Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Personal Jesus


Personal Jesus

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://icons.iconarchive.com/icons/vlademareous/music/128/violin-icon.png
Лучший эпизод сезона: флэшфорвард, осень 2015
http://s2.uploads.ru/t/5BNHx.gif
http://s2.uploads.ru/t/3sjy5.gif

● Название эпизода: Personal Jesus / Личный Иисус
● Место и время действия: 1 апреля 1786 года, вечер, венский трактир
● Участники: Antonio Salieri & Loreen
● Синопсис: Жестоко терзаясь успехами Моцарта, Антонио в приступе хандры решает напиться в одном из трактиров Вены. В это время там выступает Лорин. Пропустив пару стаканов, маэстро щедро вешает лапшу ей на уши. Какая уличная танцовщица не мечтает стать богатой и знаменитой? Только… стоит ли верить незнакомому человеку?

0

2

Премьера "Фигаро" была назначена через месяц, но репетиции в Бургтеатре шли уже полным ходом. И хотя то, что представало требовательному и внимательному взгляду придворного композитора, время от времени появлявшегося в зале в процессе работы, было еще далеко от совершенства, музыка восполняла все огрехи. Прятала недошитые и недоукрашенные костюмы, скрывала наполовину отрисованные декорации, заглушала собой несовершенство вокала актеров, еще не успевших выучить и отрепетировать свои партии... Она работала за всех, звучала за всех, брала на себя смелость вырываться из не всегда слаженно поющих инструментов и обещать Сальери больше, куда больше, обманывая кажущейся нескладностью. И пусть многие их тех, кто занимался сейчас воплощением оперы на сцене, так никогда и не поймут всей ее силы, придворный композитор Антонио Сальери знал и чувствовал, самим саднящим от зависти нутром понимал, что его злейший и безжалостный друг снова превзошел сам себя - а заодно и целый мир. Превзошел с той легкостью, которая ему самому виделась естественной, ничуть не замечая огромной пропасти, пролегавшей между ним и остальными людьми, обычными и не одаренными сверх всякой меры.
Начиная со дня их нечаянного знакомства, еще даже до него, Сальери ждал падения Моцарта, падения оперы на немецком, но вместо этого зальцбургский гений уверенно карабкался вверх, не смущаясь неудачами, непринятием, неоднозначной реакцией самого императора... Будто точно и безоговорочно знал, что имеет право быть выше их. Быть выше даже того места, что занимает сейчас в музыкальной иерархии сам Сальери, не способный и одной мелодии написать с такой убивающей легкостью, как Моцарт. И "Фигаро", которого придворный композитор еще не успел услышать в полной мере, даже по сбивающимся не слишком ясным обрывкам был блистательным, великолепным... и своей безусловной и кричаще откровенной гениальностью выжигал внутри Сальери дыру. Дыру, которую невозможно было залить вином, хотя и очень хотелось.
Придворный композитор Антонио Сальери редко посещал кабаки и трактиры не самого высокого класса. Придворный композитор Антонио Сальери практически никогда не напивался до мутного тумана в голове, в котором тонули и музыка, и весь прочий жизненный вздор. Придворный композитор Антонио Сальери не пил в одиночестве, стараясь не опускаться до тех невнятных глубин, которые имел несчастье наблюдать в детстве и юности на улицах Италии. Но придворный композитор Антонио Сальери, не дождавшись конца затянувшейся репетиции, не в силах выносить ту гулкую выжженную пустоту, что гнездилась теперь у него внутри, разрастаясь все больше и больше, отправился в первый попавшийся кабак, где без лишних вопросов ему подали кубок, а следом второй какого-то пойла, в котором он не без омерзения опознал неплохое немецкое вино. Что ж, тем лучше, гасить боль от немецкой музыки немецким же напитком показалось ему самым правильным. Вот только горячая итальянская зависть лишь распалялась, вскипала в венах и раз за разом воскрешала в его памяти мелодии "Фигаро" - легкие и чувственные, игривые и проникновенные, глубокие и льющиеся свободным потоком, раз за разом наносящие болезненные уколы, впивающиеся в Сальери каждой идеально-сочной нотой, напоминающие, чем в действительности является его заветная мечта, которой он, казалось, почти достиг несколько лет назад. Теперь все его победы ссыпались горсткой праха, и хватало нескольких глотков немецкого вина, чтобы растворить, смыть без остатка всю его итальянскую музыку, невзрачную какофонию пыльных и скучных нот.
Придворный композитор Антонио Сальери завидовал, завидовал до зубовного скрежета и клокочуще поднимавшейся в груди ненависти ко всему миру, и прятал эту зависть за черным бархатом камзола, за белым кружевом манжет, за сдержанными движениями рук и невозмутимо-равнодушным выражением лица. И только в глубине взгляда, устремленного то ли внутрь себя, то ли все-таки наружу, где ничего не подозревавшие об обуревавших его страстях люди пили, ели, играли и слушали музыку, любовались черноволосой девушкой, которая украшала собой этим вечером трактир, плескалось что-то мрачно-холодное, как будто обладатель этого взгляда жил со страшной тайной, и не имел возможности поделиться ею с кем-то еще, чтобы облегчить свое бремя. Впрочем... так оно и было.

+2

3

В славном венском трактире в этот вечер собрался, кажется, весь цвет мелкопоместного сброда. Дым стоял коромыслом, вино лилось рекой, с кухни аппетитно пахло жаренными колбасками. Между столов с подносами проворно пробегали худенькие мальчишки-разносчики, вслед за ними проплывала жена трактирщика – полная румяная фрау в длинной юбке и белой блузке, открывающей белоснежные округлые плечи. Она считала себя красавицей и ходила по залу с кувшином вина степенно, от души ругая тех подвыпивших посетителей, кто пытался шлепнуть ее по заду. В общем, все было как всегда.
Лорин вбежала в трактир через черный ход и тут же столкнулась нос к носу с хозяином этого богоугодного заведения. Она, как обычно, опоздала.
- Так-так… - Сказал герр Хартманн, хмуря брови.
- Простите, герр! Это больше не повторится, герр! – Задыхаясь от быстрого бега, выпалила танцовщица заученную формулу. Опаздывала она часто. И эти слова были между ними чем-то вроде ритуала.
- Отработаешь лишний час. – Буркнул трактирщик, пропуская Лорин в зал.
Девушка легко выпорхнула на сцену и помахала паре скучающих музыкантов. Ребята – такие же, как и она, бродячие артисты, радостно встряхнулись и взялись за музыкальные инструменты. Лорин легко подхватила ритм, начиная танцевать.
Вообще-то она не очень любила эти вечерние выступления. Публика в трактирах была чаще всего из самых низов, перебравшие граждане Вены не гнушались драками, они с большим удовольствие дубасили друг друга стульями и всем, что попадалось под руку. Хуже всего, когда кто-нибудь начинал приставать. Лорин терпеть этого не могла до дрожи в коленях. Не то, чтобы она была неспособна за себя постоять, но хозяин заведения не любил подобных скандалов и мог запросто лишь ее честно заработанного жалования. «За провокацию», - говорил он. Как будто этих мужланов особо нужно провоцировать. В такие минуты Лорин иногда задумывалась, что было бы, если б ее жизнь сложилась по-другому. Например, будь она чуть побогаче, а ее родители – познатнее? Лорин, правда, тут же ругала себя за малодушие, и дальше этого «если бы» не заходила. Зачем думать о том, чего никогда не будет? Просто потому, что все сложилось так, как сложилось.
Этого посетителя танцовщица заметила сразу. «Как он тут вообще оказался?», - удивилась про себя Лорин. Он был не похож на остальных, и выделялся не столько одеждой, сколько крайне мрачным видом и жутким, очень проницательным взглядом. «С таким лицом только убийство планировать», - поежилась танцовщица. Но наблюдать за ним украдкой не перестала. Случайные посетители, имеющие при себе кошель с деньгами, всегда вызывали у нее ее особый интерес.
- Лорин, спой! Да-да! Спой нам!!! – Загрохотали посетители. Танцовщица вздохнула. «Хорошо хоть фокусы не просят показывать». Пела она не так хорошо, как танцевала, но по местному населению сойдет. Она запела какую-то веселую песенку, затем затянула старинный романс о несчастной любви, грозах и розах. Публика неистовствовала и продолжала пить. А Лорин стала чередовать танцы и песни. Время от времени музыканты давали ей отдышаться и играли какие-то простенькие мотивы, которые еще способен воспринимать затуманенный алкоголем разум. Из-за этого лишнего часа, что прописал ей герр Хартманн за опоздание, Лорин придется задержаться тут за полночь.
Танцовщица вновь взглянула на мужчину, сидевшего за одним из дальних столов. Он по-прежнему был чернее тучи и, кажется, совсем не замечал, что происходит вокруг него, так погружен в собственные мысли. Лорин как раз запела очередное страдательное сочинение устного народного творчества. Во время пения она проходила между рядов, старательно обходя самых пьяных и буйных, а так же тех, кто любил распускать руки. Поравнявшись с мужчиной, Лорин как раз допела песню, раскланялась благодарной публике и махнула музыкантам играть без нее. Сама же присела на скамью напротив незнакомца.
- Не помешаю? Угостите девушку кружкой глинтвейна, господин?

Отредактировано Loreen (13-08-2015 01:26:20)

+1

4

Почти против воли Сальери, поддаваясь настроениям и желаниям бесновато пьянствующей вокруг толпы, наблюдал за выступавшей в трактире девушкой. В танцах она была неплоха - ловко и в такт двигалась, кружилась, вскидывала руки, умудрялась улыбаться сразу всем и никому конкретно. Но Антонио, привыкшего к балеринам Бургтеатра, к их изяществу движений, тонким станам и легкости, едва ли можно было этим удивить. Он жил в этом мире, ежедневно варился в котле искусства, недоступном и вожделенном для многих, и отголоски музыкальной моды, звучащие по трактирам, не были в силах впечатлить его. А вот песни...
Сальери чуть вскинул голову и сжал свой наполовину пустой кубок, когда девушка запела. И пусть голосок ее был слаб (по тем меркам, к которым привык сам придворный композитор), пусть в музыке с несложными и легко запоминающимися мотивами не было ничего от той витиеватости, что звучит обычно со сцены Бургтеатра, но... эти простые песенки, любимые чернью, буквально возвращали его на несколько лет назад - в то время, когда они с Розенбергом пытались убедить императора, что опера на немецком будет неудачной затеей и заниматься этим не стоит. Но куда там! Иосиф нередко прислушивался к мнению своих советников, однако на этот раз его упрямый каприз взял верх, несмотря на все усилия оперной мафии. Опера на немецком, чертов зингшпиль, вырос из этих вот трактирных и ярмарочных песенок, из потехи крестьян и разнорабочих, из самых низов... в которые Сальери сейчас опустился, чтобы выжечь свою болезненную зависть немецким отвратительным вином из самого нутра.
Низы не знали итальянского языка, а потому вся музыка, которая им была доступна, создавалась на немецком. Аристократия же предпочитала классическую итальянскую оперу, и между двумя сословиями была четкая граница. А что теперь? Влюбленные в Моцарта графини и баронессы повторяют вслед за ним музыку, понятную даже нищим, уравнивая себя с простолюдинками. Со сцены лучшего из театров лучшие из голосов каркают немецким, спотыкаясь на жестких и тяжелых согласных. И самое главное - этот чертов гений, друг и недруг Сальери, переломавший напрочь все устои, все прочнее укрепляется в верхах, которые в своем восторженном восхищении не замечают, какое непростительное оскорбление им приходится глотать от зальцбургского выскочки, очаровательного и непосредственного, ненавистного и наглого.
Костяшки пальцев побелели от напряжения, рука сжала кубок, а темный, немного плавающий от алкоголя взгляд нет-нет да и возвращался к девушке, чередовавшей песни с танцами. Она подходила ближе, осторожно лавируя между столами, умело уклоняясь от чрезмерного внимания подвыпивших посетителей, ее голосок звучал будто бы эхом его непреходящей боли. Опера на немецком, взрощенная из самых низов, рожденная в горле этой трактирной певички и танцовщицы, теперь расцвела Моцартом и праздновала падение Антонио Сальери. Падение не столько внешнее, - фактически власть его была едва ли меньше прежней, да и император любил его куда больше зальцбургского композитора, - сколько внутреннее, полная капитуляция перед немецкими песенками, которые теперь имели право звучать наравне с великолепной и величественной итальянской оперой.
Сальери ничуть не ожидал, что из всех посетителей трактира девушка выберет своим случайным собеседником именно его, именно за его стол подсядет и к нему обратится - на его взгляд, он менее всего располагал к общению, да и сам вовсе не был уверен в своем желании разделить с кем-нибудь то время, которое сейчас посвящал тяге утопить горе в вине. Ненадолго замешкавшись, Сальери коротко кивнул и махнул рукой, привлекая к себе внимание.
- Ваш лучший глинтвейн для фройляйн, - бросил он подскочившему пареньку. - Да специй не жалейте. Выпьем за ваши песни, - последнее было обращено уже к Лорин. - Хотя над интонированием не мешало бы поработать.
Наверняка ее каждый вечер угощает выпивкой новый кавалер, но сейчас ему было все равно. Почему бы не выпить с девицей, олицетворявшей для него сейчас саму оперу на немецком?

+2

5

Вообще-то Лорин была уверена, что этот хмурый человек если не сразу прогонит ее прочь, то попытается отделаться при первой возможности. Все кругом были веселые и пьяные, шутили и смеялись, а если дрались, то потом сразу пили мировую. А на нем словно лежала черная тень, отделяя его от остального мира и всех посетителей трактира.
За годы, что Лорин зарабатывала себе на жизнь танцами и пением, она повидала всякое, и немного разбиралась в жизни и в людях. Иногда инстинктивно чувствовала, чего ждать от того или иного человека. Вот этот может расщедриться, а к этому лучше не подходить, мало того, что денег не даст, так еще и обругает, а этот не прогонит, но непременно полезет под юбку. Мужчину, который так заинтересовал ее сегодня, она отнесла бы к категории «лучше не подходить», слишком уж хмурым и задумчивым он выглядел. Этакая вещь в себе, еще и не очень добрая к тому же. Оставалось только догадываться, какие демоны терзают его изнутри. И как он отреагирует на то, если его уединение столь беспардонно нарушат.
Беда была в том, что Лорин с ее хваленым инстинктом самосохранения всегда привлекали люди, которые чем-то отличались от других. «Белые вороны» на общем фоне. Вот и этого незнакомца она сразу выхватила взглядом, еще кружась в танце. Звон монет на его столе был на этот раз не самым главным аргументом. Хотя, и немаловажным, чего уж греха таить.
Лорин не особо много прочитала за свою жизнь книжек, но сказок, которые передавались из уст в уста, знала немало. И она готова была поверить, что на этом человеке какое-то черное колдовство. А вдруг он сам чародей и волшебник? Фантазия танцовщицы разыгралась не на шутку. Когда живешь в венских трущобах среди нищеты, голода, холода и поломанных судеб, так хочется иной раз поверить в сказку. Даже если ты уже давно не ребенок.
Услышав слова незнакомца, обращенные к помощнику трактирщика Фредди, Лорин удивленно замерла. Похоже, этот человек пока не собирается прогонять ее, и даже не против угостить. Хм. «Белые вороны» потому всегда вызывали у нее живой интерес, что никогда не знаешь, чего от них ждать, не предугадаешь их последующих действий. Не помогает ни разум, ни интуиция. Но от того лишь интересней. Лорин смотрела на мужчину прямо, не скрывая любопытства. Никаких женских штучек, вроде томных взглядов из-под полуопущенных ресниц. Она просто изучала его лицо, стараясь угадать, кто он и чем занимается – одно из любимых развлечений танцовщицы.
- О, благодарю.
Когда Фредди, пыхтя и обжигаясь, притащил ей кружку с глинтвейном, она ловко перехватила ее и отсалютовала мужчине. Лорин считала себя не бог весть какой певицей, до того же Томаша ей было далеко. Но если он хочет выпить за ее песни, то почему нет. Возражать она не станет. Все равно он угощает. А вот последующие слова незнакомца привели девушку в замешательство, она немедленно обожглась глинтвейном и поставила кружку на стол, глядя на сидящего напротив человека чуть растерянно и удивленно.
- Инто… чем? – Лорин ощущала себя так, словно этот мужчина поставил ей диагноз, сообщив о какой-то опасной болезни. Правда, она быстро взяла себя в руки. Спасло ее умение быстро реагировать на ситуацию. «Если речь идет о пении, значит, это слово как-то связано с ним», - рассуждала про себя девушка. Конечно, о его значении она ничего не знала. Но в ближайшее время собиралась узнать.
- Я училась петь и танцевать сама, и не очень хорошо разбираюсь во всех этих специальных словах. – Честно призналась Лорин. Она не видела в этом ничего постыдного, поэтому в голосе не было и тени смущения. – А что значит это «ин-то-ни-ро-ва-ние»? Что-то связанное с интонацией?
«Может, он – учитель музыки?».
Лорин обхватила обеими руками кружку, переплетая пальцы – так было удобней ее держать, сильно не обжигаясь. На кухне так расстарались, что вино для глинтвейна не просто подогрели, а вскипятили. На мужчину она сейчас смотрела как на самого настоящего мага или волшебника, ведь он знал то, что для нее в мире музыки до сих пор оставалось тайной за семью печатями.

Отредактировано Loreen (24-08-2015 00:04:51)

+1

6

Глинтвейн появился быстро, однако девица, похоже, куда больше интереса испытывала к словам Сальери, чем к напитку. Еще бы: глинтвейн тут каждый день, только успевай монеты отсчитывать, а придворный композитор едва ли не впервые. Да нет, действительно впервые. Потому что ни времени, ни желания посещать подобные заведения у него не было до тех пор, пока на его жизненном пути не появился Моцарт... который, кажется, здесь чувствовал бы себя куда свободнее и уютнее, чем сам Антонио. Посреди этого пьяного смеха, несмолкаемых разговоров, стука кружек и кубков о вытертые деревянные доски, посреди дешевой музыки простонародья и мерзкого языка, такого же твердого и звучно-дубового, как столешницы. Языка, про который Сальери, кажется, будет до самой смерти говорить, что так и не сумел его выучить.
Иногда ему действительно этого хотелось - забыть напрочь все эти грубые рычащие, хрипящие и шипящие слова, под которыми прячутся часто нежные и возвышенные значения, чтобы не оскорблять себя и собеседников их произношением и пониманием. Однако раз за разом ему приходилось их использовать... вот как сейчас, например. Потому что сидящее перед ним ловкое и любопытное воплощение оперы на немецком наверняка не имело никакого представления об итальянском, и Сальери против воли продолжил говорить на каркающем родном языке страны, ставшей ему домом, испытывая странную смесь чувств - отвращение и болезненное наслаждение. Отвращение от того, что в месте, куда он забрел, его попросту никто не поймет, если он заговорит на родном языке. И наслаждение окончательного падения, капитуляции перед гением Моцарта, который умудрился вознести немецкий до итальянского и даже, быть может, выше, стирая границы между аристократией и чернью. Сейчас Сальери сам не понимал, кто он и где его место... быть может, действительно в таких вот кабаках. Пока немцы завоевывают классическую оперу, итальянцам не остается ничего иного, как занять опустевшую нишу бульварной музыки, привнести свою изящную прелесть на грязные сцены уличных балаганов. И... рассказать трактирной певичке кое-что из теории музыки, о чем она, поющая на самом немузыкальном языке из всех возможных, не имела никакого понятия.

- Интонирование - это умение попадать в ноты, - просто объяснил он ей, слегка поморщившись от того, как его любимая наука, которую он преподавал не раз, звучит на неприглядном немецком. - Четко и гладко. И чувствовать разницу в тонах, даже совсем крохотную. У вас недостаток практики... правильной практики, - поправился он, припомнив, что девушка - самоучка.
Сколько нужно всего знать и уметь, чтобы петь на оперной сцене, и как просто стать популярной певичкой в трактирах, если хоть немного попадаешь в ноты... Каждый раз, сталкивая немецкую и итальянскую музыку, Сальери видел огромную пропасть, которая их разделяет, но через которую Моцарт перешел, казалось, прямо по воздуху, и многие после него уверовали, что ходить по воздуху безопасно. А Сальери смотрел в эту бездонную пропасть и никак не мог заставить себя сделать шаг вперед вслед за остальными. Мерзость. Гадость. Зависть. Он сделал несколько больших глотков, почти допивая свое вино и позволяя мутной легкости заполнять голову все больше и больше.
- Ну вот, например.
Он коротко взмахнул рукой, будто давая знак невидимому музыканту, который должен был ему аккомпанировать, и негромко пропел одним горлом, с сомкнутыми губами, мелодию - всего несколько нот, вместе превратившихся в крохотный кусочек арии. Пропел, промычал, подражая манере Лорин брать ноты не совсем чисто, подъезжая к ним снизу. Затем предупредительно вскинул вверх один палец, призывая девушку молчать прямо сейчас, и спустя несколько секунд повторил ту же мелодию, но спетую на сей раз более гладко, без дополнительных нижних звуков. И только потом заговорил.

- Первое легче. Это используют неуверенные в себе певцы, опасаясь не взять ноты сразу. Чувствуете разницу? Второе - сложнее, но... - "но без этого нет пути на большую сцену, и этому я особенно тщательно учил Кавальери, которая теперь поет своим бриллиантовым голосом музыку Моцарта".
Сальери осекся, замолчал и, казалось, помрачнел еще больше. Одним махом допил остатки вина, нервным размашистым движением отставил от себя кружку, с раздражением глянул в сторону пробегавшего невдалеке разносчика - какого дьявола они медлят? Запустил пальцы в волосы, невольно нарушая гладкость прически и пьяно не замечая, как неряшливо зацепившимся мизинцем вытягивает из аккуратно зачесанных волос, скрепленных сзади бархатным бантом, длинную прядь, свесившуюся по правой скуле до самого подбородка. И договорил приглушенно, мрачно, тихо:
- Без этого вы никогда не станете настоящей певицей. А ведь вы могли бы.
Она могла бы, да. Как и любая другая трактирная певичка, распевающая немецкие песенки и ни черта не смыслящая в настоящей опере. Вслед за Моцартом, вознесшим немецкий на пьедестал, потеснившим там изящную итальянскую музыку. За черт его побери Моцартом, мелодию которого он только что пьяно интонировал доморощенной артистке из венского кабака.

+3

7

За окнами стало совсем темно. В трактире кипела обычная вечерняя жизнь. Многие посетители были уже в стельку пьяны, остальные медленно, но верно приближались к этому состоянию. То тут, то там звучали взрывы хохота, почти мгновенно переходящие в ругань, за соседним столом двое пьяниц сцепились друг с другом и пытались махаться пустыми пивными кружками. Получалось у них это плохо, поэтому шанс, что кому-то из соседей прилетит тяжелой пивной кружкой по голове, был весьма велик.
Но Лорин всего этого не замечала.
Она слушала, что говорит ей этот хмурый мужчина. Он оказался не таким уж и страшным, не ругался и гнал ее прочь. И танцовщица нисколько не пожалела, что присела за его столик. Ей было интересно услышать, что он думает о ее пении. Обычно посетители трактира после второй кружки пива были уже всему рады, и не скупились на аплодисменты. А мнение того, кто в этом, действительно, понимает, она никогда не слышала. Тем более, когда мужчина объяснял ей про это самое таинственное «интонирование», лицо у него как будто посветлело. Словно его черные мысли на какое-то мгновение отступили. Видимо, музыка много для него значила. Интересно, что его так гнетет? Да только ее ли, Лорин, это дело? Он сюда явно не для душеспасительной беседы пришел, а утопить свою тоску в вине. Сюда все за этим ходят. Но встать и уйти не было никакой возможности.
Он объяснял все просто и понятно. Рассказывал, как стать настоящей певицей. Вскользь брошенная фраза: «А ведь вы могли бы» едва не вскружила Лорин голову. Она могла бы стать настоящей певицей? И ей больше не нужно было бы танцевать на площади и мыкаться в трактирах по вечерам? Она смогла бы зарабатывать настоящие деньги? И купить себе, наконец, нормальное теплое пальто и меховые сапожки, чтобы больше не мерзнуть в холода? Перспективы открывались самые заманчивые. А человек, сидевший напротив, казался ей уже едва ли не богом. Тем, кто поможет ей изменить свою жизнь. Она даже в какой-то момент перестала дышать, боясь поверить в такое чудо.
К счастью, это было лишь минутное помутнение рассудка. Лорин, выросшая на улице, всегда отличалась беспощадным здравомыслием. И ни капли не верила обещаниям богатых и знатных людей. Сколько в их трущобах было таких, кто поверил, а потом оказался на помойке, использованным и изломанными. Потому что такие, как она, даром не нужны таким, как он. А чудеса бывают только в сказках. Это она еще с детства уяснила.
Лорин перевела взгляд на мужчину. У нее вновь возникло ощущение, что он болен, или что-то его сильно терзает. Выпитое вино, похоже, только усугубляло это состояние. Она продолжала с интересом слушать, что он ей говорит, и даже кивала иногда, но уже понимала, что все это не для нее. Чтобы стать настоящей певицей, нужно этому учиться, жить этим, дышать. А когда ты принцесса венских задворок и поешь только для того, чтобы заработать на хлеб… «Ну, а вдруг эта встреча все изменит? Вдруг он – твой шанс?», - сверлил мозг тонкий голосок. Жестокий реализм боролся в Лорин со слепым желанием хоть раз поверить в чудо. И неизменно побеждал.
Что он там сказал? Так, как она, поют неуверенные в себе певцы? Это она-то не уверена в себе?! Да что знают все эти оперные примадонны о настоящей жизни? Они из кожи вон лезут, чтобы оторвать себе кусок славы. А она… Она своим незатейливым пением и танцами на площади просто делает людей капельку счастливей. Слава? Кому она нужна, когда у людей глаза блестят? Ну, не попадает она иногда в ноты. Так в этом ли настоящее счастье? Вот он сидит напротив нее, умный, многое понимающий в музыке, черный от тоски и какой-то своей внутренней боли. Лорин едва заметно вздрогнула от того, как царапал его голос, когда он говорил.
- Вы, правда, считаете, что я могла бы стать настоящей певицей? – Тем не менее, спросила Лорин, и взгляд ее при этом был чист и невинен. – Что мне для этого нужно делать? Я нигде этому не училась. Просто… люблю петь. И песен много знаю.
Девушка молитвенно сложила руки и, кажется, внимала каждому слову своего Музыкального Бога. При этом взгляд ее бесстрастно фиксировал, где у мужчины лежит кошелек, звенят ли в нем монеты или он все уже успел потратить на выпивку. «Скоро вы узнаете, герр, на что способны неуверенные в себе певицы».
Она не испытывала к этому человеку недобрых чувств, но когда ее так задевали, привыкла отвечать на это самым наглым образом – забирая себе на память кошельки обидчиков. Так было всегда. И Лорин умела делать это действительно хорошо и почти профессионально.
Девушка собиралась сказать что-то еще, но в этот момент от соседей, находившихся в изрядном подпитии и все еще бурно выяснявших отношения друг с другом, прилетела пивная кружка и с грохотом упала на деревянную поверхность их стола. Лорин от неожиданности едва не подскочила на месте и уставилась на сидящего напротив мужчину, гадая, как он отреагирует на подобную дерзость.

+1

8

Вино пьянило, вино играло в голове Сальери, вино стлало пелену перед его глазами, ослабляло концентрацию, лишало способности полностью владеть своим телом, но его все равно было слишком мало, непростительно мало. Где эти чертовы люди, что должны поддерживать его кубок полным немецкого пойла? Почему позволяют Сальери думать, вспоминать, воскрешать в памяти сегодняшнюю репетицию? Его мрачный расплывающийся взгляд выискивал то ли даму с кувшином, то ли разносчиков с бутылкой самого дорогого здешнего вина - в конце концов, он платит этим дармоедам не за то, чтобы они гоготали с завсегдатаями этого дрянного заведения или, тем паче, любовались на прелести местной певички. Ах, да. Певичка...
Сальери с некоторым трудом снова сфокусировал взгляд на Лорин. Что он там говорил ей? Ах, да. Теория музыки, уроки вокала, блестящее будущее на сцене. Все то же, что и своему бриллианту, ныне занятому в постановках Моцарта. Какая же девушка не хочет быть Катариной Кавальери? И эта наверняка хочет, как же иначе. Слава, деньги, огромные возможности, восхищение публики... Благодаря обожавшему искусство императору те, кто имел отношение к музыке, все больше превращались из слуг в господ, обретали все более значимую власть над аристократией, и нельзя сказать, что Сальери это не было на руку - в ином случае он, быть может, и сам был бы среди перебивавшихся скудным жалованьем композиторов. Но власть, которой он всего несколько лет назад с наслаждением упивался, сейчас казалась лишь нитями, что вместо того, чтобы тянуться от его пальцев через всю Вену, опутывали ему руки и грозили обвиться петлей вокруг шеи. Он может так много, знает так много, владеет столь многим, но... он абсолютно беспомощен перед гением Моцарта. Беспомощен, низвержен, никчемен.
Сальери криво и пьяно улыбнулся уголком губ, слегка откидываясь назад и нашаривая на поясе кошель с монетами - впрочем, улыбка вышла зловеще-болезненной, а чуть растянувшаяся щель рта ничем не напоминала обычного веселья подвыпившего человека. Ему нужно вино. Еще вина. Много вина. Немецкого, черт его дери, вина. Ему нужно перестать думать, перестать чувствовать, перестать... быть собой. Хотя бы на время. Тогда станет легче, и зависть, сжигавшая его изнутри, немного отпустит и даст сделать свободный вдох. Правда ведь?
Из пальцев на деревянный стол выпали несколько монет. Сумма была явно больше той, что требовалась для оплаты порции-другой горячительного напитка, и с лихвой покрывала глинтвейн Лорин, однако Сальери, казалось, это совершенно не заботило. Последнее, о чем он думал - это подсчет стоимости выпитого здесь. Бессмысленные деньги легко давались ему теперь, так пусть и утекают столь же легко. Все деньги мира за один порыв вдохновения, способный позволить ему написать хоть что-то сравнимое с произведениями Моцарта. Все драгоценности мира за несколько нот, в нужном порядке упавших с пера на бумагу. Если бы он мог купить себе гениальность так просто, как покупал расположение людей, их молчание, верно и вовремя высказанное мнение или пару росчерков на договорах! А эта девушка... что она знает о настоящей музыке? О настоящей опере? Она, Катарина Кавальери для черни?..

- Без тени сомнения, - ответил он, сначала смерив Лорин взглядом, будто бы снова и снова оценивая ее вокальные... и не только данные.
Даже из материала куда хуже Сальери, будто Пигмалион, создавал вполне неплохих вокалистов, что уж говорить про эту девушку? "Люблю петь" - так много и так мало. Кавальери этого хватило, чтобы стать первым сопрано империи. А кое-кому - только на несколько занятий, на протяжении которых планов и восторгов было куда больше, чем, собственно, попыток совершенствовать свой голос.
Но едва он открыл рот, чтобы продолжить говорить о том, в чем, кажется, был не способен запутаться даже будучи безоговорочно пьян, как посреди их стола грохнулась пивная кружка. Так и не произнеся ни слова, Сальери перевел мрачный взгляд на компанию, откуда прилетел нежданный презент. Гулявший в крови хмель требовал самоубийственного подвига, а почти захлебнувшийся в нем здравый смысл не подавал признаков жизни. Тяжело поднявшись, Сальери сгреб со стола кружку и, слегка покачиваясь, двинулся в сторону разгулявшихся пьянчуг. От лихих и необдуманных действий удержала его лишь музыка - та самая, что сейчас в образе девушки из кабака сидела за его столом и пила купленный им глинтвейн. Потому он лишь с силой поставил кружку на их стол, смерив компанию мрачным убийственным взглядом, и вернулся обратно.
К тому моменту его собственная кружка вновь была полна вина, а монеты исчезли, и Сальери с каким-то видимым облегчением, не медля ни секунды, сделал несколько больших глотков. Голова закружилась еще сильнее, реальность вокруг качнулась, и он тяжело оперся о деревянную столешницу. А потом, смерив Лорин почти таким же тяжелым взглядом, как незадолго до того - пьяную компанию, размашистым жестом сомкнул пальцы на ее запястье и потянул девушку к себе. Усадил рядом на лавку и придвинул ближе сначала свою початую кружку, а затем - ее глинтвейн.

- Звук... звук рождается не здесь, - Сальери положил два пальца на ее горло, как раз там, где находились голосовые связки. - Это только инструмент. Как струны... понимаешь?
Его пальцы сделали короткий жест в воздухе, будто бы он бескровно проник в ее горло, аккуратно раскрыл его как створки морской раковины и достал оттуда жемчужину. Сальери даже не заметил, что сменил официальный тон на свойское и даже, быть может, невежливое "ты", но музыка кружила ему голову, как будто заставляла работать даже сейчас, едва соображающего от выпитого алкоголя. И тем не менее в жестах, словах и взглядах его не было той сальности, с которой любой мужчина на его месте мог бы попытаться воспользоваться ситуацией и под предлогом разговора о вокальных данных девушки получить некоторую долю ее расположения. Он действительно говорил о музыке, будто бы она - единственное, что сейчас его интересовало в Лорин.
- Звук рождается ниже, - он скользнул взором по шее девушки вниз, затем на короткий миг задержался на ее груди, будто бы споткнулся взглядом, и, наконец, положил ладонь чуть выше ее живота, прижал тепло и несильно, словно лелеял самое сокровенное, саму колыбель звука, служению которому положил всю свою жизнь. - Здесь. Ты должна петь отсюда. Всегда. Пропусти музыку через себя, позволь ей звучать в полную силу. Тогда ты будешь петь по-настоящему.

+2

9

Лорин вздрогнула от звона кружки, брякнувшейся на их стол. И с легким беспокойством взглянула на сидящего напротив мужчину. Учитывая, сколько уже выпил ее собеседник (а вино он пил, словно воду, даже не морщась), и как он посмотрел на столик соседей, откуда прилетела кружка, ничего хорошего ждать не приходилось. «Только бы не полез на рожон», - подумала танцовщица.
Нет, она боялась не того, что двое пьяных громил могут ненароком зашибить этого музыканта, который заметно уступал им в росте и весе, если он ввяжется в драку. Лорин всерьез опасалась, что это «черный человек» может убить их. Сдавленная ярость плескалась в его глазах, горящих каким-то дьявольским огнем. И она готова была вырваться в любой момент. Когда он только взглянул на этих пьяниц, Лорин прочитала в его взгляде приговор. «Кто только его довел до такого состояния? Это как же надо было так досадить, чтобы настолько человека озлобить», - тихо ужаснулась девушка.
- Герр! Герр, постойте! Не надо…
Когда он поднялся из-за стола, Лорин тоже подскочила, чтобы повиснуть у него на руке, помешать устроить здесь ад. Он не знает, что делает! Ярость застилает ему глаза. Но танцовщица не двинулась с места, ее словно приморозило тяжелым взглядом мужчины. Вцепившись в шаль на плечах, так что пальцы побелели, она наблюдала за действиями «черного человека». Разум, видимо, все же возобладал над его внутренними демонами. Он лишь вернул кружку. Да так вернул, что лично Лорин побоялась бы повторять подобное. Их соседи, кажется, тоже это поняли и как-то заметно притихли.
- Эй! Что вы делаете? – Возмущенно пискнула девушка, когда его пальцы сомкнулись на ее тонком запястье. Она немедленно попыталась выдернуть руку, но где там. Не смотря на не слишком крепкое телосложение, мужчина демонстрировал просто стальную хватку. И его, кажется, не особо интересовало мнение Лорин. Он был во власти какой-то своей мысли. А ей очень хотелось садануть ему локтем под ребро, как она обычно поступала с теми, кто пытался к ней приставать.
«Ну, хоть драку не затеял, а я уж как-нибудь разберусь», - подумала танцовщица, испуганно косясь на сидящего рядом человека. Его кошелек сейчас был так близко, что достаточно лишь руку протянуть. Только еще не время. Момент не самый удобный. Да и страсть как интересно, что он задумал. «Неужели приставать начнет?», - Лорин думала об этом с каким-то почти детским огорчением. Не смотря на то, что этот мужчина был таким странным, резким, как удар хлыста, танцовщице он совершенно необъяснимо нравился. И разочаровываться в нем было бы слишком грустно.
«Не может он оказаться таким, как все!», - убеждала сама себя Лорин, когда холодные длинные пальцы музыканта коснулись ее горла. Она едва сдерживалась, чтобы чисто инстинктивно не отодвинуться. В этот момент она прислушалась к тому, что говорит ей этот странный человек. Его тон был отстраненным. Ни капли похоти не было и во взгляде, который стал как будто спокойней. Лорин внезапно поняла, что он, хоть и касается ее, но не видит в ней женщину. Но кого тогда? Музыкальный инструмент? Или даже саму музыку? Танцовщица жадно ловила каждое слово. Никто никогда не учил ее петь. Точнее, делать это правильно.
Его рука легла в область солнечного сплетения. Лорин замерла, боясь даже пошевелиться. Как он говорит? «Ты должна петь отсюда». Легко сказать! Но черт… Это так… интересно! В какой-то момент Лорин поймала взгляд хозяина трактира, стоявшего за стойкой. Оказывается, он пристально наблюдал за происходящим. И в глазах его был невысказанный вопрос – не пора ли ему вмешаться. Танцовщица только головой качнула. Она справится сама. Не в первый раз выкручиваться. И не в последний.
Мысль о кошельке, полном монет, который находился в такой приятной близости, согревала неимоверно. Но Лорин хотелось попробовать спеть так, как ей объяснял этот человек. А вдруг у нее ничего не получится, и он на нее рассердится? «Не попробуешь – не узнаешь», - решила девушка.
Его рука все еще касалась ее тела, приятно согревая, когда Лорин вновь запела. Это была та же самая песня, что она исполняла недавно. Только сейчас она звучала несколько иначе – чище и чуть выше. Девушка вдруг обнаружила, что может брать более высокие ноты, на которые раньше у нее просто не хватало дыхания. Она не смотрела ни на кого. Глаза Лорин были закрыты, ресницы трепетали, на щеках появился едва заметный румянец. Она пела, и позволяла своему голосу раскрываться, как распускающийся цветок. Все происходило словно само собой, без малейших усилий. И в эти минуты ей было все равно, что скажет «музыкальный Бог», настолько ее захватила эта магия звука.
Когда закончилась песня, Лорин открыла глаза и взглянула на мужчину. Во взгляде было удивление, смятение, и желание, чтобы он сказал - правильно ли она поняла его советы? Но за столом повисла пауза. И девушка, воспользовавшись моментом, аккуратно взяла руку «черного человека», которой он все еще ее касался, и положила ее на стол, ближе к кружке с вином.

+1

10

Казалось, Сальери совершенно не чувствовал границ, считая себя вправе обращаться с девушкой так, как обращался бы с любым попавшим ему в руки обычным, не слишком роскошным инструментом. И когда она запела, когда он не столько услышал, сколько почувствовал в ней звук - вот прямо здесь, под ладонью, внутри, - он не убрал кисть. Лишь слегка прикрыл глаза, будто бы пригасив черный огонь отблесков ада, устремил взгляд сквозь ресницы куда-то мимо, вдаль, и только слушал, слушал... Пальцы его несколько раз дрогнули, будто дирижируя Лорин, будто заставляя ее отозваться верной сменой ноты или интонации, но в остальном он так и не попытался ни словом, ни жестом, ни взглядом или каким-либо еще намеком воспользоваться их близостью.
На этот раз она пела лучше. Меньше грязных переходов в тонах, чище звук, больше глубины и силы... Наверное, завсегдатаи, пусть бы даже слушающие песни Лорин каждый день, не заметили бы разницы - ну поет и поет, к чему тут какая-то премудрость. Но для чуткого слуха Сальери разница была заметной. И оттого - болезненной. Потому что, как бы он ни отвергал очевидное, как бы ни сопротивлялся, как бы ни выказывал своего неодобрения и даже презрения, опера на немецком... звучала. Непривычно, резко из-за отличавшегося жесткостью языка, но - необыкновенно, интересно и притягательно. Черт бы ее побрал. И пусть либретто "Фигаро", на репетиции которого Сальери сегодня был, на итальянском языке, все началось именно с оперы на немецком.
Его мысли пьяно плыли по мелодии, которую выводила голосом Лорин, и он потерялся в прошлом и будущем, напрочь позабыв про настоящее, про свою руку, беспардонно касавшуюся девушки, и даже про случайный урок, который он, учитель до мозга костей, сейчас преподал трактирной певичке. Все это не имело никакого значения. Все это было бессмысленно, пусто, будто бы не в действительности. Он едва скользнул невидящим взглядом по девушке, даже не замечая, как она преобразилась, зазвучав теперь иначе, по-настоящему. И даже когда она умолкла, Сальери не сразу вынырнул из небытия собственных пьяных мыслеобразов, все еще неосознанно выискивая там единственного, кому в этом бренном мире стоило всерьез заниматься музыкой. Да-да, заменить всю музыкальную Вену, целую империю даже одним Вольфгангом Амадеем - им это лишь пошло бы на пользу.

Лорин замолчала и убрала его руку, а он, будто не заметив, сидел еще некоторое время, глядя вникуда, и послушно взялся пальцами за кружку - с тем же видимым безразличием, с которым совсем недавно касался девушки. И лишь спустя еще пару минут, наконец, очнулся, пьяно сморгнув и делая глубокий вдох, будто бы выныривая на поверхность. А затем сфокусировал расплывающийся взгляд на Лорин.
- Уже лучше. Вот видишь, ты можешь, - негромко проговорил Сальери - теперь, когда они сидели рядом, не было никакой надобности искусственно повышать голос, перекрикивать обычный шум трактира. - У тебя талант...
Ненадолго он опять уплыл в свои мысли, но на сей раз вернулся из них куда быстрее, оставив там и Моцарта, не покидавшего его ни на мгновение, и Кавальери, и целые толпы своих учеников, прошлых и настоящих, которых становилось все меньше - не потому, что он не был востребован как педагог, а потому, что отказывался от уроков во славу той полной зависти боли, которая царила в его прогнивающей душе. Но еще несколько глотков вина вновь заставили его вернуться. Со вкусом он уже смирился, как смирился сейчас и с песнями на немецком языке, и с этой девушкой, кажется, ждущей от него какого-то вердикта.
- Если будешь заниматься всерьез, сможешь добиться многого, - наконец, процедил Сальери то ли кружке с вином, то ли сидящей рядом Лорин. - Слава, богатство - все это у тебя будет. И даже итальянский учить не надо, немецкого вполне достаточно. Сейчас немецкий в моде, ты знаешь это? Будешь как Катарина Кавальери... - имя бывшей любовницы, о которой он почти не вспоминал за пределами оперы, скатилось с языка как-то слишком просто, будто и не было между ними ничего и никогда. - Блистать на сцене, собирать восхищенные взгляды зала. Может, даже сам император одарит тебя своим вниманием.

Сальери несло, и он выплескивал на девушку свою боль этими словами, обещаниями, пьяными заверениями. Пышность в них была какая-то неправильная, болезненная, будто опухоль, но он не замечал этого, рисуя перед девушкой картины великолепного будущего. Верил ли он в это сам? Да, но не потому, что всерьез считал Лорин способной на это, а лишь потому, что восхождение трактирной певички увенчало бы окончательное поражение итальянской оперы и его самого как ее воплощения; самоуничтожение подстегивало его и заставляло обещать ей золотые горы. Надтреснутость и какой-то непреходящий мрак в голосе превращали его слова и обещания в страшную сказку вместо светлой и великолепной, словно бы в конце обязательно должно победить воплощенное зло, но и этого Сальери тоже не замечал.
- Только представь - афиши по всей Вене, - он пьяно взмахнул рукой. - "В новой опере Вольфганга Амадея Моцарта - новая жемчужина Бургтеатра..." - Сальери чуть растерянно прервался на взлете, опустил руку и вновь вперил в девушку свой черный взгляд. - Как... тебя зовут?

+1

11

«У тебя талант». Эта фраза, которую она так хотела услышать именно от него, должна была вознести ее к небесам, но прозвучала как приговор. Может, дело было в его голосе, звучавшем надтреснутым стеклом. Или в отстраненном тоне, как будто сидящий рядом человек мыслями где-то далеко отсюда. А вслух произносит заученные вещи, способные вскружить голову любой легкомысленной особе.
«Интересно, скольким девушкам он говорил это до меня?».
Затрепетавшая было надежда от его коротко «уже лучше» острой костью застряла где-то в горле. Слова, столь приятные уху, резали по живому. Лорин едва вздрогнула и с легким недоумением взглянула на мужчину. В глазах ее читалось почти детское разочарование. Он же ее взгляда даже не заметил – пил вино, смотрел куда-то в одну точку, и говорил, говорил. Похоже, черная тоска прочно укоренилась в нем, проросла в самую душу, и все больше завладевала разумом. Какие плоды это даст, страшно подумать. Лорин вздохнула, и взяла свою кружку, чтобы допить остывающий глинтвейн.
«Ты многого добьешься», «блистать на сцене», «жемчужина какого-то-там-театра» - сколько раз она слышала это от людей, которые ничего не понимали в музыке и хотели добиться ее расположения. Этот человек в музыке понимал более чем, но вместо того, чтобы просто оценить ее пение, он зачем-то повел себя как все – попытался запудрить неискушенной девушке мозги громкими фразами и обещаниями. В которые сам не верил ни капли. В этом Лорин была уверена, что и вызвало столь жгучую обиду. Ощущение такое, словно ей пообещали конфету, а вручили пустой фантик.
Зачем только он это делает? Вопрос остается открытым. Чтобы соблазнить ее? Вряд ли. Даже когда он касался ее, от него веяло таким холодом, что впору было льдом покрыться. Но если ее тело его не интересует, что тогда? Просто развлечься, навешав на уши лапши очередной девице, которая спит и видит себя примой, хотя на самом деле ей до этого, как до Луны? Но тогда это просто подло.
Смешно, но, не смотря на это, она по-прежнему не считала его дурным человеком. Иначе уже давно бы ушла из-за его стола, не став даже дослушивать нарисованные им заманчивые перспективы. Это все вино и его злая меланхолия делали свое дело, заставляя его быть жестоким. «Наверное, кто-то сделал ему больно, и он теперь тоже хочет кому-то причинить боль». Может, да. А, может, и нет. Откуда ей вообще знать, что творится в его голове! Вон какие безумные глазищи у него. И пора уже перестать оправдывать всех, кто ведет себя с ней, как с уличной девкой, падкой на сладкую ложь.
Лорин поправила шаль на плечах и шепнула пробегающему мимо служке, чтобы он принес еще вина. «Черный человек» сам начал эту игру. И она лишь сыграет по правилам. Ничего личного. Когда Лорин вновь взглянула на мужчину, выражение на лице у нее было восторженно-обалдевшим, как у всех тех наивных дурочек, которые легко проглатывают наживку в виде обещанных златых гор.
- О, как прекрасно то, что вы говорите, господин! – Девушка сложила руки в молитвенном жесте. Кажется, у нее перед глазами проходило все, что наобещал ей мужчина. – Я бы так хотела выступать на настоящей сцене! А кто такой этот... Вольфганг Амадей Моцарт? Он владелец театра? – Лорин изобразила на лице крайнюю сосредоточенность и работу мысли. – Или он композитор? Никогда не слышала раньше этого имени.
Мальчишка – служка принес и поставил на стол очередную кружку вина.
«Последняя, и ему хватит. Так, кошелек у него с боку, слева. Не забыть и не перепутать», - подумала Лорин, и у нее на глазах вполне правдоподобно заблестели слезы восхищения, обожания и восторга.
- Если вы считаете, что у меня есть талант, я стану заниматься много-много. И мой голос будет звучать как у этой Кава… льери. Или даже лучше! Вы научите меня этому, правда? – Лорин взглянула на мужчину, как фанатичка смотрит на воплощенное божество. – Меня зовут Л…
Тут танцовщица поперхнулась. Если она собирается обчистить его за ближайшим углом, то незачем ему знать ее настоящее имя. Они, скорее всего, видятся первый и последний раз. Деньги эти у него явно не последние, и вряд ли он вернется в трактир, чтобы искать их. Учитывая, насколько он пьян, завтра он и не вспомнит, где был.
- Линнет. – Проговорила Лорин, отвечая на пристальный взгляд мужчины смущенным трепетанием ресниц. – Вам нужно бы на улицу выйти, проветриться. Ночь нынче звездная. Хотите, я провожу вас?

Отредактировано Loreen (11-10-2015 03:18:10)

+1

12

Что-то изменилось в воздухе, что-то буквально тенью пролегло между преподавателем музыки и его случайной ученицей, но Сальери не заметил этого. Все его внимание, все мысли были направлены лишь глубоко внутрь - туда, где демоны зависти забавлялись с его душой, и лишь отголоски и отражения этой игры выплескивались вовне. Он не видел, не понимал, не ощущал, что происходит рядом. Тревожное ожидание девушкой его вердикта, огонек надежды в глазах и ее разочарование не привлекли его внимания всерьез. Он был пьян от вина и ощущения собственной никчемности, и эта адская смесь притупляла как бдительность, так и все чувства, кроме сжигающей изнутри зависти, страшной и болезненной, ищущей выхода и невольно задевавшей ни в чем не повинную Лорин - только потому, что она оказалась рядом и пела на немецком, и от ее голоса его корежило изнутри.
Он едва взглянул на нее, когда она защебетала о сцене, но когда с губ певички сорвалось имя Моцарта - поднял глаза и уже не отпускал ее из тисков цепкого тяжелого взгляда, то и дело расплывавшегося от вина. Вот, значит, как - эта девочка даже не знает, кто такой Моцарт. Живет, поет свои немецкие песенки и понятия не имеет, что совсем рядом происходит истинное чудо, что великий гений живет с ней в одном городе, ходит по тем же улицам, дышит одним с ней воздухом... Счастливая. Хотел бы и Сальери ничего этого не ведать, хотел бы при упоминании этого имени ответить легко и без усилий - "Моцарт? Кто это?.." Не сгорать от зависти и невозможности достигнуть совершенства, даже не представлять, что это совершенство реально. Господь наградил Моцарта, дав ему дар сочинять музыку, великолепнее которой создать невозможно. Господь проклял Сальери, дав ему дар эту музыку понимать, чувствовать до последней ноты, но никогда не написать и нескольких тактов, сравнимых с теми, что легко сочиняет Вольфганг.
- К-композитор, - слово сорвалось с его губ и тяжело упало на стол, будто камень.
Вино оказалось очень кстати - итальянец стиснул кружку пальцами и сделал глоток, проталкивая обратно внутрь все те слова, которые просились на язык, чтобы пояснить этой девушке, что Моцарт - куда больше, чем просто композитор. Что он - великий, особенный, удивительный гений, каким никогда не стать самому Сальери. А затем его губы сложились в кривую улыбку, едва Лорин заговорила об уроках. Да-да, именно так. Уроки вокала для тех, кто затем выступит в операх на немецком. Антонио Сальери - ремесленник, обрабатывающий алмаз, чтобы передать его настоящему мастеру, который уже составит истинный шедевр из камней и драгоценного металла, добытого трудолюбивым рабочим. Выше не подняться, как бы ни хотелось.
- Линнет, - наконец, проговорил он, повторил за ней, так и не пообещав дальнейших уроков. - Нет, слишком просто. Лорентина Линнетти, - пожалуй, не будь он родом из Италии, запутался бы сейчас в звуках и скомкал бы имя. Но оно скатилось с языка легко и без усилий. Из кружки, которой он взмахнул при этом, выплеснулось вино, несколько капель попало ему на белую манжету, на руку Лорин и ее юбку. - Если уж идти по стопам Кавальери, то и имя путь будет итальянским.
Заметив на манжете красные, будто кровь, капли, Сальери брезгливо скривил губы и, чуть помедлив, отставил так и не допитую кружку. Наверное, эта девушка была права - было бы неплохо выйти наружу, на улицу. И еще лучше - выйти... вообще из собственной жизни. Прочь. Он медленно, будто бы неуверенно перевернул кисть ладонью вверх и уставился расплывающимся взглядом в собственное запястье, в сочленение сухожилий и вен, обрамленное белой кружевной тканью с темно-розовыми пятнами от впитавшегося вина. Сейчас бы... Впрочем, продолжить мысль он не успел - взрыв смеха за одним из столов грянул так громко и внезапно, что Сальери вздрогнул, возвращаясь в реальность.
- Пойдем, - тяжело поднявшись, он качнулся в сторону выхода.

Улица дыхнула на них прохладой - весна была в самом разгаре, но до лета еще далеко, и свежесть воздуха как нож взрезала те теплые душные винные пары, которыми оба они, и Лорин, и Сальери, были окутаны в трактире, и которые будто бы вынесли на себе как одежду.
Сделав несколько не очень верных шагов, Антонио остановился - голова кружилась, сидеть на лавке было гораздо проще, чем сейчас пытаться идти. Да и... куда? В Бургтеатр, где наверняка уже закончились репетиции, и его никто не ждет? Домой, где Терезия едва ли будет рада видеть его такого? Куда-то еще, к каким-то... "друзьям", которые первым делом начнут расспрашивать, что происходит, но которым он не сможет передать и нескольких крупиц той безраздельной болезненной зависти, что владеет сейчас его душой?
Он вскинул голову, устремляя взгляд в темные небеса, к звездам, к крошечным маленьким искоркам, среди которых ярко сияла луна, огромная и круглая, как нота семибревис. И низко, гортанно рассмеялся. Смех выплескивался из его раскрытых губ словно хрип - отрывистый, медленный, неровный.
- Видишь? - рука с пятнами на манжете взметнулась вверх, указывая на ночное светило, вокруг которого даже сиял бледный ореол будто венец. - Это Моцарт. Вон там Глюк. А это Розетти. Сальери. Плейель. Все остальные, - взмах кистью, еще, еще - на все эти еле видные звезды, разглядеть которые он даже не давал себе труда. Все одинаковы. И свое имя среди прочих выплюнулось так же легко, будто и не принадлежало ему вовсе. И в самом деле... кто такой Сальери? Никто. Еще один среди бесконечного множества. Пустой. Никчемный.
То ли от хмеля, то ли от ощущения собственной незначительности, подкосившего его в очередной раз за сегодня, Сальери покачнулся и прижал Лорин к стене, обдав запахом дорогих духов и дешевого вина.

+1

13

Лорентина Линнетти? Лорин удивленно уставилась на мужчину, так и не найдя, что сказать на это. До безобразия искаженный вариант имени, чем-то отдаленно созвучный ее собственному, был похож на те богатые, но совершенно безвкусные наряды, которые Лорин видела у богатых дам. Они иногда прогуливались по площади, где она танцевала, и при виде худенькой девчонки в старом платье, брезгливо морщились и подносили надушенные платки к носу.
Так значит, чтобы стать певицей и выступать в театре, ей нужно отказаться от себя настоящей и стать Лорентиной Линнетти? Расфуфыренной фарфоровой куклой, закутанной в дорогие тряпки, и с самомнением выше крыши? И тогда на нее обратят внимание, и будут бросать розы к ногам? Да провались такая слава пропадом! Лорин – простая девчонка с улицы, у которой нет даже фамилии, она не знает своих родителей, и у нее не всегда есть деньги на еду. Но она такая, какая есть. Она поет и танцует, как умеет, и в танце или в песне дарит всю себя людям. Таким же, как она. И радуется, когда видит их улыбки. Они честны в своих эмоциях и порывах, независимо от того, плачут они или смеются. То, что предлагал ей ее новый знакомый, было так заманчиво – уроки пения, выступления в театре, слава, деньги, поклонники. Но это не ее путь. Не сможет Лорин стать Лорентиной Линнетти, и развлекать господ, тех самых расфуфыренных дам и их кавалеров, которые считают ее обычной уличной крысой и обходят стороной.
А вот сидящий рядом мужчина… Он был другой. Не такой, как они. Лорин не знала, как точнее выразить свою мысль. Он не бездушный, хоть и является частью совсем другого мира. Не бездушный, нет. Просто ему больно. Очень больно. И это сводит его с ума. Буквально выгрызает изнутри. Может, дело в том Моцарте? Девушка заметила, как мужчина произносит это имя, словно выплевывает, задыхаясь от злости. Наверное, он его чем-то сильно обидел. Лорин знала много сказок, и в них злодеи часто были самыми несчастными. Преданные, отверженные, обманутые, растоптанные - их сердце становилось черным от боли, переполнялось злобой, так что им оставалось творить свои темные дела.
«Лорин, Лорин, когда же ты повзрослеешь? Вместо того, чтобы просто обчистить этого человека и удрать, сидишь тут и пытаешься его оправдать, хотя даже не знаешь о нем ничего! Жизнь – не сказка, тебе ли это не знать!», - напомнил о себе голос разума. И девушка вздрогнула, словно отгоняя от себя тот туман, который напустил на нее новый знакомый. Он – не Чудовище, что станет прекрасным принцем. А она – не Красавица, которой суждено его расколдовать. Хватит этих глупых сказок. Его кошелек - с боку, слева. Это все, что ей нужно знать.
Лорин услышала его «пойдем» и подставила свое плечо, чтобы он мог опереться, когда встанет. Прихватила с собой бубен, лежавший на лавке. Последнее, что она заметила, выходя из трактира, неодобрительный взгляд хозяина. Ну, и пусть думает, что хочет, его дело. Оказавшись на улице, Лорин сделала два глубоких вдоха, после винно-табачных паров в зале хотелось учиться дышать заново. Хрустальную тишину сумерек внезапно прорезал хриплый смех ее спутника, и в нем не было ни капли веселья. Страшный, дьявольский смех. Девушка замерла, пытаясь удержать шатающегося мужчину. А это оказалось не так просто. Она подняла глаза и посмотрела на небо, туда, куда он указывал рукой. Звезды… Они мерцали на черном бархате неба. «Моцарт. Глюк. Розетти. Сальери. Плейель». Лорин и не знала, что у них есть имена. Значит, того композитора, о котором ей недавно говорил «черный человек» назвали в честь звезды? Или звезду назвали в его честь? Она что-то совсем запуталась.
- Герр, что вы делаете-то, а? – Девушка почувствовала, как он навалился на нее, прижимая к стене, кажется, вконец теряя равновесие и не желая стоять на ногах. В иной ситуации она бы уже давно заехала ему бубном по голове за подобное, но сейчас у нее и бубна-то под рукой не было, он, звякнув, упал на мостовую, когда Лорин подхватила мужчину обеими руками, раскачиваясь вместе с ним.
Вот он. Тот самый момент, который она ждала весь вечер. Именно сейчас сделать это будет проще всего.
- А, ну-ка, стойте, герр. – Девушка поудобнее перехватила его, так что руки ее оказались у мужчины на поясе, под камзолом. - Нет-нет, не нужно падать. Герр! Пожалуйста! Я же не удержу вас!
Вот так. Еще немного и кошелек сам лег ей в руку. Не такой уж он и полный, увы. Впрочем, ей хватит и этого. Вечер прошел не зря. Осталось лишь как-то устроить, чтобы ее спутник благополучно добрался домой. Бросать его тут, у трактира, пьяного и без денег не хотелось. Она же не какая-нибудь бездушная «Лорентина Линнетти».
- Слушайте! – Зажав кошелек в руке, Лорин начала осторожно выбираться из-под навалившегося на нее мужчины.- Да слушайте же! Я сейчас найду вам экипаж. А вы пока тут постойте, ладно? Нет, падать не надо. Не надо. Ой!

+1

14

Ее голос доносился до Сальери словно бы сквозь тугой, тяжелый туман. И чтобы понять, что ему хочет сказать Лорин, ему приходилось напрягаться, вслушиваться, вдумываться... о чем он забывал, едва удавалось разобрать смысл нескольких слов, и вновь терялся в гулко звенящей пустоте хмеля и дурмана.
Пожалуй, если бы не эта певичка, пытавшаяся его удержать, и не стена, плясавшая перед глазами, за которую он пытался уцепиться пальцами, Сальери наверняка свалился бы на мостовую. В пыль, в весеннюю грязь, на самое дно жизни, что теперь казалась до крайности нелепой, будто насмешка над мечтами и стремлениями. Придворный композитор, уважаемый дирижер и преподаватель музыкальных дисциплин - валяется пьяный на земле возле какого-то кабака. Какой конфуз.

Каким-то чудом он все же устоял на ногах, хотя штормило знатно. Но благодаря то ли девушке, то ли стене, Сальери кое-как выпрямился, тяжело опираясь о неровно подогнанные доски, удерживаясь в вертикальном положении на остатках концентрации. Он чувствовал на себе руки Лорин - то вроде бы быстрыми, чуть ли не суетливыми движениями, то крепкой поддержкой, будто бы она всерьез могла уберечь его от падения. "Новое имя - новая жизнь..." - перед его мысленным взором почти против воли возникла Катарина, сменившая имя на итальянское, пусть даже ей понадобилась только одна лишняя буква, а не как этой девушке. И... всплыло все то, чем сопровождалось ее новое воплощение - сильной женщины, уверенной в своих силах певицы, безусловно звезды, достойной всего самого лучшего. Будто бы боевое крещение она прошла с помощью губ Сальери, его случайной нежности, его неожиданной душевной непрочности, телесной греховности. Быть может... и сейчас тоже... надо бы? Закрепить успех. Надругаться над собственным вдохновением. Он замер, и на какое-то недолгое время взгляд его из пустого, черного, устремленного куда-то мимо всего, что его окружало, сделался живым, в глубине глаз всколыхнулся огонек пламени и едва не попытался обжечь Лорин. На короткий миг, на протяжении которого Сальери почти дал себе волю - а почему бы и нет? Наклониться, поцеловать ее, прижаться губами к ее рту казалось так просто. И он почти позволил себе - неловко качнулся вперед, но... мимо, снова едва не свалившись ей под ноги. А взгляд потух так же быстро, как и загорелся, будто и не было ничего.

Сальери прижался лбом к бархату рукава согнутой руки. Волосы, выбившиеся из-под когда-то аккуратно стянутой черной ленты, теперь неряшливой завесой скрывали его лицо. Его шатало, но чуть слабее - словно бы от неудачной попытки повторить старый грех он немного протрезвел. Или же в том заслуга свежести весенней ночи? Или имени жены, невзначай пришедшего на ум? Лучшая женщина из всех возможных ждет его одна в их общем доме, а он... Возможно ли пасть ниже? Возможно ли пасть вниз на то же неведомое расстояние, на которое взмывает вверх музыка Моцарта?
Пальцами другой руки он почти наугад нашел предплечье Лорин и сжал его. А потом оттолкнул девушку в сторону.
- Иди домой, Линнет, незачем тебе ночами тут разгуливать. Мало ли кто попадется на пути. - "Например, пьяный придворный композитор. Жуть". - Я сам доберусь.
У него не было ни малейшего представления, как и где он раздобудет экипаж и куда поедет. И не стоит ли вообще вернуться в кабак, заказать еще немного вина, заткнуть хозяину рот и глаза звонкой монетой, а затем, уронив голову на деревянную столешницу, провалиться в тошнотный прыгающий хмельной сон, будучи уверенным, что никому нет до него никакого дела. И сквозь вихрь чрезмерно ярких образов слушать гомон и хохот других пьянчуг, заглушающих ужасную тишину одиночества и вместе с ней - заглушающих чей-то тихий жуткий ядовито-насмешливый шепот, выворачивающий ему душу и словами, и самим леденящим звучанием.

+1

15

Он оказался тяжелее, чем Лорин себе представляла. В какой-то момент ей показалось, что она не удержит его, и мужчина просто соскользнет на мостовую, испачкав в грязи свой красивый и, судя по всему, дорогой камзол. Прямо к ее ногам в старых туфлях. Богатый господин у ног оборванки, просто картина маслом. В другой раз Лорин, возможно, доставила бы себе это удовольствие – лицезреть унижение богача, его моральное падение, от которого даже деньги не спасают. Но сейчас она не хотела видеть, как подобное произойдет с этим человеком. У него что-то случилось, он попытался залить свою беду вином. В этом состоянии все люди равны. Добивать его было бы не по-человечески.
Танцовщица глянула в темные провалы глаз мужчины и крепче вцепилась тонкими пальцами в рукава его камзола. Ей на миг показалось, что эти глаза ожили, что в них вспыхнул огонь, который она так хотела увидеть еще в трактире.
«Надо удержать его. Надо», - убеждала саму себя Лорин, в кои-то веки вознося горячие молитвы к небесам, чтобы поскорее отыскать ему экипаж. Просто потому, что долго она так не продержится. Колени и так уже предательски дрожали и подгибались. Она не отклонилась, когда ее «личный Иисус» из мира музыки сделал попытку пьяно поцеловать ее, видимо, каким-то женским чутьем почувствовала, что равновесие его все равно подведет, так что не стоит лишний раз его отталкивать. Толкнет, а потом лови его!
Лорин подставила плечо, чтобы мужчина мог держаться за него, пока она будет высматривать экипаж. Время, конечно, уже позднее, но извозчики еще ездят тут, подбирая таких запоздалых посетителей. Пьяные бывают особенно щедрыми, и часто отсыпают двойную, а то и тройную плату, не требуя сдачи.
Танцовщица была уверена, что этого «черного человека» непременно нужно отправить домой. Оставлять его в трактире она не хотела. Конечно, ограбить его не смогут, потому что она уже это сделала. А вот спровоцировать ссору и драку – запросто. Местные задиры часто так развлекаются с чужаками, для которых заканчивается это все обычно очень плохо. В какой-нибудь канаве, например. Пока они были в трактире, Лорин поймала пару заинтересованных взглядов от таких личностей в сторону музыканта. Не исключено, что его там уже ждут. Остальным на потеху.
Его слова вызвали у едва стоявшей на ногах Лорин улыбку. Надо же, пьяный в стельку, а волнуется, чтобы она не «разгуливала ночами». О танцовщице мало кто заботился, и эта искра от почти незнакомого человека стала, наверное, главным даром, который она унесет с собой от этой встречи. Конечно, есть еще кошелек. Но деньги эти быстро разойдутся. Нужно купить еды, заплатить за комнату, и еще неплохо бы новые туфли, а то старые вот-вот развалятся. Мысленно она уже пристроила каждый грош из кошелька, украденного у «черного человека».
В этот момент он оттолкнул ее, намереваясь, видимо, продолжить свой отчаянный загул. Удобный момент смыться. Лорин сомневалась недолго. Сам он, конечно, до дома не доберется. А если и доберется, то только на тот свет, местная шпана ему в этом с удовольствием поможет. Впереди из тумана выплыл экипаж, лошадь брела, опустив голову, цокая копытами по мостовой. Извозчик близоруко щурился, высматривая возле трактира запоздалых посетителей.
- Извозчик! Извозчик, эй! – Крикнула Лорин, помахав ему рукой. – Остановись!
Снова подошла к мужчине и весьма вовремя поддержала его за локоть.
- Послушайте, господин, не знаю, что вы забыли в этой нашей дыре, но вам лучше домой поехать. Здесь небезопасно. Слышите? По лицу могут дать! Или порезать. Я не шучу! Да не брыкайтесь вы! Вон экипаж остановился. Давайте к нему. Домой! Домой пора!
Не слушая, что говорит ей мужчина, Лорин буквально потащила его к экипажу.
- Садитесь, давайте. Садитесь! Осторожней на ступеньке. Ох. - В последний момент танцовщица сжала холодными пальцами руку мужчины. – Удачи, добрый господин.
Она могла бы сказать ему, что все будет хорошо, но не хотела обнадеживать. Люди просто так не напиваются в трактирах, а большие проблемы не решаются по мановению руки. Вот удача ему пригодится. Лорин была в какой-то степени благодарна этому человеку. Он позволил ей на мгновение представить себя настоящей оперной дивой – воплощение ее самых тайных желаний. А главное - дал возможность услышать, как может звучать ее голос, если бы она занималась с педагогом, а не просто пела в трактирах.
- Отвези его туда, куда он скажет. – Шепнула Лорин извозчику и положила ему в руку кошель со звенящими монетами, украденный у музыканта. Придется ей еще немного походить в старых туфлях. Ему эти деньги сейчас нужнее.
Бросив последний взгляд на музыканта, танцовщица попятилась назад и исчезла в одном из узких переулков между домами.

Отредактировано Loreen (04-12-2015 18:17:56)

+1

16

Почему-то ему казалось, что девушка должна сейчас просто исчезнуть. Мысленно он уже вычеркнул ее, как нечто лишнее в его ситуации и состоянии. Тем более после того, как он, едва стоящий на ногах, почти поцеловал ее - должна сбежать наверняка, если в голове есть хоть немного мозгов, и если она искала в трактире только работу, а не приключения на ночь. Случайный эпизод в жизни падающего на дно придворного композитора, эка невидаль, что еще он успеет натворить, пока не одумается... и одумается ли? Может, действительно оставить Моцарту Бургтеатр и высокое искусство, а самому пристроиться учителем музыки в дешевые кабаки? И вроде неплохо получается - научит сначала эту девицу, потом и остальных... Брать будет выпивкой и натурой. Прекрасное завершение карьеры, что уж там.
Однако Лорин, вопреки его ожиданиям, не сбежала.
- Не пойду я никуда, - пьяно и низко отбрыкнулся Сальери, когда девушка завела речь про экипаж и настойчиво потянула его в сторону нарисовавшейся откуда-то кареты. - Оставь, я еще не все вино в трактире выпил. Ну и пусть порежут!
Он хаотично отмахнулся рукой, но промазал, даже не задев Лорин, нежданная и ненужная ему забота которой сейчас казалась назойливой мухой. Скоординировать движения не выходило, Сальери едва осознавал себя в пространстве, и неуловимая девушка как-то ловко качнула его в карету, темное нутро которой наделось ему на голову и поглотило, пока он пытался отбиться то беспомощными от хмеля руками, то словами, тоже едва ли сохранявшими какой-то смысл. Последняя порция выпитого в трактире наконец впиталась в кровь и окончательно сбила его с ног. И когда экипаж тронулся с места, Антонио нехорошо качнуло, желудок тоже подпрыгнул, а в руке, в самой ладони, осталась прохлада от пальцев девушки, которой он сегодня преподавал - преподавал вокальное мастерство и искусство обращения с пьяными представителями высшего общества, один из которых невесть как оказался в дешевом (по его меркам) трактире.
- Куда вам? - донесся до него голос кучера, придержавшего коня.
- Кольмаркт, - бездумно буркнул Сальери заплетающимся языком и отрубился на узком неудобном сидении.
- Кольмаркт! - возвестил кучер спустя какое-то время, которое пьяному композитору показалось парой мгновений, что он провел в зыбком хмельном сне.
Еще несколько минут потребовалось, чтобы довезти неудачливого итальянца до дома, во время которых Сальери искал свой кошелек, с десяток раз проверив то место, где он должен был бы лежать, и растерянно удивляясь, почему его там нет. Оставил в трактире? Да нет, вроде бы помнил, как убирал, щедро расплатившись за вино. Выронил в экипаже? Сальери пошарил по полу кареты, пачкая белые манжеты в весенней венской пыли, но поиски успехом не увенчались.
- П-паааджди, тебе вынесут деньги, сейчас, - уверял он кучера, нетвердо стоя на ногах и пытаясь убедить того, что отсутствие у него монет прямо сейчас - некое досадное недоразумение, и обманывать водителя кобылы у композитора нет никакого резона.
- Уплочено уже, - кучер даже улыбнулся. - Девушка за вас заплатила, герр. Верните ей... когда проспитесь. Нехорошо за счет дамы ездить, так-то. Н-но, пошла!
И пока Сальери пытался сформулировать мысль, которую сам еще не до конца понял, вожжи ударили по гладкому крупу лошади и карета скрылась в ночи, очевидно, отправившись выискивать еще каких-нибудь запоздалых путников, с которых так легко можно получить денег... больше, чем сия услуга стоила в действительности.
Потаращившись в пустоту еще несколько минут, вусмерть пьяный Антонио Сальери развернулся на каблуках, едва не свалившись на мостовую, и нетвердо направился в сторону дома, к своей привычной жизни.
-------
Продолжение похождений пьяного придворного композитора здесь - Fehler machen Leute

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Personal Jesus