Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



S'il faut mourir

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://funkyimg.com/i/2ADV3.png
Лучший эпизод сезона: флэшбеки и альтернатива, осень 2015

http://funkyimg.com/i/2ADV8.gif

● Название эпизода: S'il faut mourir / Если надо умереть
● Место и время действия: Вена, декабрь 1791 года.
● Участники: Wolfgang Amadeus Mozart (35 лет), Antonio Salieri (41 год)
● Синопсис: Смерть Моцарта - событие столь неоднозначное, что до сих пор существуют лишь теории на этот счет. Просовидная лихорадка, нефроз или отравление... Пожалуй, все-таки отравление. Но... кто убийца?
Смерть величайшего композитора Вольфганга Амадея Моцарта. Очень альтернативная версия.
http://www.musclass.ru/text_requiem.htm

+1

2

Осень 91 года подходила к концу, дни становились все короче, холоднее и туманнее, и тем же туманом были окутаны светские рауты любителей музыки - теперь, лишившись Иосифа Второго, покровителя музыки и искусств, венская экзальтированная аристократия будто теряла под собой опору. Новый император был практически равнодушен к опере, значительно сократил расходы на музыку, даже уволил директора Бургтеатра графа Орсини-Розенберга. И хотя на приемах и празднествах до сих пор звучали оркестры, а оперы, симфонии и мессы продолжали заказывать и писать, напряжение витало в воздухе - почти все осознавали, что колосс стоит на глиняных ногах, и пытались искать утешение в чем-то ином. На фоне всеобщей нервозности и едва ли не нарастающей паники слухи о болезни Моцарта едва ли всерьез интересовали тех, кто еще не так давно восхищался его мелодиями, хлопал по плечу и обещал дружбу до гроба.
И только один человек, почти никак не проявляя внешне своей заинтересованности, тем не менее прислушивался к случайным фразам, передававшимся из уст в уста, к упоминанию имени Моцарта, и к нередко противоречащим друг другу сведениям о болезни великого композитора. Не мог не думать, не мог выбросить его из головы, хотя тот период в несколько лет, когда они действительно были почти друзьями, давно остался позади. Теперь их разделяли высокое звание одного и нелогичная, обескураживающая бедность другого. Зависть, переживание последствий интриг одного и искреннее недоразумение, непонимание происходящего другого. Рушащийся музыкальный мир дал трещину, и трещина эта прошла между Сальери и Моцартом, именно сейчас заметная как никогда раньше.
Антонио в последний раз видел его в конце сентября, на премьере "Волшебной флейты", и был искренне покорен необыкновенной красотой музыки. В порыве нахлынувших чувств он пригласил Моцарта на ужин, но вечер, впрочем, едва ли вышел столь же дружеским и теплым, как раньше. Вольфганг чувствовал изнуряющее недомогание уже тогда, а сам Сальери не мог отделаться от тех же демонов, что обуревали его после "Фигаро", когда он едва не лишился семьи, и... кажется, вообще всего. Возвращение к прошлому страшило, от вида бледного и явно ощущавшего себя не слишком хорошо Моцарта оживали муки совести, колко ранили, и после того дня Сальери уже не искал с ним встреч. Но побороть в себе болезненный интерес не мог, с нарастающей тревогой осознавая, что недуг великого композитора затянулся, и вылавливая сведения о нем из разговоров, в которых имя Вольфганга упоминалось все реже.
Финальным аккордом стала случайно брошенная фраза кого-то из окружения ван Свитена - говорят, Моцарту осталось недолго. Моцарт умирает. Она вызвала лишь удивленный "ах" у того, кому предназначалась, и целую бурю в душе стоявшего рядом Сальери, внешне оставшегося бесстрастным. Умирает?.. Наместник Бога на земле, истинное сокровище музыки, единственный, кому стоило быть композитором... умирает?! От неясной болезни, от непринятия тугоухих граждан и равнодушного императора, от лишивших его достойного существования интриг Сальери, от того, что не смог пробиться сквозь глупость и ограниченность умов... А тот, кто прекрасно осознавал его истинную гениальность, все время лишь мешал, нанося удары исподтишка. И вот теперь... Неужели это возможно? И неужели... Сальери сможет и дальше жить вот так, выжидать смерть Моцарта, не простившись, не сказав ему последних слов, не вымолив прощения у того, кто был богом в том храме, в котором Сальери служил всю свою жизнь?

Первого декабря сумерки опустились рано. Снега еще не было, но белый туман стал сизым, и именно в нем Сальери укрыл свой страх, когда направился прочь из дома. В глубине души он не верил, не мог поверить в болезнь Моцарта и в то, что он действительно умрет, не верил тоже. Но когда из открывшейся перед ним двери показалась исхудавшая и бледная Констанца, когда взгляд ее внимательных глаз едва ли не с неприязнью смерил его с его до головы, когда, войдя в квартиру, он почувствовал запах болезни и лекарств - тяжелый, душный, давящий запах места, где идет борьба за жизнь... Кажется, ему пришлось поверить.
Жена Моцарта едва ли была рада его визиту - он давно уже не мог полноценно считаться другом маэстро и утомлять тяжело больного, неверным почерком дописывавшего "Реквием" даже сейчас, не имел никакого права. Однако Констанца уступила и провела его вглубь дома, строго-настрого предупредив не расстраивать Вольфганга и не вести с ним неприятных бесед. Сальери молча проглотил попытки этой женщины командовать им - кажется, в ней вовсю проявлялись черты тещи Моцарта, про которую тот упоминал в период их близкого общения. Так или иначе, он был рад, что она осталась в коридоре, лишь приоткрыв перед ним дверь, которая вела в комнату, тонувшую в полумраке и освещаемую только свечой на прикроватном столике. В комнату, насквозь пропахшую чем-то аптекарским и совершенно бесполезным.
- Мо... Вольфганг? - Сальери шагнул вперед, горя желанием увидеть гения музыки и страшась этого.
Его негромкий низкий голос был полон тревожности и... раскаяния.

+5

3

Всё. Неужели всё?..

Днем его мучил жар, и Констанца вновь вызвала доктора Клоссета. В сером от усталости и отчаяния лице жены, в бегающем, виноватом взгляде медика Вольфганг прочел то, что и так знал.
Смерть.
Она была здесь: притаилась на пороге и тянула к нему свои костлявые руки. Моцарт боролся с ней, как боролось в лихорадке его несчастное тело. Нет, говорил он, нет, время еще не пришло! Где твой наместник в черном, что приходил ко мне за последней моею мессой? Я не закончил ее, а он торопил меня, торопил, торопил…
Вольфганг метался на кровати, требуя позвать Зюсмайара. Он знал, что должен писать: пока он сочиняет свою музыку, он будет жить. Каждая нота – маленький крючок, за который он может цепляться, чтобы не упасть поверженным и бессильным. Как же они этого не понимают? Но Зюсмайр был занят в театре, а Моцарт не мог писать сам – слабые, опухающие руки не слушались его. Он попробовал петь, и это приободрило его. Завтра он попросит Констанцу пригласить певцов, чтобы исполнить с ними Реквием. Завтра. Завтра…

К ночи силы оставили его. От каменного пола и окон тянуло холодами и скорым снегом. Ночь и Зима, две воительницы, две сестрицы Смерти, одна – вечно юная, другая – седая и суровая, пришли к нему, безоружному. Как мог он противостоять им? Да и стоило ли? Так сладки и манящи были их объятия.
Уходили тепло и свет, уходил Моцарт.
В клубке из сырых простыней и не гревшего уже одеяла, он затих, вглядываясь в заоконный сумрак. На столике перед ним лежали наброски для Зюсмайара, беспокойно горела свеча, единственная сейчас сиделка у постели больного.
Он вдруг вспомнил, как в детстве они с Наннерль ожидали Папу, вот так же, у окна. Вольфганг тогда был еще слишком мал, и ему пришлось встать на табурет, а сестра дразнила его за это. Они прождали, наверно, не меньше часа, прежде чем увидели, как Папа спешит по улице домой. Когда он зашел к ним в комнату, они, обгоняя друг друга, бросились в его крепкие и нежные объятия. За спиной Папы стояла мама, и глаза ее светились тихим счастьем.
Слезы потекли по щекам Вольфганга, он теперь никак не мог их унять. Как хотелось ему  сейчас прижаться к Папе, рассказать о том, как ему страшно, холодно и одиноко! Выплакать свое горе,  свою болезнь. Папа. Папа!

Сквозь слезную пелену Моцарту почудилось какое-то движение. Вдруг всё тело его сковало ужасом: из тьмы вышел к нему человек в черном. Вольфганг вжался в холодную стену, не дыша. Вот он. Вот он! Пришел за своим заказом! Реквием! Реквием! Так скоро… Уже!...

Но слабый свет свечи выхватил из мрака знакомое лицо. Та же гордая посадка головы, те же тонкие черты. Вот только бледен необычно. И в темных глазах плещется что-то непривычное, отчаянное.
Это был Сальери.

Из груди, из самого сердца Моцарта вырвался радостный возглас:
- Это Вы! Вы!
Он бросился к нему, как был: в наспех сшитой Констанцей ночной рубахе, босой, едва стоящий на ногах – откуда только силы взялись?
- Сальери!  - воскликнул, а слезы облегчения катились по его щекам. Вольфганг пошатнулся, ему пришлось ухватиться за Сальери, чтобы не упасть прямо на каменный пол.
Он смотрел на того, кого не раз называли его коварнейшим из врагов, и видел в нем лучшего, долгожданного друга. Сальери поймет его! Сальери выслушает его!
Никто не слушал Вольфганга. Констанца увезла Франца и Карла. Ни разу, с тех пор, как Моцарт слег, здесь не появились Ветцлар, Пухберг и ван Свитен, те, кого он называл братьями. Констанца и Клоссет отмахивались от его речей, как от бредней; Станци часто отчитывала его за неверие и безбожие, когда он упоминал о своей близящейся смерти. С Зюсмайром он говорил только о Реквиеме, не расходуя силы напрасно. И даже нежная Софи, хоть и выслушивала его с неизменным сочувствием и истинно христианским терпением, вряд ли хоть сколько-нибудь понимала его.
Но вот перед ним стоял Сальери, и Вольфганг со всей ясностью, на которую сейчас был способен его утомленный разум, понял – только этот человек и способен сейчас понять и услышать его, человек, для которого Музыка, как и для него, составляет главный смысл существования, составляет саму его Жизнь.
- Вы знаете, Сальери, - сказал Моцарт взволнованно. – Я не успеваю в срок свой Реквием.

+3

4

В первый миг Сальери даже не разглядел его - худого, бледного, едва живого - на сбитых и скомканных белых простынях среди общего хаоса комнаты, где ласково-тленное дыхание смерти чувствовалось даже в воздухе. А затем едва не отшатнулся, когда болезненно истощенный силуэт в больничном балахоне бросился ему навстречу и ледяные тиски страха сжали его душу. Моцарт? Господи, неужели... В Вольфганге все еще горел огонь жизни, но так неровно, дергано, лихорадочно, что не оставалось сомнений - дело движется к концу. К финалу, неотвратимому и страшному, когда искра, когда-то рожденная в нем Богом, скоро потухнет. И это - конец величайшего гения, что был когда-либо рожден на земле? И он, бездарный, скучный, пустой Сальери, умудрился приложить к этому руку? Нет-нет, не думать об этом. Интриги, попытки сделать Моцарта менее интересным публике не имеют ничего общего с болезнью, что сейчас точит его изнутри, а перед недугами и смертью все люди едины. И все-таки укол совести был слишком ощутимым, чтобы можно было от него попросту отмахнуться. Сейчас, перед лицом самой холодной вечности, готовой поглотить душу Вольфганга, все переживания Сальери показались ему бессмысленными - на короткий миг, когда Моцарт покачнулся и едва не упал в его объятия.
Нерешительно, нервно он поднял руки и почти обнял друга, врага... неважно. Это все теперь неважно. Пальцы Сальери сжались на предплечье Вольфганга, будто бы он пытался удержать в нем рвущуюся прочь жизнь, душу, готовящуюся отлететь в лучший мир. Если бы он только мог! Но даже запоздалое признание в куда более теплом, чем он хотел бы, чувстве ничего уже не изменят.

"Вы выздоровеете," - хотел он сказать, но слова застряли в горле и тяжелым комком свалились обратно, так и не достигнув слуха Моцарта. Не было в это веры, только стремление успокоить, поддержать безнадежно больного, которому он уже едва ли сможет помочь, даже если выплатит из своего кошелька все те баснословные прибыли, которые зальцбургский гений имел бы, не сойди его оперы с подмостков театров из-за чужих интриг.
- Вы успеете, - вот что вырвалось вместо уверения в добром здравии.
Только надежда, что Моцарту хватит сил завершить работу, чтобы душа его отлетела в покое, не рвалась обратно, тревожимая неоконченными делами, обрела свет в лучшем из миров, куда... Сальери не будет дороги. Но об этом он сейчас не думал.
Какая-то злая ирония была в том, что на пороге гибели Вольфганг работал над похоронной мессой, над своей лебединой песней, будто бы готовясь вознестись именно на ее музыкальных волнах, которые, как и вся его музыка, легко воспарят ввысь, унося с собой его бессмертную душу. Бросив взгляд через плечо больного на стопки нотных листов, Сальери поймал себя на ощущении, что дорого бы дал за то, чтобы услышать его Реквием... и дал бы еще дороже, чтобы не слышать его никогда. Не слышать, не знать его совершенства, не рухнуть снова в бездонную пропасть зависти, из которой больше не выберется. Если раньше у него была пусть едва заметная, но надежда, что Вольфганг оступится в музыке, продемонстрирует хотя бы одну несовершенную грань, и это примирит его с целым светом, не прощающим идеала, то теперь - путь величайшего из гениев подходит к концу, и Реквием увенчает его наследие.

- Вольфганг, вам лучше прилечь, не растрачивайте зря силы, - его руки напряглись сильнее, удерживая изможденного композитора. Теперь, когда бороться с Моцартом уже не было ни желания, ни смысла, в нем болезненно всколыхнулось раскаяние и какое-то черное, щемящее чувство, что ничего уже не исправить. Или... все-таки что-то сделать можно? - У вас были лекари? Что они говорят?
Хотя Сальери казалось, что нередко польза от медицины была весьма условной, и выздоровление в тяжелых случаях наступало крайне нечасто, доктора были первыми, к кому обращались мысли. Первыми после Господа. И сейчас он уже знал, куда отправится после - в храм. Просить, умолять, требовать жизни для Моцарта, чуда для того, кто чудом является сам.
Он сделал шаг вперед, намереваясь помочь Вольфгангу дойти до кровати.

+3

5

Дрожащие руки Моцарта блуждали по плечам Сальери в поисках опоры, а взгляд, полный безумной, отчаянной надежды - по его лицу.  Сальери был с ним в последние его мгновения, являя собою мир, который покидал Вольфганг – настоящий, живой… земной. И сколько чувства в нем сейчас, сколько жизни!... Сальери…
«Вы успеете», были его слова. Плечи Моцарта сотрясали беззвучные рыдания. Он задыхался – от знания, что словам Сальери не суждено сбыться, и от счастья: в момент страшнейшего одиночества ему посланы были утешение и надежда.
- Друг мой… брат мой… - шептал Вольфганг, не в силах полнее выразить свою благодарность. – Брат мой…
Он вновь пошатнулся, но Сальери держал его крепко. Держите меня, молился Вольфганг, не позволив себе произнести эти слова вслух. Держите меня...
В попытке сжать плечо последнего друга Моцарт протянул руку, но сил его хватило только на то, чтобы неуверенно коснуться его. Вольфганг посмотрел на свои изуродованные болезнью бледные пальцы, и его поглотило чувство невыразимой жалости к себе. Он не сможет играть! Никогда, никогда больше не извлекут эти руки чудесных звуков, так легко дающихся им прежде. Как горько, как страшно сознавать это!
Моцарт вновь заплакал – безутешно, как ребенок, и, устыдившись своего уродства и слабости перед Сальери, чьи тонкие музыкальные пальцы так изящно держали его запястье, заплакал еще сильнее. Но чуткий по-прежнему слух его вдруг уловил шорох в скрытом темнотой коридоре. Констанца! Силуэт ее мелькнул в дверном проеме и скрылся, она не готова оказалась быть свидетельницей его отчаяния. Он замер, сморгнув слезы, хрипло и неровно вдохнул и выдохнул. Господи, дай мне сил, попросил он мысленно, дай мне сил держаться достойно ради бедной моей Констанцы.

Сальери спросил у него что-то. Вольфганг посмотрел на него растерянно, стараясь припомнить, донести до воспаленного своего разума смысл его слов.
- Лекари? – повторил он и, вспомнив, улыбнулся вдруг широко: - Клоссет смотрит «Волшебную флейту». Поет Зарастро. Вы… слышали его, Сальери?
И Моцарт запел срывающимся голосом, в котором еще звучали слезы:
- In di-i-i-iesen… heil’gen Ha-a-a-allen…
Петь он все еще мог. Голос стал его последним инструментом. Нелюбимый, звучащий слабо, едва слышно, он подарил ему чудо рождения чистого звука. Это было как глоток свежего воздуха, и Моцарт вдохнул, наконец, полной грудью.

Но тут Сальери шагнул в сторону, и Вольфганг испугался, что вот сейчас он уйдет, оставит его одного, и тогда ничто, ничто не спасет его от смерти и зимы. Моцарт дернулся в попытке удержать его.
- Нет! – вырвалось у него. – Н-не уходите… Не уходите.
Сальери не собирался оставлять его – Моцарт прочел это по его взгляду за секунду до того, как свет померк у него перед глазами и он провалился в давно ожидающее его небытие…

+2

6

Кажется, за его спиной, у двери, послышался шорох - Сальери толком даже не обратил внимания, всецело занятый явившимся ему откровением. Тот, с кем всего лишь несколько лет назад он боролся, пытаясь вытеснить со сцены, в действительности оказывался сейчас не безупречным титаном, способным смести весь цвет венских или даже европейских композиторов несколькими пронзительно-легкими мелодиями, а... хрупким слабым созданием, которое само нуждалось в защите. В защите, в надежности, в покровительстве, и это несмотря на железный стержень, что позволял все эти годы пускать пыль в глаза и недругам, и высшей знати, и мнению общества, позволял идти по жизни легко, не оглядываясь, вслед за музыкой, самоуверенно и будто бы без усилий. Только сейчас стержень этот надломился и едва держит, и до того, как он переломится окончательно, осталось лишь считанные недели или даже дни... Как поздно вы пришли, Сальери. Но как вовремя.

- Я... да. Я слышал, это бесподобно, - он слегка растерялся, не в силах осознать, что вместо того, чтобы заниматься на глазах угасающим Моцартом, врач без всяких угрызений совести наслаждается оперой. Нет лучше способа показать больному, насколько безнадежен его случай.
За последний десяток лет Сальери, кажется, почти привык к беспомощности. К этому тяжелому выматывающему чувству, что все его усилия тщетны, и желаемого, вожделенного он не достигнет никогда. Сначала он боролся с этим, потом поддался безумию, и в конце концов научился жить иначе, с осколками прежней мечты и горьким осознанием, что высшие силы, будто пытаясь как-то компенсировать ему недостаток гениальности, щедро одарили его иначе - достойной семьей, богатством, сильными покровителями, удачей и признанием. Если не думать о мечте, не желать великих свершений, это было больше, чем он мог рассчитывать с самого начала. И намного больше, чем добиваются многие выбравшие стезю музыканта, композитора или преподавателя музыкальных дисциплин. Однако осознание того, что Музыка никогда ему не покорится, рождало ощущение бессилия... такое же болезненно-тяжелое, как и это, сейчас, когда он держит в своих объятиях величайшего из живших на земле гениев и уже ничем, ничем не может ему помочь.

- Вольфганг! - Сальери не успел ответить, не успел пообещать, что не уйдет, когда Моцарт потерял сознание и совсем ослаб в его руках.
Страх, и без того сжимавший холодной рукой что-то внутри, захлестнул волной.
Первым порывом было позвать Констанцу, но спустя пару мгновений, уже укладывая безвольное тело на влажные вытертые простыни, Сальери подумал, что не стоит - наверняка эта женщина попытается выставить его за дверь вопреки просьбе Моцарта и вопреки желанию их обоих.
На столике возле свечи стояло несколько флакончиков с порошками и жидкостями, нервно и быстро перебрав которые, Антонио обнаружил какую-то настойку с резким, буквально бьющим в нос запахом. Он понятия не имел, что это, но даже если средство предназначалось не для приведения больного в чувство, а для чего-то иного, ему показалось правильным сейчас поднести открытый флакон к белому, будто полотно, лицу Вольфганга. Прохладные пальцы Сальери провели по лбу и вискам его визави, убирая тонкие слипшиеся от пота пряди волос.
Никогда еще Моцарт не был так полно и безоговорочно в его власти. Никогда еще он так полно и безоговорочно этой власти не желал.

+3

7

Kyrie eleison. Christe eleison,
Kyrie eleison.

Пламя свечи задрожало. Трепещущий огонек высветил во мраке мертвенно-бледное лицо Моцарта и стал угасать. Тьма подступала со всех сторон, готовая взять своё.
Но неожиданный соперник в черном, сам будто бы порождение Тьмы, дал ей отпор. Он взрезал ночь и тишину отчаянными своими, неровными движениями. Холодный воздух опалило его горячее дыхание, слабый огонь свечи дернулся… и разгорелся с новой силой, встав на сторону бунтаря.
Безмолвно шла эта отчаянная борьба за жизнь Моцарта, последняя борьба. И в тот момент, когда Сальери коснулся лица композитора, поднес к нему спасительное средство, вдруг наступило мгновение полнейшей тишины.

Где-то в темноте комнат Констанца прижала руку к груди, задержав дыхание.
Всё замерло на холодных опустевших улицах Вены.
Замер мир, будто бы прислушиваясь, чей вздох он услышит следующим? Будет ли это дыхание Моцарта или тленное дыхание смерти?

Свеча на столе погасла. Но из усыпанного звездами неба просыпались мягкие, светлые хлопья первого зимнего снега. Они коснулись крыш домов и оконных стекол, влетели в незаткнутые щели, упали на дорожки в парках, тут и там расцвечивая ночь светлыми пятнами.

Моцарт хрипло вдохнул и закашлялся. Глаза композитора распахнулись изумленно, он не понимал, где он и что с ним происходит. Какое-то время взгляд его блуждал где-то за пределами этого мира, а потом остановился на лице Сальери.

Из груди Вольфганга вырвался надсадный, испуганный вздох. Он в ужасе смотрел на своего спасителя.
- Меня… меня не было, - прохрипел он. – Меня не было…
Моцарт попытался подняться, забился на постели, не в силах этого сделать.
- Не было… - повторил он. – Не было…

Он не смог описать бы то, что с ним происходило, даже будь у него силы. Минуту назад он не был в забытье. Не видел сны. Не видел тьму.
Не видел ничего. И не слышал… Не помнил…
Минуту назад он не существовал.
Смерть – это не боль, не покой, не страдание и не умиротворение.
Смерть – это отсутствие всего, понял он.

- Т-там нет ничего! – воскликнул Моцарт. – Нет ничего!

Страх, вечный страх человеческий – перед смертью  – охватил все его существо. Он дрожал и всхлипывал, цепляясь за руки Сальери своими непослушными, слабыми руками, отчаянно ища спасения, которого, как он теперь понимал, не суждено ему было обрести по ту сторону жизни.
- Реквием, - прошептал он. – Я должен дописать свой Реквием. Быть может, тогда…

+2

8

"Все будет хорошо," - упрямо и глупо вертелось в голове, пока Сальери, забывая дышать, ждал, когда очнется Моцарт. Разумеется, ничего уже не будет хорошо. Разумеется, он стоит сейчас у края бездны, поднимающейся темной пустотой, готовясь поглотить музыкального гения раньше срока. Вот только в этом "хорошо", которое обязательно должно настать, не было ничего от полного выздоровления Моцарта, от светлого будущего, где появятся еще десятки его произведений, от полного признания его обществом, что усилиями оперной мафии выкрадено у того, кому должно принадлежать по праву. Звучавшее в голове Сальери "хорошо", разом представлявшее собой и слепую убежденность несмирения, и молитву, относилось лишь к невыносимому "сейчас". Сейчас, когда Моцарт без сознания, когда он... дышит ли? Когда Сальери, а вместе с ним и целый мир, в ужасе и сам задержал дыхание, не готовый поверить в смерть на его собственных руках. Сейчас, когда "хорошо" - это всего лишь еще несколько ударов сердца и несколько вздохов, благодаря которым тот, кто умереть не должен, будет жить еще и еще. Как можно дольше. Как можно дольше, Господи, пожалуйста.

Свеча погасла, погрузив комнату во мрак, и Сальери едва не выронил склянку, что держал у лица Вольфганга. Это знак? Знак, что... Мысли, чувства, само ощущение времени вмиг вымыло из него страхом, осталось только отрицание происходящего - жесткое, всепоглощающее и... безутешное? Он не знал, сколько секунд и столетий прошло, прежде чем он услышал в полутьме, к которой подпривыкли глаза, хриплый вдох, и не вдохнул вместе с Моцартом сам - заново расправляя легкие, будто бы разучившиеся за это время прогонять через себя воздух.
Все хорошо. Все хорошо, пока Вольфганг дышит, даже если его слова режут Сальери без ножа, потому что невозможно помочь тому, кто уже видит бездну, ведущую душу на иную сторону. Все, что было доступно Антонио - обрубающая со всех сторон темнота, стены из мрака, что будто бы скрывали от него истинное, и дотянуться за которые он не мог, а значит - не мог догнать и Моцарта, ускользающего от него в небытие. И это вечное несоответствие, что раньше уничтожало его, сейчас, казалось, играло в его пользу, потому что надежно удерживало на этой стороне. И... быть может, позволяло удержаться и Моцарту, чьи бескровные покореженные болезнью руки сейчас цеплялись за Сальери, как за последний оплот спасения.

- Вольфганг... - низкий голос Антонио будто разорвал магическое наваждение, возвращая реальность в пропахшую горячим воском и лекарствами комнату. - Вольфганг, я прошу вас, успокойтесь. Вы здесь. Вы есть. Вы... успеете, - он просто не мог иначе, будто только завершение Реквиема могло подарить мятущейся душе умирающего покой. - Хотите, я помогу вам?
Сальери поймал в теплую ладонь его дрожащие пальцы и сжал их, а затем оглянулся на листы, белевшие в темноте на столе. Если он был совершенно бесполезен в мистических материях, ничего не смыслящий в создании действительно великого, то... быть может, окажется нужным там, где уже не справляется подточенное болезнью тело Моцарта? В грубой, бездуховной, плотской реальности, в которой он прочно стоит на ногах, которая балует его богатством, здоровьем, признанием и застилает глаза ложными убеждениями, словно в этом и состоит человеческое счастье.

+2

9

Как странно было возвращаться в жизнь, вступать нетвердо на скользкую палубу тонущего в бесконечной ночи корабля, зная, что эти несколько выигранных у смерти мгновений ничего не изменят, и скоро, уже совсем скоро темнота сомкнется над ним навсегда.
Сил не осталось даже на продолжительную истерику. Сами собой высохли слезы, улеглись разрывающие грудь всхлипы, и вот Вольфганг уже искренне жалел о том, что все не закончилось минуту назад, пока он валялся без сознания. Себя он не помнил, это правда. Но там, в небытии, не было и беспрестанно терзающей его боли, выкручивающий ему руки, тянущей суставы, не было этой вечной, отвратительной тошноты, которая незваной гостьей поселилась у него где-то в затылке и заставляла стены комнаты двигаться, усиливая сходство с тонущим кораблем. А за окном по-прежнему была ночь, и след пережитого в ней ужаса скользкой испариной проступил у него на лице. Так что с того, что пошел снег, посеребрив черноту звездным серебром, если свеча – его свеча - уже погасла?
Но что-то изменилось. Он больше не был один. И его искореженную, распухшую руку обхватила чужая - теплая и твердая, вопреки всякой логике вселяющая в него уверенность, что не все еще потеряно.
- Ах, как хорошо, - пробормотал Вольфганг, силясь разглядеть знакомое лицо сквозь не желающую пропадать пелену. – Вы не ушли… Вы еще здесь, Антонио. Антонио…
Он снова надолго закашлялся. Это был мучительный и сухой кашель – как будто в груди и в горле невидимые рыболовы орудовали острыми крючками. Пальцы на его руке сжались, и это вызвало новый приступ боли – куда более сильный, чем прежде. А может, он уже просто отвык от таких прикосновений. Вольфганг заметил, что Констанца старалась как можно меньше к нему прикасаться. Он часто ловил на себе ее взгляд, когда она думала, что он спит – полный жалости и затаенного отвращения. Иногда эта гримаса проскальзывала на ее исхудавшем и от того совсем уж некрасивом лице даже в моменты его бодрствования. В последние несколько ночей он почти не спал. Мешали участившиеся приступы рвоты, которые были, пожалуй, еще хуже грызущей боли. Он не слышал, но прекрасно знал, о чем она молится каждый вечер – о его скорейшей смерти. Да, его смерть стала бы для нее избавлением. Он не хотел ее винить, но иногда в нем все-таки просыпалась горькая, разъедающая сердце обида – разве он хотел, чтобы так случилось? Разве он виноват в том, как повернулось колесо судьбы?
- Поможете? – повторил он, все-таки находя в себе силы улыбнуться. – Боюсь, мне уже никто не может помочь, милый друг. Да я и не хотел бы вас утруждать… Вы и так сделали очень много, явившись меня повидать.
«Зачем вы на самом деле пришли?» - он не стал задавать этот вопрос. Хотелось верить, что в заключении всего Сальери все-таки оставался ему другом. Что-то в выражении его лица, во всей фигуре - высокой, черной, словно высеченной из куска антрацита, все еще пугало Моцарта. Теперь, когда он не вполне еще оправился от леденящего ужаса смерти, особенно сильным казалось сходство Сальери с ее посланником, его последним заказчиком. Но все-таки он был здесь, был с ним здесь и сейчас, и смотрел на него почти как прежде – если не считать тени тревоги в глубине темных, и всегда казавшихся Вольфгангу непроницаемыми, глаз.
То, что он поначалу принял за пелену слез, оказалось чем-то другим – плотной белесой дымкой, застлавшей обзор. Неужели, неужели ему суждено уйти именно так – постепенно теряя все чувства, все то, что когда-то помогало ему созерцать красоту мира, многогранность жизни?
- Я часто о вас вспоминал, - сбивчиво заговорил он, несмотря на боль, крепче вцепляясь в держащую его руку. – И о нашей последней встрече. Мне все кажется, я вас тогда чем-то обидел. Если так, то видит бог, я не хотел, - он замолчал, словно вслушиваясь во что-то, доступное только ему. – Как же глупо все вышло. Нелепо, противно. Проклятый недуг… Я всегда так ненавидел болеть. Должно быть, это наказание мне за что-то. А я ведь… - он снова улыбнулся вопреки себе, - поначалу даже думал, что это вы решили меня отравить. Теперь-то я вижу, что ошибался. Простите меня, Антонио. Вы не стали бы… Конечно, не стали бы. Клоссет говорит, что это лихорадка. Но, знаете, иногда я все еще думаю, что…
К горлу резко подступил горячий комок.
- Вы не могли бы подать мне тазик? – попросил он слабым голосом. – Он под кроватью. Мне нужно…
Вольфганг не договорил, в последний момент успев прижать руку ко рту. Тело сотряс мощный, до искр в глазах, тошнотворный спазм. Радовало только одно – когда подступала дурнота, он почти не замечал боли.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (28-12-2017 05:25:13)

+1

10

А ведь Сальери мог бы вернуть ему эти слова. "Как хорошо, что вы еще здесь... Вольфганг." Что вы не ушли окончательно на ту сторону, где таятся призраки, где властвует смерть, где все земные тревоги вас оставили бы в покое. Как хорошо... Каждый вздох, каждое слово - камнем, снегом на душу, осознанием того, сколько Сальери сделал для Моцарта, чтобы привести его сюда и сейчас, чтобы позволить ему умирать почти в безызвестности, без друзей, цепляясь за повредившийся разум.
- Вольфганг, мне безмерно жаль. - Он сбился, не будучи уверен в том, что хочет произнести. - Мне не стоило... - И снова неоконченная фраза, в которую Сальери не в силах вложить все свои интриги, хитросплетения, разочарования. Не в силах высказать, сколько боли и мук ему принесло то, что должно было рождать лишь светлые чувства. Музыка Моцарта, дарившая жизнь, его убивала, будила в нем самое худшее и вынуждала становиться демоном, которым он прежде не был. Удивительный парадокс. - Не корите себя, в том нет вашей вины, поверьте. Нет-нет, просто тела наши бренны и неподвластны нам.
Воистину, цену своим поступкам понимаешь лишь тогда, когда видишь их результат. Когда из мысленной, надуманной картинка становится отвратительно реальной, и ты внезапно понимаешь, что... не хотел этого. Хотел чего-то иного, торжествующего чувства справедливости в груди, своего безусловного триумфа над тем, кто недостоин своего же гения. Однако действительность безжалостна и не позволяет закрыть глаза на факты. Ты, именно ты виноват в происходящем, пусть даже болезнь не имеет к тебе отношения напрямую, пусть ты не знаешь, что и как происходит у Моцарта в семье, пусть не ты подмешивал яд в его пищу... что?!
До этого момента Сальери говорил почти одновременно с Моцартом - их фразы, отдельные слова сплетались, как руки, заполняли пространство между друг другом, и беседа получалась отрывочной, но все же понятной им обоим. Казалось невозможным ждать. Казалось необходимым сказать именно сейчас, будто бы потом будет поздно, будто слова улетят, исчезнут, не получив ответа... А теперь Антонио замолчал, пораженный, не в силах осознать только что услышанное из уст Моцарта.
- П-подождите. Вы... - Не думая, машинально, он достал искомую емкость из-под кровати Вольфганга и протянул ему, все еще не находя достойных слов. Чтобы он - Сальери - дал Моцарту яд?! Господи, а он ведь воображал это. Тогда, в безумном 86-м, когда Терезия ушла, оставив его один на один с его черной завистью и безумным клоуном, он думал об этом. Представлял, как легко и свободно стало бы ему, если бы аква тофана помогла убрать Моцарта с его дороги, снова позволила бы стать самим собой, первым в империи, занимающим свое высокое положение по праву. Как тогда он был близок к этому, Господи... Чуть больше сил, чуть меньше глубина безумия, не вернись Терезия домой - и кто знает, может, Моцарта уже давно не было бы в живых. Но тот тяжелый момент позади, Сальери научился жить с самим собой в досрочно заключенном мире, безумные мысли отступили, оставив место лишь черной тоске. Но они будто бы настигли Моцарта теперь - спустя годы после войны Сальери самого с собой, откуда он едва ли вышел победителем. И все же - нет, в длинном списке его грехов определенно нет того, почти-обвинение в котором прозвучало сейчас из уст Моцарта.
- Вы ведь шутите, Вольфганг.
"Мне бы и в голову не пришло", - как удобно сейчас было бы сказать, но... нет. Приходило, хоть и осталось неисполненным. И, казалось, уже покрылось пылью, однако вот - вновь извлечено и предъявлено. Обвинение, неполное и будто бы вскользь, заставило его душу похолодеть, и Сальери в растерянности потер пальцами виски, пытаясь увязать воедино все происходящее. Первая пугающая мысль заставила спину покрыться мурашками - Моцарт, ясновидящий в своей непосредственности, откуда-то узнал о мыслях, терзавших Антонио несколько лет назад, и теперь походя бросает ему это в лицо... Или это очередная, уже ставшая привычной забава судьбы, в которой Моцарту и Сальери не скрыться друг от друга, в которой они сплетены воедино, и даже мысли их разделяет такая тонкая грань, что от этого становится не по себе?
- Вы же не думаете всерьез, что отравлены?..

+1

11

Таз подвернулся как раз вовремя – еще немного, и пришлось бы звать Констанцу менять белье, а уж тогда-то она наверняка попыталась бы выпроводить его нежданного гостя. Этого Вольфганг совсем не хотел. Ему казалось, и не без причин, что они видят друг друга в последний раз. Но по странной, извращенной логике выходило, что пока Сальери здесь, он не умрет. Пока Сальери здесь, он будет жить вечно.
Он успел еще промычать что-то вроде благодарности, а потом им окончательно завладела тошнота, одновременно отвратительная и приносящая облегчение. Со временем он даже научился ценить такие моменты, полагая их чем-то вроде антракта в затянувшемся спектакле. И пока шел антракт, они снова привычно разглядывали друг друга. Он и его болезнь.
У нее бледное, угловатое лицо, отчего-то страшно похожее на лицо его жены. Точно такие же тонкие, в одну линию, бескровные губы. Точно такие же серые, почти черные тени под маленькими тусклыми глазами. Когда закончится антракт, она опять заключит его в свои костлявые объятия, от которых так трудно дышать, а лицо липкой паутиной накроет жар, словно в голове у него развели костер.
Он много раз просил ее уйти, но тщетно. Так же, как и Констанца, она оставалась подле него беспрестанно - и останется теперь уже до самого конца. А он устал от них. Устал видеть день за днем этих двух сиделок с изможденными лицами, похожих друг на друга, как сестры-близнецы. Возможно, будь Констанца красавицей, ему было бы легче все это переносить - в самой красоте для него уже заключалась некая безусловная, не требующая пояснений гармония, как и в музыке. На днях она сказала ему, сухо и как бы между прочим, что в бреду он несколько раз назвал ее Алоизией. Почему-то это показалось ему жутко смешным. Он начал смеяться и смеялся, смеялся, пока его не стошнило. Последнего, впрочем, Констанца уже не увидела – еще на середине припадка она как-то странно посмотрела на него, а потом поджала губы и вышла.
И вот все закончилось. Какое-то время Вольфганг сидел, вцепившись дрожащими пальцами в жесткие края таза и тяжело переводя дыхание. С нижней губы протянулась струйка вязкой слюны, и он отер ее слабым, брезгливым движением. Пока что его рвало не более шести раз в день, преимущественно желчью, но в этот раз к ее горькому привкусу примешивалось что-то металлическое. Он открыл глаза и увидел то, что еще недавно так боялся увидеть – ярко-красные прожилки в слизистой желтоватой массе. Но сейчас это зрелище его почти не испугало. Оно было всего лишь ненужным подтверждением того, что он и так знал. Уже скоро. Уже совсем скоро.
Пелена перед глазами рассеялась, открывая привычную картину: маленькая комната, которой он заранее отвел роль своей гробницы, столик у изголовья и выстроенные на нем в ряд склянки – пять, десять, пятнадцать – как трофеи его беспомощности. Потихоньку возвращалась тяжесть, предвестница скорой боли.
- Так смейтесь, Антонио. Если это шутка, чего же вы не смеетесь?
Обычно он использовал этот момент затишья, чтобы перехватить хотя бы немного сна, но сейчас отдал бы что угодно, лишь бы не заснуть.
- Я знаю, о чем вы думаете. Это правда похоже на бред, я это прекрасно осознаю. Ко мне больше никто не ходит. Зачем… кому я сейчас нужен? Все забыли обо мне. Но… - он с усилием распахнул слипающиеся глаза, стараясь удержать на себе чужой взгляд и, главное, удержаться за него самому, – … ведь тогда еще все было по-другому. Несмотря на все… трудности, мое имя что-то значило. Был даже успех, - он улыбнулся, – «Волшебная флейта», помните? А потом вдруг… это. Поначалу меня навещало много лекарей, но никто не мог сказать ничего определенного. Одни предположения. Так шутка ли это? Не знаю… не знаю. Все случилось так внезапно…
Его прервал скрип открывающейся двери. В комнату бесшумной тенью вошла Констанца с подносом – значит, шел шестой час. Ее взгляд равнодушно скользнул по нему и уперся в лицо Сальери – теперь уже с почти нескрываемой неприязнью.
- Пора ужинать, - безапелляционно заявила она, водружая свою ношу на столик. В тарелке что-то неаппетитно плескалось - то ли каша, то ли суп. Велика ли разница, если скоро это все равно превратится в содержимое таза? –  Простите, герр Сальери, вы не предупредили о визите, и я не успела больше ничего приготовить. Поэтому, будьте добры, зайдите в другой раз… если, конечно, найдете время.
По ее тону было ясно, что следующий визит не только нежелателен, но даже и вовсе неприемлем. И снова вернулось предчувствие, как невидимый толчок под дых: если Сальери сейчас уйдет, это будет равносильно смерти. Нельзя, нельзя, чтобы он уходил.
Вольфганг выдавил жалкое подобие улыбки –  уже немалый подвиг, учитывая, что в последнее время, глядя на Констанцу, улыбаться было весьма непросто.
- Дорогая, ничего не случится, если ужин пару минут подождет. Смотри, наш гость даже не отогрелся как следует. Не хватало еще, чтобы он подхватил простуду.
Он перевел взгляд на Сальери, всеми фибрами души надеясь, что тот внемлет беззвучному крику о помощи.
- Не хотите ли чаю, Антонио?

+1

12

Так странно было видеть воочию, насколько хрупко это тело. Насколько бренно и подвержено недугам, несовершенно и недолговечно. И еще страннее было осознавать, что и в таком идущим страшными трещинами сосуде теплится неугасимый огонь вечного гения. Сальери был знаком с Моцартом почти десять лет и все это время, каждый раз, находил, чем снова и снова удивиться. Не это ли залог человеческой близости и неумолчного интереса друг к другу?
О, если бы все сложилось иначе. Если бы Сальери не был незримым темным ангелом мести за собственное несовершенство, если бы мог просто наслаждаться музыкой, как прочие... Если бы зависть не выжгла его изнутри, и были бы силы смиряться с ослепляющим сиянием Моцарта. Он часто думал об этом долгими вечерами, сидя у камина и машинально поглаживая тонкий ноющий шрам на запястье - представлял, как ему хватило бы мужества позволить Моцарту взлететь, опалить крылья истинной славой, вкусить сполна все то, что было предначертано. Тщетные, бессмысленные фантазии. Тонкая узда на шее - от первого и нелепейшего из композиторов Вены, в счет всех музыкантов, нынешних и будущих, которые оказались бы не у дел, потому что все они скопом не стоили одного Моцарта, - тянула вниз, и вот золотая птица гения уже бьется у ног Сальери, не зная, кого обвинять в неудачах, и выискивая дополнительный повод поскорее покинуть глухой равнодушный мир.
Этой же уздой будто перехватило горло и самому Сальери - Моцарт снова резал по живому. Даже на смертном одре язык его не утратил остроты, а восприятие - почти сверхъестественной ясности, хотя глаза и горели лихорадочно, вспышками, будто обещавшими в скором времени угаснуть. Он не нашелся, что ответить, но Моцарт продолжил сам, уводя Сальери в дебри сомнений вслед за собой. Мыслимо ли? Нет-нет, полнейшая нелепица, все это лишь совпадение, и не более. Медицина столь часто оказывалась бессильна, что верить в мастерство лекарей не приходилось - скорее, молиться. Молитвы нередко помогали лучше, и с божией помощью человек находил в себе силы пережить болезнь, уничтожить ее, жить дальше. А яд... это что-то из прошлых веков, что-то из мира Медичи и Борджиа, всех славных предков Сальери и прочих таких же, как он, итальянцев. И хотя он сам, пребывая в черной бездне беспросветной зависти, задумывался об отравлении Моцарта, все же всерьез не верил в это. Однако сомнения оплетали его душу... и, вопреки ожиданиям, не развеялись, едва реальность, прочная и истинная, вошла в комнату вместе с Констанцей.
- Мир непостоянен, вам известно это лучше многих. - Он негромко вздохнул, будто разделяя скорбь Моцарта по его закату, но не успел сказать ничего больше - их разговор был прерван.
А затем ему недвусмысленно указали на дверь - словами и взглядом, прямым, колючим, какие Сальери не привык сносить. Но она была здесь хозяйкой, эта маленькая неприятная фрау, была властительницей, а он, какими бы регалиями ни обладал, был чужим. И этому дому, и самому Моцарту. И он ушел бы, вот на этой недосказанности и ушел бы, унося с собой все сомнения, однако взгляд Моцарта, словно лассо, сдавил ему горло. "Он не хочет, чтобы я уходил", - внезапная мысль пронзила иглой, и Сальери просто не смог пойти против его воли - теперь, когда так ясно осознавал свое несомненное участие в нынешней ситуации и, возможно, даже болезни Моцарта.
- О, я ничуть не голоден, не беспокойтесь. - Благоприобретенная вежливость ничуть не изменила ему. - А вот от горячего чая не откажусь. Вольфганг прав, зима уже вступила в свои права, а я... знаете, я плохо переношу холод. Солнечная Италия не желает отпускать, хоть я и уехал из нее много лет назад.
Сальери даже нашел в себе силы скупо улыбнуться - только губами, в лицо Констанце, которая, очевидно, ничуть не горела желанием угощать незваного гостя. Взгляд его, впрочем, оставался настороженно-холодным, хотя он, будто извиняясь за назойливость, демонстративно потер ладони друг о друга. Леденели они, впрочем, сейчас скорее от нервного напряжения, но зиму Сальери и впрямь недолюбливал. Не столько со времени отъезда с исторической родины, сколько с ночи, в которую скончался его покровитель Флориан Гассман.
Констанца поджала губы и, чуть помедлив, кивнула.
- Вам придется немного подождать, герр Сальери, пока я помогу Вольфгангу. И... - "раз уж вы здесь" буквально читалось в короткой паузе, - тогда проследите, чтобы он съел все полностью. Он... ему нужно лучше питаться.
Она вздохнула и отвернулась к Моцарту, поправляя подушки и забирая таз, помогая ему принять удобное и относительно вертикальное положение, что-то причитая, на что-то сетуя. А Сальери, повинуясь внезапному порыву, хватаясь за единственный шанс (как, впрочем, он делал за свою жизнь неоднократно - а оттого и умел видеть их, эти удачные и скоротечные моменты), будучи невидим как Моцартом, так и его супругой, взял одну из пустых склянок и влил в нее пару ложек странного варева, которым Констанца потчевала больного. А затем заткнул отверстие скомканным краем своего носового платка и, чувствуя себя то ли вором, то ли безумцем, то ли и тем и другим разом, опустил склянку в карман камзола.

+2

13

Несмотря на предстоящую неприятную процедуру, Моцарт торжествовал. Своего он все-таки добился, и Сальери был вынужден остаться, пусть и в его обычно непроницаемых глазах слишком явно читалось желание уйти.

«Нет, мой друг», - с каким-то веселым злорадством подумал Моцарт. «Так просто вы не отделаетесь. Считайте это предсмертной блажью, если вам так угодно, но я вас не отпущу».

Он не хотел этого показывать, даже не хотел сознаваться в этом самому себе, но все же в его сердце нашлось место и для обиды. Как-никак, он вовсе не насмехался, называя Сальери другом. Почему тогда он не приходил раньше? Почему только сейчас, когда часы его, казалось бы, сочтены? Разве так поступают друзья?

Он терпеливо ждал, пока жена закончит давно ставшую ритуальной возню. Все это время, как и много раз до этого, он отстраненно скользил взглядом по ее лицу, пытаясь припомнить, с каких пор оно так разительно переменилось. Констанца никогда не была красавицей, это правда, но раньше в ее чертах он находил некую гармонию – успокаивающее сочетание доброты и простодушия. Когда она улыбалась, в ней появлялось что-то наивно детское. Да, у нее была замечательная улыбка. Он замечал, конечно, ранние признаки неизбежных метаморфоз – две глубокие, резко очерченные складки в уголках рта, эти морщинки обиды, негодование на несправедливость капризной природы. Как и любой женщине, ей, несомненно, хотелось восторгов и восхищения. Но все же ему нравилось думать, что большую часть времени ему удавалось помочь ей забыть об этом. Когда-то, пусть только в самом начале, они были вполне счастливы – тем самым спокойным, приземленным счастьем, о котором говорят, что оно куда крепче самых безумных любовных страстей.

Покончив с приготовлениями, она с ловкостью опытной сиделки сунула ему в рот стертую серебряную ложку. Металл неприятно стукнулся о зубы, и, не пряча страдальческой гримасы, Вольфганг заставил себя проглотить. Глоток, еще один. Он тоже старался покончить с этим как можно скорее. Обычно это удавалось без происшествий, но сегодня чертово варево, как назло, показалось ему особенно отвратительным. Уже проглатывая очередную порцию, он не смог удержать рвотный рефлекс, и в следующий миг почти все, что успела затолкать в него Констанца, тугой струей выплеснулось на одеяло. 

- Боже правый, Вольфи! - вскрикнула она, отдергивая запачканную комковатой слизью руку. Лицо ее исказилось от гадливости и неприкрытой злобы. – Неужели нельзя было потерпеть?

- Прости, - сказал он, сдерживая странную, не совсем понятную ему самому улыбку. – Я не нарочно.

На мгновение он увидел в ее глазах, помимо отвращения и раздражительности, не успевшую спрятаться ненависть. Конечно, она ненавидит его. Это неизбежно. Своим недугом он мучает ее не меньше. Кому она обязана бессонными ночами? Порядочному человеку, как, несомненно, выразилась бы ее мамаша, уже давно хватило бы такта скончаться.

Впрочем, эпизод на этом и закончился, не успев перетечь во что-то большее. Даже не будь с ними постороннего, вряд ли случился бы скандал. Они и так прекрасно поняли друг друга. А, кроме того, у него не осталось ни сил, ни желания вступать в бесполезную борьбу.

Больше не говоря ни слова, Констанца покинула комнату быстрыми, семенящими шажками. Вольфганг шевельнулся, слабым движением отталкивая в сторону испорченное одеяло. Поднос давил на ноги горячей тяжестью. Запах еды по-прежнему вызывал тошноту, но дышать опять стало посвободнее. Как говорится, баба с возу…

Он усмехнулся, переводя взгляд на своего притихшего гостя.

- Мне очень жаль, мой друг, что вы застали нас в такой момент, - сказал он. Чудесным образом присутствие Сальери вдыхало в него жизнь, возвращало словам утраченную остроту и живость. – Как видите, не только мне приходится тяжело. Как думаете, - добавил он, не удержавшись от смешка, - смогли бы вы все еще меня любить на ее месте?

+1

14

Склянка с варевом оттягивала карман камзола, хоть и была вовсе не тяжела - скорее, весу ей придавали подозрения Моцарта и внезапное недоверие Сальери. И хотя спустя короткое время он успел пожалеть о своем внезапном поступке, пути назад уже не было. Представить, что достает из кармана склянку, извиняется и выбрасывает ее на глазах у Вольфганга и этой женщины... Боже. Сальери просто передернуло. И еще глубоко внутри негромкий напуганный голосок уверял, что стоит Моцарту поверить. Что этот внезапный недуг, сваливший с ног ничуть не старого мужчину, может иметь совсем не естественное происхождение. Конечно, времена известных итальянских отравителей остались позади, но и сейчас люди порой прибегают к особым средствам для решения своих проблем. Однако для кого является проблемой Моцарт, если самый главный его завистник сейчас перед ним и не находит себе места, раскаиваясь во всех своих многочисленных интригах?..
Констанца принялась кормить Вольфганга, и тот с таким трудом глотал неаппетитное варево, что Сальери затошнило. Хорошо, что она не торопится нести обещанный чай - иначе, вероятно, таз понадобился бы и ему самому. Господи, ну почему. Что он здесь делает. Зачем он вообще сюда пришел... И как быть, чтобы не ощущать себя настолько никчемным и беспомощным. Он глупо топтался неподалеку, не находя себе места, чувствуя, как в целом нетяжелая склянка оттягивает карман камзола и греет ему бедро; слегка волнуясь за сохранность варева в ней и все же не в силах отвести взгляд от Вольфганга, которому, похоже, каждый глоток был в тягость.

Все завершилось закономерно - и тут, едва Констанца покинула комнату, Сальери превратился из невзрачного статиста в одно из главных действующих лиц. Опера-сериа, Господи. С некоторыми элементами буффа... если воспринять слова Моцарта как хорошую шутку. Вот только Сальери она показалась горькой и тяжелой, вовсе не смешной. И по законам жанра и хорошего тона ему, вероятно, следовало попытаться убедить Вольфганга в несомненных достоинствах его супруги, в том, что она, вне всякого сомнения, безгранично любит и лишь сама не своя от волнения и неустанных забот. Однако ни одно из подобных уверений не желало слетать с его губ. К Констанце он испытывал лишь неприязнь... да и лгать Моцарту в глаза - особенно сейчас! - было непросто. Как и прежде, тот видел намного глубже, чем Сальери желал показать.
Не отвечая, он приблизился. И, радуясь тому, что может занять себя делом, забрал поднос, давивший на ноги Вольфганга. Хозяйка дома просила его проследить, чтобы Вольфганг съел всю порцию... Что ж, хотя бы ради того, чтобы досадить этой чудесной женщине, он постарается избавить своего злейшего друга от пытки едой. Хотя бы на этот раз.

- Я бы... - он прервался, огляделся, поставив поднос на столик, а затем взял некрасивую небольшую вазу и быстро перелил в нее большую часть варева. Больному нужна пища, определенно. Но не та, от которой ему становится еще хуже. Сальери перевел дух и присел на стул, с некоторой нервозностью теребя манжет на запястье. - Вы все съели, я проследил.
Он не думал о том, что будет, если Констанца узнает об этом маленьком обмане. Не думал и о том, что ваза, быть может, ценна и дорога хозяевам - будучи, например, подарком от человека, которого искренне любит Вольфганг или его невзрачная женушка. По сравнению с интригами, которые он плел долгие годы под золотым императорским крылом, все это казалось незначительным.
- Думаю, я бы и вовсе не вышел за вас, Вольфганг. На ее месте.
Сальери улыбнулся, переводя все в шутку, но улыбка получилась кривой и безрадостной, а ирония - горькой.

+2

15

Расширенными от удивления глазами Вольфганг смотрел, как остатки несостоявшегося ужина с жирным плеском исчезают в горлышке очень кстати подвернувшейся вазы. Вот и отлично. Он всегда говорил Констанце, что свадебный подарок ее дражайшей маменьки больше похож на погребальную урну, чем на вместилище для цветов. Сегодняшний же ужин запахом ничуть не уступал любому продукту разложения. Прах к праху.

Он рассмеялся, рискуя спровоцировать повторный приступ, но остановиться было выше его сил – настолько дико выглядел Сальери, невозмутимо поправляющий манжеты после выходки, достойной разве что проказливого школьника.

- Храни вас бог, Антонио, как же вы сейчас меня спасли, - проговорил он приглушенным шепотом, на всякий случай поднеся ладонь ко рту. – Клянусь, больше я бы не вынес ни глоточка.

Он откинул голову на подушку, стараясь вместо растущего головокружения сосредоточиться на ощущении успокаивающего присутствия рядом, на близости чужого тела – теплого, сильного, восхитительно здорового.

- Не вышли бы? – повторил он, отчего-то уцепившись за эту дурацкую шутку. Но что тут, в самом деле, такого? В последнее время ему катастрофически не хватало поводов для смеха, пусть даже и таких бредовых. – Отчего же? Разве я не хорош собой?

Вольфганг криво усмехнулся, облизывая спекшиеся губы и чувствуя на языке неизменный привкус желчи. Пожалуй, стоило бы все это прекратить, но ему слишком нравилось вот так изводить Сальери, беззастенчиво пользуясь своим положением. В конце концов, что бы он сейчас ни сказал, это всегда можно будет списать на разыгравшуюся горячку. Стыдно? Конечно, стыдно. С его стороны было бы куда красивее попытаться сохранить лицо, уйти с достоинством, но никакие ужимки не отсрочат смерть, уже дышащую ему в затылок. Так неужели он не заслужил права немного развлечься напоследок? Неужели не будет больше ничего, кроме таких же мучительных «ужинов», заблеванного белья и плохо скрытой ненависти, исказившей до неузнаваемости когда-то милые черты?

- Наверняка вы бы и готовили получше, - продолжил он, увлекаясь все больше и больше и сотрясаясь от болезненного смеха, больше напоминающего судороги. – Что-нибудь такое на итальянский манер, а?

Смех прервался, повисая в воздухе, как неоконченная соната. Моцарт открыл глаза. Сквозь мутную пелену лицо напротив казалось далеким и не совсем реальным – отблеск свечи создавал вокруг головы Сальери неясный сияющий ореол.

- Хотел бы я, чтобы мой ангел смерти был похож на вас, - пробормотал Вольфганг изменившимся голосом, в котором снова проступили нотки страха. – Тогда и умирать было бы легче.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (16-04-2018 16:23:36)

+1

16

Не хорош ли?.. Сальери мельком и с недоумением взглянул на Вольфганга, не зная, как реагировать, чувствуя, с одной стороны, неуместное облегчение, а с другой - непреходящую тянущую неуместность происходящего. Но с больным спорить не стал. В конце концов, есть в этом своеобразное спасение от хандры, с которой, быть может, еще удастся побороться, если уж с недугом не выйдет. И разве не должен он выполнить последнюю просьбу умирающего? На миг внутри все похолодело от этой мысли - еще недавно он спорил с Моцартом, пытался возражать, убеждать, что у того еще есть время, что смерть еще не обвила его шею прозрачно-бледными руками, а теперь не сумел возразить сам себе. Нечем.
Коротко и быстро выдохнув, будто попытавшись усмехнуться, Сальери отвел глаза, снова погладил пальцами кружевную ткань манжета. Смеяться смерти в лицо - это ли не лебединая песнь короткой и не самой счастливой жизни, угасающей на его глазах? Моцарт был для него всем - недоступным идолом и презренным, слабым человеком; непогрешимым святым и полным пороков смертным. Светлый храм музыки все еще цвел в нем, но если Моцарт и впрямь умирает, вскоре путь к нему будет закрыт навсегда.
- Вы слишком непрактичны, Вольфганг. Всегда были. Вы разбазарили бы мое приданое.
Если бы в голосе Сальери не было столько тихой, сдерживаемой горечи, шутка, возможно, была бы даже смешной. Но темные гангренозные пятна, испещрявшие реальность, душили юмор - по крайней мере, в разуме Сальери, не позволяя ему забавляться всерьез, отравляя каждое слово, будто подвешивая на него тяжелый груз. Как бы хотелось сбросить его и рассмеяться свободно, смерти в лицо... Отчего-то Моцарт это умеет, хотя жизнь должна кипеть в нем, ведь он даже младше Сальери и не успел в полной мере насладиться ее благами. Зато сполна вкусил боли и разочарования. Почему же он сейчас способен смеяться, в то время как яд, быть может, вскрывает его вены изнутри?
Сальери вздрогнул, когда голос его визави снова набрал страха, растеряв прежнюю болезненную браваду. Ангел смерти?.. О, если бы вы знали, Вольфганг, как близки к истине! Он поднял взгляд, не отдавая себе отчета в том, что пламя свечи отражается в черных итальянских глазах и безжалостно высвечивает силуэты его демонов наравне с раскаянием. Просить умирающего не умирать, снова лгать себе и другим, отрицать очевидное? По непонятной причине именно сейчас Сальери с кристальной ясностью осознал, что Моцарт действительно умирает. И умрет - не сейчас, и не завтра, быть может, но путь его до черного провала в мерзлой земле определен, и каждый вздох приближает его к грани, за которой он уже не сможет смеяться, шутить, дерзить и сводить с ума музыкальную верхушку империи. А оттого с губ Сальери слетело совсем другое, не жалкие бессмысленные уговоры и заверения, а просьба, отчего-то четкая и прямая:
- Поживите еще. Для меня.
Хотя бы ради того, чтобы дать Сальери время выяснить, есть ли правда в подозрениях о яде, и снять с двух заплутавших душ камень сомнений. Пока еще есть возможность, пока еще не слишком поздно. Чтобы отпустить душу Моцарта в мир иной без тяжких подозрений и паранойи, чтобы дать Сальери уверенность, что, отравив жизнь Моцарта, он все же попытался развеять тени недоверия над его смертью. Всего лишь несколько дней - разве это так много? Так много для людей, растративших себя куда-то, но не нашедших времени открыться друг другу и теперь пытающихся наверстать упущенное на пороге смерти?

+2

17

Сам того не осознавая, он опять копнул слишком глубоко и попал в самую точку. Состояние в чем-то приятной растерянности, когда не знаешь, до конца ли проснулся или продолжаешь видеть сон, наконец, отпустило его. Можно было попробовать туда вернуться, но Вольфганг уже знал, что ничего не выйдет. И шутки, даже самые дурацкие, больше не клеились. Все-таки следовало признать, что близость смерти изрядно подточила его чувство юмора.

Ему вдруг захотелось, чтобы Сальери встал и ушел, не дожидаясь, пока принесут чертов чай. Этот человек, которого лишь с большой натяжкой можно было назвать другом, всегда был скуп на эмоции. И теперь эта нелепая попытка отшутиться наглядно продемонстрировала всю глубину позорной жалости, которую Сальери, очевидно, к нему испытывал. Это и то, что ему даже не хватило деликатности оскорбиться в ответ на пошлое предположение и назвать Моцарта выжившим из ума извращенцем (не вслух, конечно, но эта мысль непременно отразилась бы в глазах).

- Поживите еще. Для меня.

- А зачем вам, чтобы я жил? – спросил Вольфганг. – Вы сюда больше не вернетесь, Антонио. Вот перешагнете порог, и ноги вашей здесь больше не будет. И не надо убеждать меня в обратном. Я вас не осуждаю. Даже наоборот, прекрасно понимаю. Берлога умирающего – не самое приятное место для времяпровождения. Скажите, - продолжил он, приподнимаясь и протягивая вперед дрожащую руку. – Почему нас всегда так пугают смертельно больные? Не оттого ли, что напоминают нам об истинном лике смерти? Не от того ли, что тот, кто одной ногой стоит в могиле, кажется, будет рад утянуть туда и вас, только бы не встречаться с ней один на один?  Ведь даже если болезнь идет изнутри, она все равно кажется заразной, не правда ли?

Вольфганг криво усмехнулся, не отводя взгляд от лица Сальери. Слишком уж любопытно было увидеть реакцию на свои слова и, может быть, в последний раз насладиться отголосками вины за то, что… За что? В самом деле, за что Сальери чувствовать себя виноватым?

Эта мысль охладила его, заставив поникнуть и снова прислонить гудящую голову к подушке. Что ж, по крайней мере в этот вечер ему удалось удовлетворить хотя бы некоторые из своих нереализованных фантазий. В том числе увидеть самого Антонио Сальери в своей обедневшей, насквозь провонявшей болезнью квартирке, сидящего на покосившейся табуретке и глядящего на него с раскаянием, достойным согрешившего апостола.

Скрипнувшая дверь прервала повисшую после его монолога тишину. Вольфганг поджал губы от легкой досады, одновременно испытывая облегчение. Появление Констанцы не дало ему еще сильнее скомпрометировать себя. От уже и так сказал более, чем достаточно, произнес такой ворох глупостей, что мог бы влегкую обеспечить себе посмертную репутацию безумца. Но, разумеется, это было глупым поводом для беспокойства. Сейчас его волновали исключительно бытовые мелочи – как удержать в себе ужин, как дотянуть до рассвета, как и куда повернуть голову, чтобы легче было терпеть боль и тошноту. Остальное представлялось нелепо размалеванной декорацией, выставленной на потеху скучающей в ожидании ангажемента публике.

Констанца вошла в комнату, с преувеличенным напряжением поддерживая легкий поднос. В одинокой чашке плескался чай, а на ее лице отпечатался крест угнетенной вдовы, который удавался ей на удивление хорошо.

- Прошу прощения, что так долго, - сказала он голосом, суше которого были только пески Сахары. – Увы, сейчас мы никак не можем позволить себе тратиться на прислугу.

Сказав это, она окинула гостя медленным, все подмечающим взглядом, особенно много внимания уделив сапогам и застежкам манжет. Затем критический взгляд скользнул по опустевшей миске и приобрел оттенок удовлетворения. Вероятно, Констанца была действительно рада, что на этот раз ее несчастному супругу удалось поесть без происшествий. С тихим шорохом расправив платье, она опустилась на табуретку в углу и вытащила из передника неоконченное вязание. Вроде бы эту привычку она подхватила недавно – может, с месяц назад, когда его состояние резко ухудшилось. Спицы методично завращались в сухих и словно обескровленных пальцах, создавая что-то бесформенное и почти изысканно уродливое - то ли шарф, то ли носок. Сидя вот так, чуть сгорбившись и бросая искореженную тень вдоль стены, Констанца как никогда напоминала паучиху, плетущую свою бесконечную паутину. Периодически она поднимала от вязания усталый и что-то немо вопрошающий взгляд, и тогда сходство становилось просто пугающим.

Вольфганг не без интереса взглянул на Сальери. Сам-то он уже привык, а вот для постороннего даже выпить чай в такой компании должно было представлять нешуточное испытание.

- Что же вы? Пейте скорее, не то остынет, - сказал он с неприкрытой усмешкой, кивая на чашку.

+1

18

И в этом Моцарт тоже был прав. Визит к умирающему должен стать последним, единственной возможностью для Сальери проститься и, возможно, простить. Решение проверить безумное подозрение Моцарта пришло внезапно, нежданно - так всегда и происходило в жизни Сальери, если в ней появлялся Моцарт. Он неуловимо менял все вокруг себя, оставаясь при этом неизменным сам, и Антонио так и не сумел постичь до конца, как ему это удается. И уже не сумеет. Однако дальнейшие слова заставили его губы искривиться то ли в улыбке, то ли в усмешке, полной горького понимания, осознания более глубокого, чем то, что, казалось, хотел от него Моцарт.
- Вы счастливый человек, Вольфганг. Несмотря ни на что. Вы поглощены мыслями о смерти... - Сальери приблизился и перехватил протянутую к нему руку крепко, унимая своей твердостью ее дрожь. - И не ведаете, что есть вещи куда хуже и страшнее. Если бы я только мог взять на себя вашу смерть... И ваш талант, я был бы удовлетворен намного больше, нежели имея положение, богатство, ту власть, которой я облечен сейчас. Вам дано куда больше. Вам дано счастье бояться смерти и упиваться жизнью, не ведая демонов, что пожирают душу заживо и заставляют молить о смерти как об избавлении.
Он осекся. Сглотнул. Моргнул. И, покрываясь холодным потом, осознал, что все это произошло только в его голове. Его нездоровая фантазия, его болезненное признание - всего лишь мираж. Всего лишь дым, рассеявшийся от соприкосновения с реальностью, в которой Моцарт бессильно откинулся на подушки и затих, а в комнате появилась Констанца, окончательно возвращая двух мужчин, заплутавших в чужих мороках, на грешную землю. Сальери благодарно кивнул, но к чаю, столь настойчиво желанному прежде, не притронулся.
Что, интересно, Моцарт успел прочитать на его лице? Неприкрытую зависть - даже здесь и сейчас? Алчный огонь вожделения его гениальности? Жалость то ли к Моцарту, то ли к самому себе? Сожаление о полной, счастливой, богатой жизни, которую он был готов обменять на нищую смерть, если бы к ней прилагался хотя бы один глоток дара, которым был наделен Моцарт? Ему хотелось как-то оправдаться, увести разговор в сторону, сгладить то впечатление, что, возможно, создалось у его визави. Снова запечатать свою душу, потому что толку от его откровенности все равно нет и не будет. Моцарт умрет и никогда не узнает, что самый влиятельный композитор Вены терзался страшной завистью, едва заслышав несколько его в спешке записанных нот.
Однако Констанца осталась в комнате, не дав шанса что-то сгладить, исправить, изменить ни Моцарту, ни Сальери. Что бы они ни пожелали добавить к сказанному, прочувствованному, необъясненному, все пришлось оставить на следующий раз, когда бы он ни состоялся - снова здесь, в пропахшей болезнью квартирке, или же на небесах, спустя земной срок каждого из них.
- Благодарю за гостеприимство, фрау Моцарт. Но мне и в самом деле пора. Я... похлопочу о том, чтобы вашему супругу выдали грант в счет тех симфоний, что полюбились публике. Сделаю все возможное. - Сальери поднялся и перевел взгляд с Констанцы на Вольфганга. Помедлил еще несколько мгновений, а потом шагнул к кровати, исполняя долг вежливости. - Все в руках Господа, Вольфганг. Молитесь и надейтесь на чудо. Я тоже буду молиться за вас.
Почему эти слова, которые всегда говорят тяжело больным людям, сейчас кажутся Сальери пошлыми, тусклыми, бессмысленными? Быть может, потому, что в кармане его камзола - полная домашнего варева склянка, которая отрицает всякое право на чудо, вверяя события в руки не Господа, но людей? Не в силах прощаться на этой фальшивой ноте, Сальери накрыл распухшую от болезни руку Моцарта своими холеными пальцами и склонился к самому его уху, обдав истерзанного недугом Вольфганга ароматом хороших духов, роскоши и благополучия, невольно кольнув щеку подбородком.
- Просто живите. - Коротко, тихо, всего лишь два слова, смешанные с дыханием.
Хватит ли Моцарту силы вцепиться в них и протянуть то время, которое потребуется Сальери, чтобы постичь замыслы божьи ли, человеческие ли?

+1

19

«Сейчас уйдет», - понял Моцарт. Их случайная встреча, хоть и не совсем еще завершившаяся, уже начинала казаться ему чем-то из области сна. Слишком не вязался великолепный в своем строгом изяществе Сальери с окружающей обстановкой и притихшей, то и дело бросавшей в их сторону тухлые взгляды, Констанцей. И, как ни странно, именно в этом контрасте открылось ему уродство женщины, с которой он однажды связал себя браком, думая, что делает это по любви. Тревожный знак, когда старый знакомый вдруг начинает казаться привлекательнее жены.

Моцарт не переставал удивляться тому, какие, в сущности, глупые проблемы занимали его изможденный лекарствами и неизвестной болезнью мозг. Тут стоило бы подумать о боге, о спасении души (которой наверняка грозили адские муки за подобные мысли), а он все крутил и крутил в голове похожий на музыкальную импровизацию невообразимый, совершенно безумный диалог.

Только ему совсем не понравилось, как смотрел на него при этом Сальери. Он узнал в этом взгляде черту, отличавшую всех его немногочисленных посетителей. Так смотрят на портрет усопшего родственника или старую, уже отслужившую свое, вещь. Первый раз это случилось в обществе приглашенного к нему врача. Что-то дохнуло на него тогда – словно затхлое поветрие из не раскопанной еще могилы. Позже, невольно подслушивая, как за тонкой стенкой врач делится опасениями с Констанцей, он уже не испытал сильного шока. Трудно цепляться за жизнь, когда по умолчанию тебя считают мертвым.

Сальери поднялся. Вольфганг скосил глаза на нетронутый чай и подумал, что, должно быть, повел себя слишком резко. Болезнь отвратительно влияла на его и без того непростой характер. И сколько бы он ни клялся в прошлом, что не позволит смерти застать себя в постели, лепечущим невнятные капризы (к жалости и отвращению невольных свидетелей его кончины), в настоящем происходило именно это.

Молитесь. Он не задумывался раньше над этим словом. И сейчас, в ответ на бархатно-вежливые пожелания Сальери, ужасно захотелось спросить: «молиться кому?». Но все же что-то было в том, как Сальери это сказал. В своем черном одеянии он и сам напоминал служителя церкви, и в последующих словах (шепотом, сказанных шепотом, сказанных только ему) Моцарт уловил отголоски искренней веры – той самой, что творит чудеса. Непостижимым образом Сальери одновременно излучал сомнение и уверенность, и, объединив в себе две противоположности, казался почти бессмертным. Увы, как и все, кого еще не затронула костлявая лапа смерти, он не понимал своего счастья.

«Это вы просто живите» - чуть было не прокричал Вольфганг, глядя на эту далекую, недосягаемую фигуру. «Празднуйте, веселитесь, веселитесь каждую секунду вашего временного бессмертия». Но, конечно, он не проронил ни звука, а только проводил гостя мутным взглядом. На него уже накатывало знакомое оцепенение, при котором он переставал отличать себя от предметов интерьера. И тогда он уже совсем ни о чем не беспокоился, но ничего и не желал. Просто существовал, безучастно ожидая своего часа. Он был бы совсем не против, если бы это состояние продлилось до самой его смерти, но сложившийся порядок был немного другим – скоро, может, через пару часов вернется прежняя тревожность, а вместе с ней до предела обострятся все чувства. С болезненной четкостью он будет ощущать каждую клеточку своего умирающего тела, снова будет бороться за возможность сделать еще один вдох, тем самым только причиняя себя больше страданий.

Потом был звук удаляющихся шагов по скрипучему деревянному полу и неожиданно громкий хлопок входной двери, вырвавший его из дремы, в которую он незаметно погрузился.

- Наконец-то убрался, - оповестила Констанца, даже не потрудившись понизить голос. –  Благородный господин пошлет нам грант, ну надо же! Да пошел ты к черту со своим грантом, - и она грязно выругалась.

Странно было слышать в этом звенящем, слегка истеричном голосе столько ненависти. Конечно, для Вольфганга не было секретом, что Констанца не питает к Сальери теплых чувств, но на этот раз реакция превзошла все ожидания.

- А я рад, что он зашел, - сказал он, по привычке ей противореча. Он снова закрыл глаза, плавая на зеленовато-буром облаке усталости. Такие передышки случались все реже, и он со страхом ждал момента, когда они прекратятся совсем. – Все лучше, чем постные рожи твоих докторишек.

- Разумеется, - язвительно подтвердила Констанца. – Как тут не радоваться? А то, что эти мои докторишки всеми силами пытаются тебе помочь, никакой роли, значит, не играет?

Моцарт вздохнул, проклиная себя за неуместный комментарий.

- Ну, будет тебе, не заводись.

- О, я знаю, - плаксиво продолжила она, не обращая внимания на его вымученную просьбу, - прекрасно знаю, что ты просто обожаешь выводить меня из себя. Это мне давно стало ясно. А я ведь все, все для тебя делаю. А этот, - тут она грубо схватила ни в чем не повинный поднос, - вообще объявился в первый и последний раз. Позлорадствовать, не иначе. Только чай зря перевела, а он, между прочим, недешевый.

Издав преувеличенно тяжелый вдох, жена поспешила удалиться, захватив со стула вязание и снова хлопнув дверью. Этот звук еще некоторое время оставался с ним, резонируя в костях и гудящей голове, а потом им надолго завладел тяжелый сон, прерывавшийся однообразными пробуждениями, в которых чередовались дни, ночи и все те же переменные: боль, Констанца, тошнота и сон, похожий на смерть.

0