится до Цвейга его же голос, только еще совсем высокий, едва ли не писклявый, как у котенка. Сколько раз он повторял это всем и каждому, кто интересовался, что случилось. Сколько раз он хотел, чтобы хоть кто-нибудь копнул глубже, дал выйти разъедавшей изнутри боли, но все всегда верили. Или притворялись, что верят, потому что им просто было наплевать. Глубоко вздохнув, Сильван чуть встряхнул лохматой головой, прогоняя непрошеные образы из мыслей. Еще один глубокий вдох.
- Не подумай, что это просто жалость, - выпалил он и шагнул вперед, смахнув со слов пыль страха и нерешительности. Это он должен был, просто обязан был сказать твердо и уверенно.
- И не думай, что отделаешься одним заверением в том, что все нормально. Я не хочу высмеять тебя или воспользоваться потом этой ситуацией в свою пользу, - тихо продолжил юноша и сделал еще два коротких шага вперед, осторожных и бесшумных, как всегда. - И я не рассчитываю на твое полное доверие, просто хочу помочь хоть чем-то.
На последних словах уверенность чуть ослабла, теперь они находились всего в шаге друг от друга. Уняв дрожь в пальцах и сделав еще один маленький шажок, художник мягко, аккуратно коснулся плеча Келлера и мысленно взмолился о том, чтобы к утру ему все еще было чем рисовать.

0

8

О чем думает этот мальчишка? Келлер смотрит в темные глаза серба. Он говорит, что это не жалость, но именно это чувство видит Винс в них. Он говорит, что хочет помочь. В самом деле, черт возьми? Если Винс ему скажет, что его заживо съедает чувство любви, то Сильван не рассмеется, не убежит сразу же всем рассказывать, что Винсент Келлер втрескался в какую-то певичку и все время такой понурый ходит, потому что эта певичка ему не дает? Да черта с два. Побежит как миленький. С какой стати ему вообще заботиться о чувствах того, кто постоянно над ним издевался?
Даже если ничего такого он не сделает, он все равно не посмотрит на Винсента, как на равного себе, больше никогда в жизни.
Рука касается плеча. Келлер выдыхает, чувствуя, как что-то звериное застилает сознание. Бешенство. Нет, сильнее. Гнев.
Схватив художника за запястье, с силой сжав пальцы, Винс отталкивает его к стене дома. На улице пусто, только они вдвоем.
- Хочешь помочь, значит? – шипит он ему в лицо, разрушая всякие понятия о личном пространстве. Смотрит глаза в глаза. Так близко, что дыхание – его и мальчишки – вплетается одно в другое. – Думаешь, я сам со всем не справлюсь?
И затем, с шепота срывается на крик:
- Так ты думаешь?!
Рука от запястья змеей метнулась к шее, вдавливая серба затылком в кирпичную кладку. Вторая ухватилась за складки одежды на плече с такой силой, что послышался жалобный треск ниток.
- Может, мне просто не хватает любви, мм, маленький серб? – опять тихо, почти что сюсюкающим голосом. – Скажем, заботливого прикосновения. Ласки. Как думаешь, сможешь мне с этим помочь, Сильван?
Винсент даже не задумывается о том, что называет его сейчас по имени. Ему хочется сделать так, чтобы Сильван больше никогда даже не задумывался о том, чтобы взглянуть на него с жалостью. Быть настолько грубым с этим ребенком, насколько это вообще возможно.
- Мы не друзья, Сильван. И никогда ими не будем. Мне не нужна никакая помощь ни от тебя, ни от кого-либо в этом чертовом мире, - продолжает Винсент, ведя рукой с плеча, вниз, на грудь, провожая ее взглядом. –Мне вообще не нужна помощь. Со мной все просто замечательно. Не веришь? Я тебе докажу.
Приблизившись, он впивается губами в губы Сильвана, болезненно и грубо.

+2

9

Доли секунды не хватило даже на осознание, судорожный выдох застрял где-то в горле, когда вокруг запястья железным обручем сомкнулась рука Келлера. Лопатки обожгло холодом и в кожу сквозь ткань впились редкие выпирающие камушки на стене. Тени вырвались из плена уличных фонарей, теперь их обоих обволакивала вуалью темнота, из окон никто не увидит происходящего. А если бы и увидели, изменило бы это что-то?
Оскалившаяся маска вновь на лице мужчины, облачка пара свиваются в единое целое между ними и лицо так близко, что шипящие от гнева слова будто касаются подрагивающих от страха губ юноши. Винсент срывается на ор и тихий, отчаянный вскрик художника растворяется в нем, никем не услышанный. Тело окончательно сковывает ужас и серб пытается отрицательно мотнуть головой, вырваться, сделать хоть что-то, но получается лишь слабо, безнадежно дернуться, лишь вызвав новую вспышку боли в стиснутой руке.
Келлер разжимает пальцы и выдох облегчения не вырывается в воздух, теперь горячая ладонь прижата к шее. Затылок ноет от несильного, но ощутимого удара, а дышать становится тяжелее, холодный воздух смешивается с жаром, исходящим от Келлера и это похоже на лихорадку. Обманчиво тихий голос, и ласковые интонации пугают сильнее любого крика и ругани. На одно лишь мгновение рождается предательское желание - "Просто избей меня и отпусти". Заманчиво как никогда.
Рука мужчины опускается ниже, к бьющемуся, точно у загнанного кролика, сердцу. "Я тебе докажу", - утробное рычание пробивается сквозь показное спокойствие и Сильван хочет зажмуриться, закрыться руками, будто его здесь нет. Так он всегда делал в детстве, но теперь все куда хуже. Теперь он по-настоящему боялся.
Винсент склоняется вперед и измученное сердечко серба ухает куда-то в пятки, но вместо расцветающего на лице бутона боли, Сильван чувствует обжигающее дыхание, тепло от близости тел, и в следующую секунду его губы сминают в жестком поцелуе.
Говорят, от некоторых особенно ошарашивающих событий человек может выпасть из хода событий на время, оцепенеть, пытаясь осмыслить произошедшее и уложить в голове. Так вот, с ним такое случалось достаточно часто, но это был не один из таких случаев. Глаза на мгновение остекленели, казалось, мужчина вот-вот отстранится, усмехнется, довольный своей шуткой, пара секунд растянулась в целую вечность, но Келлер не спешил. Клокочущая в горле паника пополам с гневом затуманила голову, перевернула вверх дном внутренности и художнику стало наплевать на то, что его тело могут найти в сточной канаве. Тонкие, хрупкие руки уперлись в грудь Винсента и серб, наконец-то отдавшись ответной ярости, в силой вонзил зубы в мягкую, чуть обветренную нижнюю губу австрийца. Не дожидаясь ответной реакции он с силой оттолкнул его  от себя, приправив толчок ударом по голени. На вспыхнувших от жестокого поцелуя губах алели капельки крови, тяжелое дыхание уже не полнилось страхом, а карие глаза казались совсем черными.
- Не смей приравнивать меня к своим подстилкам, Келлер, - прошипел серб, ощущая, что сердечная мышца затихла в ожидании неизбежного.

+1

10

Некоторое время поцелуй вообще не встречает сопротивления. Келлера это не останавливает, он целует, грязно, развязно. Тонкие руки художника упираются в грудь, но Винсент не обращает на это внимания вплоть до болезненного укуса. Вот он уже заставляет его зарычать и отстраниться.
«А у кота, оказывается, есть коготки», - думает он, вытирая тыльной стороной ладони выступившую на губах кровь. Сильно укусил, зараза.
- Не смей приравнивать меня к своим подстилкам, Келлер.
Винс посмеивается, но смех этот злой, передает скорее раздражение и гнев. Еще прежде, чем Сильван успевает что-то предпринять, он снова кидается на юношу, прижимает его руки к стене над головой серба. Держится так, чтобы нельзя было толком пнуть (голень еще болит от удара, но Винс не чувствует боли) и чтобы нельзя было укусить. Секундная задумчивость, и он приподнимает легкого худого художника над землей, устраивается между ног, вжимает в стену.
- Нет, Сильван, у меня и в мыслях такого не было, - рычит он, свободной рукой схватив мальчишку за подбородок. – Ты такой несуразный. Мои, как ты выразился, «подстилки» куда симпатичнее такого неловкого малыша. Посмотрите-ка только, как мы разозлились. Хотя... так ты даже милее. Любишь кусаться? Что ж, я тоже люблю.
Он нагибается к шее, кусает. Останется кровоподтек, останется пятно, останется знак. «Ненавидь меня», - просит Винсент, сжимая ладонью чужое бедро, сильно, до синяков. «Презирай», - почти что шепчет, оставляя еще один укус на шее, чувствуя языком солоноватую кожу и округлость кадыка.
- Если будешь сопротивляться, тебе же будет больнее, парень, - рычит Винсент, заглядывая Сильвану в глаза. И, собрав языком выступившую на прокушенной губе кровь, скалится. – Шучу. Больно будет в любом случае.

+1

11

Один глухой удар между ребер, другой. Келлер утирает кровь и во взгляде серба мелькает удовлетворение, ликование, ведь когда бросаешься в заранее проигранную битву, единственная радость - успеть причинить противнику как можно больше боли. От смеха мужчины тело передергивает легкой судорогой, пара-тройка секунд в запасе и он смог бы увернуться, смог бы выскользнуть из лап большого злого волка, сколько раз он уходил от погони и в этот раз смог бы уйти, но в этот раз время не на его стороне. Стремительный рывок выбивает из легких воздух, запястья вновь обжигает боль, горячие огрубевшие ладони с силой сжимают руки над головой, а затем тянут вверх, подвешивают его, словно подбитого оленя. Голову заполняет сумасшедшая пульсация, стоит только Висенту вжать его в стену, а тело пробирает крупная дрожь, заставляя инстинктивно сжаться.
Сильные, цепкие пальцы держат за подбородок, не давая отвернуться и Сильвану хочется вцепиться в эту руку зубами, оставить борозды на коже, вспоров ее до костей. Келлер говорит и в его глазах мерцают отблески серой стали - отблески ярости, желания и горечи. Ответ почти срывается с губ художника, но мужчина склоняется к нему, прижимаясь еще теснее, а от осознания происходящего все язвительные слова, все угрозы, все оскорбления испуганно вспархивают, разлетаются, словно бабочки. Волчьи зубы смыкаются на нежной коже шеи, вырывая из груди юноши хрипящий вскрик, заставляя забиться в судорогах, лишая последних крупиц храбрости, застилая разум пеленой боли. Бедро будто бы обжигает раскаленной кочергой, пасть волка вновь находит его шею, вновь заставляет сдавленно хрипеть, биться птицей в руках. Ноги судорожно сжимают бедра мужчины, голова как у кукольного болванчика дергается назад и глухо ударяется о стену.
Места укусов горят огнем, это - отвратительное клеймо, свидетельство его собственной слабости, его глупости, неосторожности. Это метка принадлежности. В глазах все плывет и тело подрагивает от всепоглощающего страха. Губы мужчины растягиваются в улыбке и кровь вновь проступает на прокушенной губе. "Что бы ты ни думал, Келлер, я тоже заклеймил тебя".
- Шучу. Больно будет в любом случае, - доносится до сознания серба тихий, животный рык, и паника заполняет его, парализует, словно вода - утопленника.

+1

12

День не задался с самого начала. Кот предположительно сожрал какую-то гадость (и где только нашел? Из квартиры Рене его не выпускал) и теперь уже десятый раз блевал под столом.  Не очень хороший знак. Он знал, что когда животные забиваются в место поукромнее, это может означать скорую смерть. Так что день Делакруа провел, отскребая от паркета пахучую рвоту и прерываясь лишь на то, чтобы покурить, не сводя обеспокоенного взгляда с дрожащего комка черной шерсти. Оставалось уповать на знаменитую кошачью живучесть. Не отпаивать же бедолагу травяным чаем, в самом деле?
Самым неприятным во всем этом было то, что происходящее не казалась случайностью. Конечно, Рене не мог знать наверняка, но его не оставляла мысль, что таким образом Она пытается достучаться до него.
Ты уже давно не делал мне подарков.
С недавних пор в их отношениях проскальзывала некая холодность. Причин тому было две. Во-первых, последние два месяца Рене провел в состоянии, больше всего похожем на спячку. Как бы он ни старался, сколько бы кабаков не посещал в надежде отыскать хоть какую-то зацепку, дело не двигалось с места. А значит, с каждым днем росло Её нетерпение. Второй, и, возможно, даже более веской причиной, был тот памятный случай в подворотне, когда Она почти получила свое, но он в последний момент все испортил, решив пощадить своего неудачливого грабителя. При этом воспоминании губы Рене тронула легкая улыбка. Все-таки неплохо он тогда развеялся.
Когда кот, наконец, успокоился, солнце уже давно скрылось за горизонтом. Рене выдохнул с облегчением, но на его лице приросшей маской застыла мрачная решимость. Больше ждать нельзя. Сегодня. Он должен взять след сегодня. Накинув на плечи тяжелый плащ с меховой оторочкой, он повернул в замке ключ и решительным шагом вышел на брусчатую мостовую.
Его тут же облепил стылый ноябрьский воздух. Изо рта вырывались желтые в свете фонарей клубы пара, но плащ надежно защищал от холода. Ноги вели его в противоположную сторону от обычного маршрута, но сегодня Рене решил полностью довериться интуиции. Ему не составило труда погрузиться в привычный транс. Это было легко и приятно – как стянуть с себя душащую одежду после тяжелого дня и позволить оконному сквозняку ласкать обнаженное тело. Рапира отбивала по бедру такт его размеренных шагов, глаза остекленело смотрели вперед, как будто бы и не видя ничего, но одновременно подмечая все. Взгляд хищника. С каждым шагом Рене чувствовал, как настроение улучшается. Уголки рта медленно поползли вверх, обнажая зубы, а в висках застучали знакомые молоточки. С неба ободряюще ухмылялась бледная луна. Сегодня он не уйдет с охоты без трофея.
Он не услышал их, а скорее почувствовал. Глаза мгновенно пришли в фокус, выхватывая из лабиринта слабо освещенных переулков особенно темную подворотню. По телу пробежала волна адреналина, и Рене понял, что не ошибся. Можно сказать, нюх на насилие был побочным эффектом его профессии.  Он прислушался: так и есть. Приглушенные звуки ударов, чей-то низкий, угрожающий речитатив, судорожные вздохи. Нет, это не драка. Просто кто-то сильный бесстыдно пользовался этим преимуществом над кем-то более слабым. История старая как мир. Рене скривил губы в гримасе отвращения. Он приблизился, даже не особо скрываясь. Кто бы там ни был, он был явно слишком увлечен своим занятием, чтобы обращать внимание на что-то еще.
Будь на месте Рене кто поглупей да посуеверней, наверняка дал бы деру, а на следующий вечер рассказывал бы всем желающим небылицы о шастающих по ночной Вене вампирах. Открывшаяся его глазам картина несомненно к этому располагала. Это было почти красиво: два силуэта на фоне залитой лунным светом кирпичной стены. Один припал к шее другого, вырывая болезненные стоны, терзая чужую плоть со страстью, которой бы позавидовал и самый пылкий любовник.
Рене почувствовал прилив возбуждения. Вот она, его добыча. Пальцы не торопясь, почти с нежностью обхватили эфес рапиры. Одного выпада будет достаточно. Нет, он не убьет его сразу. Он будет выдавливать из него жизнь, каплю за каплей. Смотреть, не отрываясь, в затухающие глаза. Он сделает это не потому, что так уж этого хочет. Рене не любил бессмысленной жестокости. Он сделает это, потому что должен. Она заслужила этот подарок.
Он уже подобрался, готовясь к броску, когда тот, что повыше, отстранился от своей жертвы, чтобы прорычать очередную угрозу. Что-то там о шутках и боли. Он не расслышал всех слов, но голос показался чертовски знакомым.
Делакруа пригляделся внимательней. Они были примерно одного роста. Человек стоял к нему спиной, закрывая собой второго, куда более миниатюрного. Он снова почувствовал прилив отвращения. Похоже, этот ублюдок вздумал приставать к ребенку.
Черные, всклокоченные волосы… Что-то щелкнуло в голове, и все тут же встало на свои места.
Внутри медленно, кипящей волной собиралась ярость. И с каждой секундой удерживать ее становилось все труднее. Наплевав на конспирацию, Рене в два счета преодолел разделяющее их расстояние. Острие рапиры коснулось чужой шеи. Он и сам был сейчас оружием, и когда он заговорил, в его голосе звучала сталь:
- Ну что, салага, так ничему и не научишься?

Отредактировано Maximilian Menke (13-10-2016 16:00:41)

+2

13

Мозг отключается. Целиком заполняет тело злость, ненависть, неконтролируемая, опустошающая. Вкус крови на языке не отрезвляет, но, кажется, еще сильнее сводит с ума. Будто все инстинкты разом ударили по человеческому здравомыслию, оставив от него лишь пыль. «А у тебя когда-то было здравомыслие, Келлер? – вступается внутренний голос, ехидный и холодный, чем-то отдаленно напоминающий голос Анны фон Рихтер. – Тогда ты бы не был настолько глуп, чтобы привязываться».
Он видит в глазах Сильвана панику, когда мажет взглядом по его лицу. Он почти что чует его страх, этот кисловатый аромат адреналина в крови, который дразнит еще больше. Ты животное, Винс.
Может, он в самом деле сегодня растерзает Сильвана. Вцепится ему в глотку и оставит не только следы зубов и синяки, но и зияющие, кровавые раны. Он чувствует дрожь и не может понять, он ли это дрожит или Сильван. Оба варианта одинаково вероятны.
Это урок, думает Винсент, никогда не жалей меня. Не заботься обо мне, я не хочу быть тебе должен.  Если ты будешь слишком добр ко мне, быть может, я и к тебе привяжусь. Не приближайся.
Что-то острое упирается в горло, прерывая поток сознания. И по барабанным перепонкам ударяет голос, холодный, как сталь, странно знакомый. Винс замирает. Винс медленно поворачивает голову, натыкается взглядом на мужчину. Требуется секунда, чтобы вспомнить. Максимилиан Менке. Именно он называл его салагой, именно он избил его до бессознательного состояния, а потом притащил к себе и зализал раны. Образно, конечно, выражаясь.
Рапира все еще утыкается в шею, и Винсент думает: а, собственно, почему нет? Почему не продолжить провоцировать врага, который может дать сдачи, который может убить, если захочет? Усмирить зверя. Усыпить эту псину.
– А тебе какое дело? Иди отсюда. Не мешай нам развлекаться, – отвечает он, смутно ощущая, что голос дрожит от нетерпения. Он вжимает Сильвана в стену сильнее, рукой метнувшись к его шее, сжимает. Достаточно неприятно, воздуха мало, но дышать можно. Маленькими глотками воздуха держаться на плотине сознания. Кривая усмешка режет губы болью, снова выступает кровь. – Или хочешь присоединиться?
Он чуть поддается вперед, рапира опасно напирает на кожу.

+2

14

Кровь в голове отбивает завораживающий ритм, одну за другой вызывая вспышки боли, заволакивая взгляд белыми и красными разводами. Он почти не дышит, оглушенный болью и ужасом, почти не видит за застывшими в глазах слезами, и тень за спиной Винсента в этом пропитанном болью бреду кажется ему огромным черным котом. Мягкий, бесшумный шаг, плавные хищнические движения и отсвечивающие в темноте холодные глаза. Его наваждение оказывается человеком.
Судорожный, короткий выдох срывается с губ серба, стоит идеальному, блестящему в тусклом свете улицы лезвию коснуться шеи Келлера, при звуке голоса незнакомца он вздрагивает и крупные слезы катятся по бледному лицу. Эти двое знают друг друга. Келлер щерится волком, абсолютно теряя контроль, переходя за грань, за шкирку волоча за собой художника. "Не мешай нам развлекаться", - звучит зазубренным железом в переулке его хриплый голос и дрожь отвращения вновь прошибает Сильвана. Будто сломанная кукла, он коротко, рвано мотает головой, дрожащими губами пытаясь позвать на помощь, но тяжелая огрубевшая рука вновь стискивает тонкую шею, сильнее прижимая изломанное тело к стене, давя рвущийся из горла крик в зародыше.
Все это кажется ему кошмаром, просто дурным сном, на грани сознания удерживает лишь отрезвляющая боль и глупая, отчаянная надежда на то, что он будет спасен. Что второй хищник не присоединится к пиршеству, что не захочет растерзать. Глотая воздух короткими, жадными глотками, он слабо цепляется пальцами за рукав Винсента, из последних сил сопротивляется волне темноты, накатывающей от недостатка воздуха с каждой секундной все сильнее. Эта перспектива казалась такой заманчивой. Просто отключиться, просто упасть в прохладные, спокойные воды, уйти от боли и отчаянья. Но он не мог себе позволить такой роскоши, к лучшему это было или нет. Взгляд покрасневших от удушья и слез глаз нашел два чистых, прозрачных аквамарина - глаза незнакомца. "Пожалуйста", - прошептал он налитыми кровью губами, не издав ни звука.

Отредактировано Silvan Zweig (15-10-2016 18:22:13)

+2

15

Ярость незамедлительно отступает, горячей волной отхлынув от кончиков пальцев - дальше, глубже, живым клубком сворачиваясь внутри. Он не спешит, молча разглядывая незадачливого насильника и его жертву.

Первый дрожит от ярости, и кровь на его губах напоминает плохо наложенную помаду. Неужели этот дурачок и впрямь хотел его спровоцировать? Отчаявшегося человека легко узнать. Он ведет себя необдуманно и почти всегда агрессивно, пытаясь тем самым заглушить разрывающую сердце боль, скрыть неуверенность и страх. Чаще всего за тонкой завесой бравады скрывается что-то воспаленное и кровоточащее. Незаживающая рана. И если сковырнуть эту пленку, то наружу выплеснется что-то куда более занятное, чем простое животное желание причинять боль, как тот наверняка себя убедил.

Второй трясется от боли и страха. Рене с облегчением понимает, что это все-таки не ребенок, хоть он и не далеко еще ушел от нежного возраста. Наверно, все дело в глазах, больших и печальных, как у олененка. Они смотрят на Делакруа с таким ужасом, будто их обладатель боится его чуть ли не больше своего обидчика. Потом с разбитых губ срывается беззвучная мольба, и Рене едва сдерживает нелепый в данной ситуации смешок.

Поздравляю, mon ami! Вот и твой шанс почувствовать себя героем.

Способно ли одно доброе дело искупить десяток плохих? Он не знает, но почему бы и не убить двух зайцев одним ударом? Нечасто ведь предоставляется возможность выпустить пар, возложить жертву на алтарь насилия, ничуть при этом не замаравшись. Нет, ночь действительно удалась.

Ощущение дежавю настолько сильное, что он почти готов проверить, а не та ли самая на нем рубашка, что и в прошлый раз. Черная, шелковая. Он вспоминает, как два месяца назад она чуть не стала собственностью приклеившегося к острию его рапиры мерзавца, и все-таки позволяет себе рассмеяться. Разумеется, холодно и в пределах приличия.

- Ну-ну, не стоит так напрягаться, Винфрид. Или Винсент? Так тебя, кажется, зовут? – Делакруа подступает ближе, бесцеремонно опуская свободную руку ему пониже спины. Рапира удобно устраивается под чужим подбородком – ни дать, ни взять смычок скрипки в руках умелого музыканта, собравшегося сыграть кровавую партию. – Знаешь, я ведь и правда не прочь к вам присоединиться. Думаю, нам троим стоит сыграть в одну игру. Правила проще некуда. Ты будешь и дальше развлекаться с этим очаровательным мальчиком, а я в свою очередь развлекусь с тобой. Идет?

+2

16

Винсент ждал, что ему врежут. Можно даже сказать, жаждал этого. Жаждал всласть подраться, вернее, избиться – естественно, чужими руками – до полусмерти. Чего он не ожидал, так это того, как отреагирует на его слова Менке.
Никогда его раньше не называли Винфридом, хотя имечко-то еще. Даже похлеще Винсента. И ведь вспомнил же имя, настоящее имя, еще и произнес его целиком, ворочая на языке, как крупную, кислую виноградину.
Рука Менке совсем не там, где должна быть. Да и вряд ли это прикосновение чем-то напоминает безжалостный удар. Разве что по достоинству.
Мысль о мужеложстве Винсу не претила. Если они оба получают удовольствие, то какая разница, что у них между ног? Вот мысль о том, чтобы прогнуться под кого-то, – другое дела. Эта жалила, как оса. Как туча чертовых ос.
Винсент оскалился. Не в усмешке или злобной улыбке, а как зверь, как животное, к пасти которого слишком близко поднесли руку. Он дернулся назад, невольно отпуская Сильвана, который, наверное, сейчас был напуган до заикания. Впрочем, серб уже мало интересовал Келлера. Интересовал Максимилиан Менке.
Он подался назад, чтобы одновременно стряхнуть с себя наглую руку и оказаться подальше от рапиры. На шее все же осталась царапина, но смертельной она не была. Сделав это, Винс незамедлительно вцепился пальцами мужчине в воротник.
– Боюсь, друже, мы в этом достигнем, так сказать, консенсуса, только если ты изобьешь меня до полусмерти – или до смерти – и я не смогу больше выказывать несогласие, – рыкнул он, забыв напрочь о таком понятии, как личное пространство. «Быть может, у него даже хватит смелости ткнуть меня этой своей железякой?» – шальная мысль, как пуля, проходит сквозь сознание. Отпустив воротник, Винс толкает Менке в плечо. Сильно толкает, не сдерживаясь, всем этим жестом выказывая пренебрежение. – Проваливай. Иди, куда шел.
Но, сказав это, Винсент не повернулся к Сильвану, чтобы удостовериться, что этот маленький парнишка еще не сбежал. Сказав это, он все с тем же вызовом, все так же обнажив белые крепкие зубы в оскале, смотрел на Максимилиана Менке. Ну же, ударь. Вышиби из меня весь дух. Избей так, что я снова потеряю сознание.

+1

17

Время мучительно вытягивает из художника жилы и с каждой секундой безмолвия отчаянье заполняет его, вытравливая надежду. Незнакомец смотрит на него внимательно, бесстрастно оценивает ситуацию, раскладывает его этим взглядом на составляющие. Это не налитый яростью и болью взгляд Келлера, нет. Это змеиный взгляд, холодный, наполненный лишь интересом. Взгляд, от которого все внутри сжимается в тугой комок, а ужас нарастает с новой силой.
Незнакомец, похожий больше на создание самой ночи, на сгусток теней, нежели на человека, наконец отвечает и почва под ногами серба рассыпается песком. Он едва распознает слова за грохотом пульса в висках, в сознании пунктиром всплывают очертания и образы. Винсент что-то отвечает, обнажает клыки, плещет агрессией, почти что плюется ядом и тиски, сжавшие тонкую шею, резко разжимаются. Хрипло, со свистом втягивая воздух, художник, словно тряпичная кукла, оседает на промерзшую землю. Тошнота подкатывает к горлу, головная боль не дает открыть налившиеся кровью глаза и голоса, раздающиеся совсем рядом, кажутся чужеродными. Все тело саднит, с каждым вздохом в горле разливается боль и Цвейг, едва осознавая происходящее, отползает буквально на пару шагов в сторону, не в силах двигаться дальше.
Глаза, будто полные пропитанного кровью песка, открываются не с первой попытки и он видит два размытых силуэта. Всклоченные, словно волчья шерсть, волосы Винсента. Аккуратные, кошачьи движения незнакомца. Как он умудрился попасть в такую ситуацию? Как вообще додумался последовать за этим проходимцем, почему посчитал это хорошей идеей?
Прижавшись боком к стене, грязными, со сбитыми костяшками руками хватаясь за вспыхивающую болью шею, он надеялся теперь лишь на то, что о нем не вспомнят.

+2

18

Делакруа поймал на себе чужой, совершенно обезумевший взгляд, и ощущение дежавю растаяло как мартовский снег. К тому, оставшемуся в прошлом человеку, он испытывал что-то вроде симпатии. Этот же не вызывал ничего, кроме пренебрежения и холодного интереса. Да, довольно любопытный экземпляр. С глазами, источающими волны животной ярости. Которые прямо-таки кричат «рви, круши, убивай!». Они настолько полны огня, настолько живые, что чуть ли не светятся в темноте. Только агрессия почему-то направлена вовнутрь. Действительно, любопытно. Он продолжал наблюдать, полностью игнорируя вцепившуюся в воротник руку.

Вот пальцы разжались, и этот безумец осмелился его толкнуть. Создавалось впечатление, что он ни в грош не ставил собственную жизнь. Надо признать, на мгновение это даже застало Делакруа врасплох. Лишь в последний момент ему удалось удержать рапиру от нанесения куда более тяжких повреждений, чем какая-то жалкая царапина. Он едва слышно, с шипением, выдохнул. Капли крови стекали по остро заточенному лезвию. В неярком свете луны они казались черными, и Рене виделся в этом определенный символизм.

До ушей донесся полупридушенный писк, и он слегка повернул голову в сторону жмущегося к стене мальчишки. Тот, конечно, сейчас и своего имени бы не вспомнил от страха, но, по крайней мере, был цел. Хорошо. Этим он займется позже.

Он снова перевел внимание на своего оппонента. Тот скалил зубы и только что не рычал, как самый что ни на есть всамделишный пес. На долгую беседу он, судя по всему, не был настроен. Рене это полностью устраивало.

Рапира знакомо потеплела в руке, словно предвкушая то, что произойдет дальше. Он разделял это предвкушение. Сердце ускорилось, разгоняя по крови адреналин, мышцы напряглись, приходя в состояние полной готовности. Он даже ощутил легкую эрекцию. Впервые за несколько месяцев он собирался по-настоящему пролить чью-то кровь – и бог свидетель, как же ему этого не хватало.

- Интересно, что же такого случилось, что ты как с цепи сорвался? - лениво проронил Делакруа, заглядывая в искаженное яростью лицо. – Обычная сексуальная неудовлетворенность, или, проще говоря, недотрах? Не похоже. В окрестностях хватает шлюх любого пола и возраста, за пару монет готовых на все даже с таким, как ты. Или у тебя нет даже такой малости? Так я одолжу. А может… - он сделал паузу, словно бы прочитывая что-то в чужих глазах. – А, понял. Дела сердечные. Неразделенная любовь. Как это, должно быть, больно, мой друг. Видимо, какая-то petite Fraulein имела достаточно вкуса и мозгов, чтобы тебе отказать. Разит насквозь, верно? Почти как это.

Выпад – и рапира голодной коброй вгрызлась в правое плечо противника, почти не встречая сопротивления. Делакруа не видел, но чувствовал, как острие выходит с другой стороны, роняя на брусчатку окровавленные обрывки ткани. Теперь уже он ухватился за чужой воротник, притягивая его обладателя ближе, вдавливая рапиру до упора.

- Ну как, Винсент? – негромко проговорил он. – Думаешь, мы немного приблизились к консенсусу?

+2

19

Винсент был готов к боли. Да, к физической боли, к удару, к разноцветным звездам перед глазами. Но вот к чему он готов не был, так это к другой боли. Максимилиан Менке поступил умней. Спокойно, почти даже расслабленно, хотя что-то в его позе напоминало об изготовившемся к прыжку хищнике, спросил:
– Интересно, что же такого случилось, что ты как с цепи сорвался?
Конечно, в его словах не было жалости. Наоборот, они были именно безжалостными. И, когда ненадолго воцарилось молчание, когда Винсента прошил этот внимательный взгляд, Келлер почувствовал, как внутренности сжимает холодная лапа страха. «Он знает о нашей слабости!» – пищит, не затыкаясь, противный тихий голосок. Оскал постепенно спадает, как куски треснувшей маски. А затем – боль. Вспышкой, выбивающей вскрик. Болезненный стон, когда властным движением Максимилиан Менке притягивает его ближе.
– Ну как, Винсент? – раздается голос, и Винсент вскидывает взгляд, с трудом фокусирует его и громко выдыхает. Рука инстинктивно вцепляется Менке в плечо. Чтобы удержать равновесие, а не дать отпор.
Боль странным образом отрезвляет. Винсент едва оглядывается на вжавшегося в стену Сильвана. Вновь смотрит на Менке. Только сейчас, кажется, замечает, что держит его за плечо. Отпускает, чтобы коснуться руки, сжимающей рапиру. И надавливает сильнее, хотя чувствует плечом изгибы эфеса.
– Как? – эхом повторяет он и улыбается губами, на которых вновь выступает кровь. От боли мутит, немеет и отказывается подчиняться рука, но вместе с тем накатывает странная эйфория. Он склоняет голову, так что волосы спадают на лицо, медленно дышит, чувствуя пока еще слабое головокружение. Рубашка на спине и груди намокает, липнет к коже. «Сильнее», – думает Винсент и едва не просит об этом вслух. Соскальзывает рукой по ладони Менке, на предплечье. Опускается ниже. Винсу трудно вынуть из-за пазухи нож левой рукой, а от резкого движения, когда он подставляет его к горлу француза, плечо пронзает еще большей болью, так, что приходится стиснуть зубы. – Этим поинтимнее выйдет, не находишь?
«Ему ничего не стоит отобрать его у тебя», – замечает внутренний голос, видимо, придушенного инстинкта самосохранения. Винс и не хочет надавливать сильнее. Винс решает пофлиртовать со смертью.
– Нет, Менке, – выплевывает он его имя, – не так. Либо убери свою чертову железяку и угости меня выпивкой, либо покончи с этим уже.

+2

20

Сознание упорно балансирует на грани водоворота непроглядной тьмы и болезненно пульсирующей, расплывающейся реальности. Художник ушел со сцены, начался второй акт, и теперь он смотрел из-за кулис, не имея права удалиться до окончания представления. От неуместного сравнения он едва не усмехнулся, но сразу скривился от боли, пронзившей тело. Вот она - его связь с реальностью.
Тихий, медовый голос незнакомца гипнотизирует, но не успокаивает, а будто бы парализует. Сильван щурится, безуспешно пытаясь сфокусироваться и в темноте, разбавленной лишь тусклым светом ближайшего фонаря, лишь на секунду стальной вспышкой мелькает рапира, утопая в плече Келлера, словно в масле. Несколько горячих капель крови орошают лицо и руки серба, выводя из оцепенения, вызывая волну дрожи по телу. Сердце вновь заходится в бешеной пляске и Цвейг едва не задыхается, стараясь не издать ни звука, сдавленно, хрипло глотая воздух. Незнакомец насаживает Винсента на лезвие сильнее, вырывая у того надрывной стон, что-то спрашивает, но Сильван не слышит, в ушах все отдается далеким, искаженным мычанием, словно под водой. Келлер цепляется за своего противника, на мгновение даже бросает шальной взгляд на юношу и, словно сумасшедший, пытается еще глубже погрузить рапиру в собственное тело. А затем делает отчаянный выпад, приставляя нож к шее мужчины.
"Бешеный пес, просто безумец", - крутится в голове художника назойливая мысль. Он почти волнуется, почти переживает за него, но при каждом вдохе легкие и горло обжигает болью. Нет злорадного "поделом", есть только разочарование и холод.

+3

21

Глядя на блуждающую на пузырящихся кровью губах несколько придурковатую ухмылку, Делакруа невольно проникся уважением к своему противнику. Далеко не каждый способен оставаться в сознании после такой порции боли, а этот парень каким-то непостижимым образом все еще держался на ногах, пусть и не без его косвенной помощи, и даже умудрялся связно говорить. С растущим удивлением француз наблюдал, как подрагивающая рука скользнула за пазуху, извлекая оттуда нож. Он мог бы остановить безумца в ту же секунду – для этого требовалось лишь слегка повернуть эфес торчащей из его плеча рапиры - но решил пока это не делать. Успеется. Верх взяло вполне законное любопытство – нечасто кому-то удавалось так его удивить. Мягким, почти заботливым движением Делакруа поправил упавшие на чужое лицо спутанные волосы. Нож у горла вызывал беспокойства не больше, чем треньканье комара.

- Почему бы и нет?  С удовольствием. И мальчишку прихватим для полного комплекта. Будем травиться дешевым вином и обсуждать твои любовные фиаско.

Он чуть повернул голову, обращаясь к их невольному зрителю:

- Эй, молодой человек, вы уже совершеннолетний?

С каждой секундой становилось все труднее сохранять серьезную мину. Ситуация была слишком уж абсурдной.

- Вот только железяку, увы, придется оставить, - добавил он, все-таки позволив себе улыбнуться. – Ты с ней так органично смотришься - жаль портить картину. А кончать нам еще рано. Ночь слишком молода.

И, подмигнув горе-шантажисту, резко крутанул эфес.

+2

22

Дернуть головой, когда рука проходится по волосам, странный, непривычно заботливый жест. Чувство дежа вю сжимает кишки. Такой же в прошлый раз была улыбка перед ударом.
– Почему бы и нет? С удовольствием, – голос Менке отдаляется, звучит теперь будто бы из-под толщи воды. Откуда-то из глубокого, глубокого колодца, разлетаясь осколками эха. Окончания фразы Винсент уже не разбирает, не улавливает сути. Все силы ушли на болтовню и гордыню.
Потом, кажется, Менке обращается к Сильвану, потому что голос его внезапно звучит громче, осколок эха царапает по барабанной перепонке. Винсент не дергается лишь потому, что какая-то часть его понимает, что за этим последует боль.
Снова слова, адресованные ему. Келлер поднимает взгляд за секунду до вспышки боли. Крик вырывается наружу, постепенно перерастает в стон на грани скулежа. Винсент роняет нож, и он с глухим стуком ударяется о землю. Собственное дыхание начинает казаться оглушительным. Боль все дальше, дальше, будто и не принадлежит телу, но она есть, чужая и отстраненная. Винсент видит свой нож, лежащий на земле, тянет свободную руку, чтобы его поднять. Потому что из всех, кто был, он единственный не предал. Совсем внезапно под щекой оказывается что-то твердое, обтянутое тканью. Плечо. Земля, кажется, притягивает все с большей силой. Винсент и сам не понимает, теряя сознание, что начинает съезжать в сторону. Последнее, что он видит перед тем, как провалиться в болезненное забытье, – свое жалкое отражение в лезвии ножа.

+2

23

Огромный черный кот. Сгусток теней. Кто угодно, но не человек сейчас держал Келлера насаженным на лезвие, словно кусок мяса. Его ровный голос, едва различимый с такого расстояния, не был зловещим, не был угрожающим, в нем не было удовольствия, страха, ярости. Лишь едва заметная игривая искра, затерявшаяся в ледяной бездне. Больше всего желая слиться со стеной, Сильван в последнюю очередь ожидал услышать что-то в свой адрес, а потому, услышав вопрос, замер, словно напуганный олень.
- Я?.. - надрывным, сиплым шепотом спросил он, запоздало осознавая, что ответ не требуется, мужчина уже вновь повернулся к своей жертве.
Этот тон, эта улыбка и эти движения заставили все внутри сжаться в тугой комок, вплавиться в холодную стену еще сильнее. Секунда промедления и лезвие с ни с чем не сравнимым звуком прокрутилось внутри, превращая горячую плоть в фарш. Тихий, задушенный выдох художника утонул в животном вое, в крике боли Винсента. В ушах зазвенело, а к горлу от осознания происходящего накатила тошнота. Звук разрываемого мяса, сочащейся крови эхом повторялся в голове, мешая дышать, а фигура Келлера, медленно сползающая к земле, расплылась в тумане слез, вновь выступивших на красных, с полопавшимися капиллярами глазах. Крупная дрожь целиком и полностью завладела мальчишкой, не давая сдвинуться с места, не давая даже сообразить что-то, не давая отвести взгляд от блестящей в ночи рапиры, красной, словно яблоко в карамели, от руки, держащей ее, перемазанной в волчьей крови. Но все же, он медленно, все больше и больше вжимаясь в стену, добрался до аквамариновых глаз. Если он переживет эту ночь, она запомнится ему как ночь, когда он увидел лик самой Смерти.

+2

24

Следующие после его маневра хруст и сдавленный вопль звучат в ушах самой прекрасной музыкой. Рапира поет от благодарности, возводя ему хвалебные гимны. Рене не любит зря проливать кровь невинных, не получает этого удовольствия -  а вот тут совсем другое дело. Что-то в этом есть почти мифическое. Как одна из историй о благородных рыцарях, которыми он взахлеб зачитывался в далеком детстве. Негодяй повержен, жертва спасена, справедливость торжествует. Фанфары. Золотое сияние нисходящего ореола славы. Хреновый из него, правда, герой.

Он стоит посреди залитой кровью мостовой, все еще сжимая пальцами погруженный в чужую плоть идеальный сплав агонии и стали, а потом его противник трогательно утыкается щекой ему в плечо и медленно начинает сползать вниз. Делакруа ощущает острое сожаление, что крик так быстро прекратился. Не спавшее еще возбуждение приятно будоражит кровь.

Он машинально подхватывает превратившегося в безвольную куклу бедолагу, не позволяя отяжелевшему телу коснуться камней. Внимательно разглядывает смертельно бледное лицо, на котором несмываемой печатью застыли следы боли. В этом зрелище столько красоты, что Делакруа на мгновение теряет связь с реальностью, но ускоряющееся прерывистое дыхание неподалеку напоминает, что у него остались и другие дела.

Он аккуратно пристраивает свой трофей там же, у стены. Голова мужчины безвольно падает на грудь, черные лохматые волосы решеткой падают на лицо. Делакруа осторожно, дюйм за дюймом, вытягивает рапиру из месива, которое когда-то было правым плечом. При подобных ранениях делать это довольно опасно, но ему нестерпимо хочется еще раз полюбоваться на стекающую по лезвию пахнущую металлом и жизнью влагу.

Он выпрямляется, переводя слегка затуманенный взгляд на подпирающего собой стену юнца. На забрызганном чужой кровью миловидном личике читается смертельный ужас. Он смотрит на Делакруа как на самого Дьявола. Ни тени благодарности. Что ж, она ему и не нужна. Он уже получил, что хотел.

Небрежно стряхнув кровь с лезвия, он подступает вплотную к трясущемуся мальчишке. Под подошвами сапог противно чавкает. Рене обещает себе не забыть купить новые.

Теперь ему удается разглядеть несостоявшуюся жертву получше. Большие оленьи глаза покраснели от слез и удушья. Пухлые, по-женски чувственные губы неконтролируемо дрожат, как, впрочем, и все остальное. Несчастный, вероятно, думает, что сейчас его будут долго и с наслаждением резать, а потом оставят лежать кишками наружу в луже остывающей крови.

У него вырывается что-то посередине между смешком и фырканьем. Как будто это не он только что спас неблагодарного пусть и от не такой кровавой, но не менее неприятной участи.

Рапира скользящим движением отправляется обратно в ножны. Делакруа приглашающе протягивает вперед облаченную в черную перчатку руку.

- Встать можешь?

Отредактировано Maximilian Menke (24-10-2016 18:00:25)

+2

25

Тени сгущаются вокруг Винсента, обволакивают, насыщаются запахом его крови, прежде чем отпустить из своих когтей его безвольное тело. Словно искусный мастер, усаживающий новую куклу на витрине, незнакомец аккуратно, бережно прислоняет бледного, словно лик Луны, Келлера к стене, тянет из него свое жало. Воздух наполняется удушливым, тяжелым запахом теплой крови, когда Черный Кот поднимается, словно вспоминая о присутствии кого-то третьего, и Сильван сжимает зубы до боли, загнанно дышит через нос, представляя, как кирпичная стена проглотит его, словно зыбучие пески, как он просочится сквозь ее, сбежав от запаха крови и от холодных глаз в темноте, однако стена все так же безучастна и неподвижна.
Рапира сверкает в темноте молнией и алые капли ударяются о брусчатку, Сильвану этот звук кажется далеким рокотом грома, сердце колотится быстрее, чем у зажатого меж челюстей лиса зайца. Этот звук он тоже запомнит, не сможет выжечь из памяти. Звук шагов по свежей крови. Незнакомец подходит к нему близко-близко, закрывает от тусклого света высокой фигурой, погружает в свое царство теней. Страх окутывает художника липкой паутиной, пока чужой взгляд бесстрастно, быстро изучает его лицо, лапками насекомых проходясь по алой от крови коже, по дрожащим губам. Мужчина усмехается так внезапно, что с губ серба срывается испуганный выдох, сразу же задавленный еще большим страхом. Блеск лезвия вновь рассекает тьму и Цвейг зажмуривается, вжав голову в плечи, но, спустя секунду не почувствовав себя разделанным, опасливо открывает сначала один глаз, затем другой, обнаруживая перед собой затянутую в черную кожу ладонь.
- Встать можешь? - спрашивает незнакомец и Сильван переводит ошарашенный взгляд с руки на его лицо, в котором нет ни намека на желание убить. В котором есть лишь малость ленивый, кошачий интерес.
Он колеблется. Лезвие рапиры уже покоится в ножнах, но запах крови все так же стоит в воздухе. Тонкая, неудержимо дрожащая рука все же тянется вперед и пальцы слабо вцепляются в протянутую руку.

+3

26

Глядя на мальчишку, Делакруа думает, что тот ни за что не примет предложенную ему помощь. Он прекрасно осознает, как выглядит, возвышаясь над ним во весь свой немалый рост, в сапогах, перепачканных пролитой им же кровью. Однако ночь не перестает преподносить ему сюрпризы. Тонкие, по-девичьи изящные пальцы, чуть помедлив, ложатся ему в ладонь. На лице мальчишки, несомненно, страх, но есть и что-то еще. Проблеск надежды? Приятно осознавать, что в мире еще есть место неистребимому оптимизму.

Рене помогает ему подняться. Позволяет опереться на себя, разглядывая потерпевшего с нескрываемым любопытством. Теперь, когда парень больше не вжимается в стену, он кажется старше. Все еще слишком молодой, чтобы считать его ровесником, но достаточно взрослый, чтобы хлебать пьянящую отраву в кабаке и предаваться прочим разрушительным радостям жизни.

Делакруа кидает мимолетный взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что его добыча все еще на месте. Глупо, конечно. Мог бы этого и не делать. С таким ранением далеко не убежишь. Под ногами сложенного у стены безвольного тела уже собралась приличная лужа крови. Если он сейчас не поспешит, поиграть так и не удастся. Эта мысль пробуждает в нем некоторое беспокойство.

- Слушай внимательно, - он смотрит в широко распахнутые глаза - то ли карие, то ли черные, не разобрать – влажно поблескивающие в лунном свете. Говорит медленно и мягко, как с перепуганным зверьком.  – Сейчас ты унесешь отсюда ноги и забудешь обо всем, что произошло. Ты ничего не видел. О своем дружке… - француз морщится, словно это слово причиняет ему дискомфорт, - не волнуйся. Я сам о нем позабочусь.

Он не заканчивает угрозой. Незачем. Мальчишка и так все понял. Вряд ли он вообще когда-нибудь решится об этом заговорить.

Делакруа мягко, но настойчиво подталкивает ошалевшего собеседника в спину.

- Беги. Не оглядывайся.

Он не дожидается ответной реакции. Больше ему добавить нечего. Если парень не лишился последней капли разума, то сейчас же сделает ноги.

Он разворачивается и идет обратно к дожидающемуся его у стены трофею. Кажется, пока он говорил свой короткий монолог, лужа крови стала еще больше. Поблескивает, расползается по брусчатке как ртуть. Он понимает, что бедняге осталось недолго. Плюс-минус полчаса. Успеет ли он? Возможно, проще было бы просто оставить тело – а в скором времени это действительно будет просто тело – здесь и закрыть на этом страницу. Если этот парень и изменился с их последней встречи, то явно не в лучшую сторону. Так стоит ли игра свеч?

Опустившись на одно колено, Делакруа осторожно убирает скрывающие чужое лицо волосы и всматривается в закрытые глаза, словно в поисках ответа на свой вопрос. В ушах отдаленным эхом звучит болезненный стон, плавно переходящий в захлебывающийся крик и обратно. От этого воспоминания по телу пробегает приятная дрожь.

- Нет, похоже, все-таки стоит… - бормочет он себе под нос, взваливая неожиданно легкую ношу на плечо. Возможно, до дома он доберется быстрее, чем рассчитывал.

Отредактировано Maximilian Menke (01-11-2016 15:46:40)

+2

27

В голове его нет ни одной мысли, когда вокруг избитых пальцев несильно сжимается черная кожа перчатки. Лишь туман и крохотные светлячки, танцующие в нем - то ли интуиция, то ли сумасшествие. Он не думает даже об этом, полностью полагаясь на волю Фатума, на волю человека, во взгляде которого не видел ни намека на эмоции. Это ли не бесстрастный Фатум? Сегодня этот незнакомец был его олицетворением.
Сильная рука тянет вверх и в какой-то момент Сильван едва сдерживается, чтобы не вырваться, испугавшись прозрачных глаз, приблизившихся слишком быстро, слишком неожиданно. Незнакомец смотрит на него, словно на экзотического зверька, рассматривает внимательно несколько коротких мгновений, а затем кидает быстрый взгляд назад и серб повторяет эту траекторию неосознанно. Он избегал этого. Избегал взгляда на бесчувственное тело Келлера, на лужу крови под ним. Разве с такими ранениями можно выжить? Мысль об этом вызвала очередной неконтролируемый приступ дрожи, оборвавшейся, стоило аквамариновому взгляду вновь пасть на него. Может, он и есть испуганный экзотический зверек? Замирающий мраморной статуей, стоит хищнику обратить на него внимание.
- Слушай внимательно, - начинает спокойный, бархатный голос, и юноша слушает настолько внимательно, насколько позволяют кровавые барабаны в голове, насколько позволяет клокочущий теперь уже где-то глубоко внутри грудной клетки страх, насколько позволяет шок, завладевший телом. Он говорит ему забыть и бежать. Забыть звук, с которым рапира повернулась внутри тела Винсента. Забыть его вой, переходящий в хрип, забыть аквамарины и тени.
Он разворачивает его, словно маленького ребенка, чуть подталкивает в спину, направляя. Сильван делает несколько неуверенных шагов, шаркая ногами, едва дыша, и все же оборачивается через плечо. Кот поднимает Келлера почти бережно, не оставляет истекать кровью. Выживет ли он?.. А должно ли ему быть до этого дело? Тихо фыркнув, серб поморщился от прошившей голову боли и вновь поднял взгляд на удаляющуюся фигуру незнакомца.
- Спасибо... - тихий, сдавленный хрип пронесся эхом по подворотне и юноша, испугавшись собственного голоса, юркнул за угол.
Он не забудет. Ни за что не забудет, к чему бы все это в итоге не привело. Хлюпанье мокрых от крови сапог врезалось в уши раскаленной кочергой и художник прибавил ходу. Домой. Домой, подальше от этого кошмара наяву.

+3


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » For the fallen are the virtuous among us