Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Feuer und Wasser


Feuer und Wasser

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

● Название эпизода: Feuer und Wasser | Огонь и вода
● Место и время действия: 23 февраля 1782, квартира Томаса Дейвиса
● Участники: Janusz Orlowski, Maximilian Menke
● Синопсис: Узнав, что кто-то еще пытается разузнать про Кристиана Бонно, Рене решает выяснить, кто это, и, возможно, разобраться с появившимся конкурентом. Знал ли он, что это окажется призрак из прошлого, из далекой родной Франции?
http://s7.uploads.ru/ugFE0.jpg

Отредактировано Janusz Orlowski (11-11-2015 22:46:17)

0

2

Есть информация, что кто-то уже спрашивал о твоей птичке, так что лучше тебе поторопиться. Этот парень явно не дилетант. Я дам наводку на стукача. Крайне неприятный тип, кстати. Приторговывает сведениями, дурью и детьми. Он частенько ошивается в «Карасе». Больше ничего сказать не могу, дальше ты уж как-нибудь сам.

Если осведомитель не ошибся – а Делакруа искренне надеялся, что нет – интересующий его человек очень скоро должен был появиться именно в этом переполненном сомнительными личностями заведении, где воздух настолько пропитался запахом пота и алкогольными парами, что впору было дышать через платок. Соблазн и впрямь был велик, но Рене сдержался. Этим брезгливым жестом он бы только привлек к себе еще больше внимания, чего ему совсем не хотелось. На него и так уже косились – и, надо сказать, по вполне понятной причине.

Делакруа раздраженно поправил в очередной раз съехавший на лоб парик. Штука была донельзя неудобная, и если на улице от нее еще был какой-то толк (например, роскошная рыжая шевелюра неплохо защищала от холодного февральского ветра), то в помещении от нее было больше вреда, чем пользы. Потела не только голова, но и лицо, густо намазанное белилами и покрытое сверху пудрой, которая только что не сыпалась с него, как старая штукатурка. Картину дополняли ярко-розовые румяна и пикантная мушка на левой щеке. Но хуже всего, несомненно, был корсет. Он сдавливал ему грудь подобно удаву (с удавами Рене дела не имел, но был уверен, что ощущения были бы такими же), заставляя бороться за каждый вдох. Он не помнил, чтобы затягивал его настолько туго, но видимо примотанные к зоне декольте куски ваты сделали свое дело. Делакруа казалось, что он сейчас умрет от жары и удушья, так и не дождавшись того, на кого возлагалось столько надежд. А если не умрет сам, то обязательно кому-нибудь в этом поспособствует. Например, вон тому изрядно набравшемуся матросу в распахнутой чуть ли не до пупка рубахе, который только что имел наглость ему подмигнуть. Рене скользнул густо подведенными черным глазами по могучей волосатой груди и, тошнотворно-сладко улыбнувшись, показал наглецу оттопыренный средний палец. Во рту стоял жирный привкус карминовой помады, которая пачкала ему зубы, но сделать с этим ничего было нельзя. Роли он всегда добросовестно отыгрывал до конца. Что же поделаешь, что на этот раз приходится отыгрывать портовую шлюху?

А пока оставалось лишь уткнуться тщательно припудренным носом в приличных размеров стакан и молить всех известных богов, чтобы нужный ему человек не слишком задержался. Вроде как он всегда появлялся здесь в одно и то же время. Но это, опять же, если верить купленной информации. Недешевой, кстати, информации.

Похоже, его безмолвные молитвы были услышаны. Едва он успел осушить стакан и заказать следующий, дверь отворилась, вместе со сквозняком запуская внутрь опрятно одетого человека средних лет. Был он небрит, худощав и имел несколько хмурый вид. Возможно, дело было в брезгливо поджатых тонких губах. Больше всего мужчина походил на средневекового инквизитора.

Наверняка извращенец, не без злой иронии подумал Рене. Видать, детишками он не только торгует. Обычно это привело бы его в ярость, но в этот вечер он находился в несколько странном настроении. Видно, сказывался навязанный острой необходимостью маскарад. Трудно по-настоящему злиться, когда сидишь в кружевных панталонах, а вместо привычной рапиры есть только шпилька в парике, да спрятанный в фальшивое декольте нож.

Несмотря на то, что новоприбывший явно отличался от большинства посетителей, на него едва взглянули. Он явно был здесь завсегдатаем.

Рене лениво развернулся, облокотившись спиной на стойку и принялся украдкой разглядывать свою мишень. К счастью, выбранный им образ позволял это делать, не вызывая никаких подозрений. Просто очередная жрица любви прикидывает, как бы заманить в сети выгодного клиента.

Кислый, как про себя окрестил его француз, расстегнул плащ и направился к трактирщику. Поравнявшись с Рене, он скользнул по нему вяло заинтересованным взглядом (наверняка и в штанах все было так же вяло) и тут же отвернулся. По-видимому, куда больше любовных утех его интересовала выпивка. Это несколько осложняло планы Делакруа.

Тем временем Кислый заплатил за бутылку вина – не дорогого, но и не слишком дешевого - и прошел за столик в самом дальнем углу, уединившись с бутылкой, как с самой желанной любовницей. Сейчас Рене расценивал ее как опасную конкурентку. Он не торопился. Нужно было какое-то время подождать, дать объекту возможность хорошенько набраться, пресытиться алкогольными чарами и пожелать чего-то большего, и уж только тогда действовать.

Ему все еще было жарко, но теперь ни это, ни неудобный наряд не доставляли ему неудобств. Внешне расслабленный, он полностью сфокусировался на цели. Мысленно он уже представлял, как подойдет и что скажет, а главное, куда поведет свою ничего не подозревающую жертву дальше. К счастью, трактир находился совсем недалеко от доков. А там им вряд ли кто-то помешает.
Кислый дошел до нужной кондиции ближе к полуночи. За то время Рене успел отбиться от парочки сомнительного вида ухажеров, шепотом сославшись на начальную стадию сифилиса, и заказать еще пару стаканов вина, к которым, однако, почти не притронулся. Работа, даже такая несложная, как эта, все же требовала определенной ясности мысли.

Кислый поднялся, видимо, собираясь уходить, и это послужило сигналом к действию. С его столика открывался прекрасный обзор на стойку и проход к ней, что в данном случае было только на руку. Рене неспешно направился к своей жертве, не забывая при этом плавно покачивать бедрами. Ничто так не выдает переодетого мужика, как походка. Его маневр явно имел успех. В зале засвистели, воздух наполнился гоготом и похабными возгласами. Не обращая никакого внимания на эти помехи, Рене приблизился к еле стоящему на ногах объекту и, намеренно выпятив французский акцент, промурлыкал:

- Не желает ли monsieur составить moi компанию?

На него уставились два мутных глаза цвета болота. Они поморгали, очевидно, пытаясь взять его в фокус.

- Ты не по адресу, потаскуха, - сухой, как прошлогодние дрова, голос полностью соответствовал ожиданиям Делакруа. –  Иди раздвигай ноги перед другими, меня это не интересует.

Он икнул, словно в подтверждение вышесказанного.

Рене заулыбался накрашенным ртом, тщательно скрывая растущее желание свернуть этому крайне неприятному типу шею. Вместо этого он шагнул ближе, закидывая руки Кислому на плечи и прижимаясь к нему всем телом. От него не ускользнуло, как тот вздрогнул, когда в его бедро уперлось что-то не по-женски твердое. Он также с удовлетворением отметил, что это была вовсе не дрожь отвращения. Значит, он все рассчитал правильно.

- О, красавчик, дай мне шанс тебя переубедить. Ты не пожалеешь. Можешь быть уверен, - заверил он тщательно отрепетированным хриплым контральто.

Кислый, кажется, впал в легкий ступор. Вряд ли за всю жизнь его хоть кто-то называл красавчиком. Кроме, разве что, родной матери.

Черт, Рене, переигрываешь.

- Ну так как, mon cher? – продолжил он все тем же зазывно-придыхательным тоном. – Прогуляемся?

Кислый нервно облизал сухие и тонкие, как пергамент, губы, а затем кивком указал на дверь. Рене облегченно вздохнул, когда за ними захлопнулась дверь, отрезая изрядно поднадоевший ему гомон. Любое терпение имеет предел, и Рене чувствовал, что своего почти достиг. Хотелось сходить в оперу или на выставку искусства – все, что угодно, чтобы снова почувствовать себя полноценным человеком. Он пообещал себе, что завтра непременно осуществит этот план. А пока оставалось уладить еще одно дельце.

Он с наслаждением подставил лицо холодному февральскому ветру. После душной тесноты кабака царящая снаружи промозглость казалась ему настоящим раем. На лицо садились редкие снежинки и тут же таяли, стекая по щекам фальшивыми слезами. Кислый впереди ускорил шаг, зябко поднимая плечи. Рене смотрел на его коротко стриженный, уже начинающий лысеть затылок, и даже испытал что-то вроде приступа жалости, который он быстро и профессионально подавил. Ни к чему жалеть того, кого, очевидно, придется убрать. Свидетели ему не нужны.

От Дунайского канала веяло холодом и сыростью. В темноте тихонько поскрипывали пришвартованные судна, а еще слышалось похрустывания льда, а кое-где плеск воды.  И, конечно же, неотъемлемый крысиный писк. Крыс Рене ненавидел. Его снова охватило нетерпение. Хотелось поскорее со всем покончить и вернуться домой.

Похоже, Кислого посетила похожая мысль. А может, он, несмотря на опьянение, почуял неладное. У таких как он непременно развито чутье. Он вдруг остановился как вкопанный – так, что Рене едва на него не налетел – а потом развернулся и без лишних слов завозился с завязками штанов.

- Давай по-быстрому, - пробормотал он своим скучным, инквизиторским голосом, вытаскивая на обозрение что-то похожее на дохлую белую змею. Рене подумал, что навряд ли бы исполнил его просьбу, даже будь это и вправду было его профессией. 

- Сейчас, - сказал он уже нормальным голосом, выуживая нож из тугого корсета. Потревоженные резким движением, на доски вывалились и куски ненужной больше ваты. Дышать сразу стало полегче.

Сталь холодно блеснула в лунном свете. Кислый издал какой-то булькающий звук и попятился, выставив вперед руки. Рене шагнул вперед, приставляя лезвие к жилистой шее, которая по-черепашьи пыталась спрятаться под воротник.

- Не убивай, не надо, - заплетающимся языком попросил обладатель шеи. Мутные глаза смотрели пьяно и тоскливо. Наполовину вылезшая из штанов змея совсем скукожилась и поникла. – У меня есть деньги. Я отдам их тебе. Или могу отсосать. Хочешь?

Удерживающая нож рука начала мелко подрагивать. Что-то в этом человеке было до омерзения неправильным. Особенно ясно это ощущалось именно здесь, в темноте, где их окружал запах прогнивших досок и мокрой крысиной шерстки. Человек напоминал ему ожившего мертвеца. В его прерывистом дыхании он явственно уловил душок разложения. Он уже принадлежал Ей, но пока этого не знал. Она прислала его, чтобы помочь. Лишив его жизни, Рене совершил бы не преступление, а жест благодарности.

- Успокойся, - сказал он. – Мне только нужна информация. Ничего больше.

… Перед тем, как отправиться в чертоги к своей хозяйке, Кислый рассказал ему все, вплоть до самых мельчайших деталей. Действительно, несколькими неделями раньше в борделе объявился один господин. Живой товар его не интересовал, зато он был готов отвалить весьма солидную сумму за сведения о молодом человеке с уже известными Делакруа приметами. Оставил имя и адрес, попросив связаться с ним, если что-то всплывет. Но Кислому, к его огромному сожалению (сумма действительно была запредельная) раскопать ничего не удалось.

Рене аккуратно вытер платком запачканные кровью пальцы. Ошибки быть не могло. Кто-то явно решил перейти ему дорогу. Случайно или намеренно – он не знал, но намеревался выяснить это в самом скором времени. Почему бы и не этой ночью?

Теперь он знал имя конкурента (естественно, не настоящее) и даже предполагаемый адрес. Надежды, что он кого-то там застанет, было мало, но на месте можно было бы найти какие-то зацепки.

Доки он покидал целеустремленным шагом, без всяких заигрывающих штучек. Прежде всего следовало зайти домой и переодеться. Как бы ни забавляла его мысль о реакции конкурента на его наряд, стоило проявить к сопернику хоть немного уважения.

Подсыпая косточек в кошачью кормушку, Рене улыбался. Его охватило воодушевление. Наконец-то мучительным месяцам безделья пришел конец. И пусть сейчас у него в руках был только самый конец нитки, он не сомневался, что, если тянуть достаточно долго и упорно, он обнаружит весь клубок.

К тому времени, как он отыскал нужный дом, до рассвета оставалось не больше пары часов. Рене частенько бывал в этом районе. Тут было спокойно и чисто, и вероятность того, что кто-то попытается испортить ему прогулку сводилась к нулю.

Дом смотрел на него незрячими глазами зашторенных окон. Почему-то это зрелище вызвало у Рене смутную неприязнь. Бывает чутье на людей, а бывает на дома. Этот дом ему сразу не понравился. От него веяло плохими тайнами, ложью и тщательно скрываемым безумием. В темноте он казался бесцветным и недружелюбным, хотя при свете дня все, разумеется, было куда более радужно.

Возле двери он опустился на корточки, едва не запутавшись в отяжелевшем от слякоти подоле плаща, и выудил из-за уха длинную шпильку. Она вошла в замок с первой попытки, и, повернув ее, Рене услышал легкий щелчок. Поднявшись, он потянул дверь на себя, стараясь действовать как можно бесшумней. Раздался легкий скрип, и Рене сдержал готовое сорваться с губ ругательство. Нельзя было терять больше времени. Если в квартире кто-то был, то от такого скрипа вполне мог и проснуться. Необязательно, конечно, но в его профессии всегда стоило предполагать худшее.

Шпилька отправилась обратно за ухо. Рене проскользнул в приоткрытую дверь и тут же ее захлопнул, отрезая себе и возможному противнику путь к бегству. В руке он крепко сжимал нож. Его встретила тишина, но он не дал ей себя обмануть. В квартире явно кто-то был.

+1

3

Сегодня что-то должно случиться. Януш чувствует это кожей, каждой порой, каждой клеткой. Да, сегодня. Что-то внутри зудит, чешется, болит, как гноящаяся рана. Сегодня что-то случится. Но только что? Он не ясновидящий. Он не знает ответа на этот вопрос.
И, когда уже ближе к ночи, вечером он в своей квартире начинает задумываться, а не обманули ли его предчувствия, он слышит странный звук. Странный звук – как эхо из прошлого. Знакомые шаги. За дверью?
– Марла, ты опять играешь со мной? – он едва шевелит губами, не выпуская за них звуки. Он вспоминает
черная ткань
эти кошачьи шаги
отвратительный привкус вина
кровь
Он вспоминает. Это было так давно, целую вечность назад. Но не может быть, чтобы его божество явилось ему сейчас? Это кто-то другой, верно? Марла просто играет с ним. Она крадется за дверью, она выдает себя за его бога. Как множество раз до этого.
Януш перестает резать яблоки – начинка для пирога, но ножа не отпускает. Он слышит стук собственного сердца. Громкий, отчетливый. И скрип. Отчетливый, как выстрел. Януш поворачивает голову. Хлопок двери. Кто бы не отважился навестить его в этот поздний час, застыл в коридоре, прислушиваясь. Януш прислушивается тоже. Различает едва слышное дыхание, и в этом дыхание тоже есть что-то до боли знакомое.
Януш медленно разворачивается, откладывает нож на тумбу, вытирает руки о фартук. Смотрит на лезвие ножа, ловит в нем свое отражение. Бледное лицо, болезненно поблескивающие глаза, плотно сжатые губы. Нет, так не пойдет. Он робко, боязливо улыбается. Улыбка – как рана. Так лучше.
Неужели ты думаешь, что застал меня врасплох? Я отвечу тебе любезностью на любезность. Марла, точи когти. У нас гости.
– Есть там кто-нибудь? – подает чуть подрагивающий от волнения голос Томас Дейвис. Януш по-прежнему прижимается поясницей к тумбе. Так близко от ножа, чтобы можно было быстро схватить его. Но сначала уловка. Хотите чаю с цианидом, уважаемый господин? Или железа под ребра? Может, вздернуть Вас на противень? Януш все еще держит себя в руках, как держит в руках снятый передник.

+1

4

Рене не был готов к тому, что из глубины дома раздастся голос. Он предполагал, что хозяин затаится в своем логове, как потревоженный паук, и попытается нанести удар в подходящий для того момент. Ведь именно так обычно поступают люди, когда к ним вламываются незваные гости. Они, как правило, выжидают. Особенно люди его ремесла.

Тем не менее, голос прозвучал, несколько обескураживая своей кажущейся безобидностью, и с этим фактом надо было как-то считаться. Делакруа даже уловил в чужом тоне что-то похожее на нервную дрожь. Не так, не так ведут себя наемные убийцы. А это значило, что пришла пора посмотреть правде в глаза: или его конкурент и впрямь невероятно хитер, или – как ни противно это признавать - он сам облажался. Ошибиться домом он не мог, если только свежеупокоенный растлитель малолетних намеренно не дал ему неправильный адрес. Так сказать, подложил свинью напоследок. При этой мысли в груди у него неприятно кольнуло – примерно в том месте, где обитала профессиональная гордость. Если он действительно допустил ошибку, она будет ощутимо уязвлена.

Однако интуиция говорила об обратном. Он не ошибся. Он в правильном месте. И действовать нужно исходя из первого предположения.

Рене сморгнул попавшую в глаз частичку не смывшейся до конца туши, раздраженно потер веко пальцем. Он не любил непредвиденные ситуации, но жизнь так устроена, что без них никак. План в голове уже перестраивался, приобретая новые очертания.

Нож скользнул в рукав. Пальцы незаметно придерживали рукоять, дожидаясь момента, когда можно будет пустить оружие в ход. Пусть противник сам его спровоцирует. А сейчас необходимо его запутать, сбить с толку.

Делакруа на секунду закрыл глаза, входя в нужное состояние. Это было нетрудно. Достаточно вспомнить бьющий в ноздри запах паленой выпивки и отупляющее головокружение. Он даже пошатнулся, имитируя потерю равновесия, одновременно позволяя телу расслабиться. Пусть голос звучит естественно.

- Какого дьявола сюда занесло? – озвучил он встречный вопрос в лучших традициях хмельного диалекта.

Изображать пьяного – почти беспроигрышный вариант. Слог, отточенный бесчисленным количеством заплетающихся языков, не раз выручал его в сложных ситуациях. Подумав, он добавил с бесшабашной веселостью, которая порой находила на него в пьяном угаре:

– Это ты, дорогая?

+1

5

– Это ты, дорогая?
Януш тихо вздыхает, отступая от тумбы. Нет смысла выжидать в кухне, пока к нему придут. Если этот человек, голос которого так сильно похож на голос его Бога – не иначе как по злому умыслу Марлы, то он вряд ли дойдет сюда. Свалится по дороге, потеряв равновесие.
Взгляд на нож. Лезвие смотрит на него в ответ и улыбается блестящей стальной улыбкой. Януш прячет эту улыбку в фартук, осторожно и быстро, отточенным движением. Мера предосторожности. Сжимая фартук так, чтобы не были видны очертания ножа, осторожно выходит в коридор, нацепив на лицо маску испуганного англичанина.
Он не ожидает такого удара поддых. В коридоре действительно стоит Рене Делакруа. И никакая эта не иллюзия, понимает Януш, когда слышит заливистый смех Марлы. Злой и исполненный ревности. Дыхание выскальзывает из его легких, неровное, оступившееся, и он на инстинкте делает шаг назад. Едва не роняет фартук со спрятанным ножом, в последнюю секунду сильнее сжимает пальцы.
Это он. Марла, это он. Это он это он это он это
– Возьми себя в руки, мальчик, – слышит Януш ворчливый голос и свист трости, рассекающей воздух. Не видит узнавания в любимых глазах.
– Мне кажется, – говорит Томас Дейвис испуганным, взволнованным голосом, – Вы ошиблись квартирой.
Да. Правильно. Веди себя профессионально. У тебя все еще есть нож. Развесели своего Бога. Принеси ему жертву его собственной кровью.
Томас Дейвис слегка склоняет голову и делает шаг вперед, ближе, уже немного смелее.
– Может... помочь Вам добраться до дома? – спрашивает он с неуверенной заботой. Подобраться вплотную – вот, что нужно сделать. И тогда нанести удар. Рука сойдет, верно? Или, может, легкая царапина на скуле. Содранный кусочек кожи на шее, в опасной близости от артерии.

+1

6

Человек, шагнувший ему навстречу из темного коридора, на первый взгляд кажется совершенно безобидным. Гораздо моложе, чем представлялось Делакруа. Он-то ожидал увидеть ровесника, а то и кого постарше.

Дальше - хуже. На нем фартук. Обычный такой, черт его побери, фартук. Из кухни доносится слабый, но четко различимый запах яблок. Хочется то ли плакать, то ли смеяться. Столь сильное несоответствие ожидания и реальности на миг обескураживает. Чуть ли не впервые за все время Рене не знает, что предпринять.

Недостаток света раздражает. Он щурится, пытаясь повернуть их обоюдное замешательство в свою пользу. На чужом лице вполне достоверные беспокойство и страх. Но что-то мешает ему поверить в подлинность этих эмоций. Скорее, они напоминают маску – очень качественную, но все же маску. Пожалуй, будь он пьян не понарошку, дело обернулось бы плохо.

- Мне кажется, Вы ошиблись квартирой, - говорит незнакомец. Его голос звучит в точности так, как и подобает в такой ситуации. Он ничуть не переигрывает. Но все же…

Возможно, его выдает излишняя осторожность. Всего чуть больше, чем нужно. Чуть больше беспокойства там, где должна быть справедливая злость на вторгшегося в дом нарушителя. Есть что-то неправильное в жестах. Как будто тело не совсем поспевает за своим обладателем, запутанное противоречивыми импульсами.

Значит, все-таки профессионал, думает Делакруа с невольным облегчением. Неприятности неприятностями, но гордость сегодня может спать спокойно.

Парень двигается с места, медленно и словно бы неуверенно, и ощущение опасности движется вместе с ним, скользит вслед невидимым шлейфом, прячется за нарочито испуганным выражением глаз. Хищник, довольно умело притворяющийся жертвой.

Нет, дружок, меня ты не проведешь.

- Может… помочь Вам добраться до дома?

Теперь Рене уже уверен, что забота в голосе такая же ненастоящая, как недавно украшавшая его голову рыжая шевелюра. Остается лишь решить, стоит ли продолжать ломать комедию или сразу перейти к делу. Подумав, он останавливается на первом. Прежде всего, потому что лицо стоящего рядом человека кажется ему неуловимо знакомым. И еще потому, что пока он медлит с ответом, пытаясь выудить из памяти нужное имя, в нем –  довольно некстати – просыпается любопытство.

Он хмурится, все еще пошатываясь и не поднимая безвольно висящих по бокам рук. Делает шаг назад. Только один – чтобы не подставляться под возможный удар.

- А мне вот кажется, что апартаментами ошиблись именно Вы, - заявляет он со всей непринужденной развязностью, которую только способен из себя выжать. Получается что-то вроде «апертментми шиблись», но он полагает, что смысл будет понятен. – И что я вижу? Вы даже имели наглость воспользоваться моей кухней, - тут он, увлекшись собственной игрой, позволяет себе окинуть молодого человека придирчивым взглядом. – И нацепить матушкин фартук! Что это Вы, сударь, себе позволяете?

+1

7

Януш останавливается. Нет, все еще не узнает, но где-то на уровне случайных движений он видит, что пытается узнать. По взгляду, даже просто интуитивно. И сердце бьется быстрее в кармане чужого пальто.
– Матушкин фартук? – спрашивает Томас Дейвис, глядя на запачканную мукой ткань, в которой скрывалась смертоносная острота ножа. Януш продолжает. – Мне казалось, господин, от Вашей матушки остался один лишь пепел.
Слова как выстрелы, и Януш медленно спускает курок, зная, что попадет в больное место. Он многое знает о Рене. Ему нужно многое знать, чтобы поклоняться. Из знания он воздвигает алтарь.
– Одно обгорелое, черное тело, дымящееся и смердящее, в обломках столь же обгоревшего дома, – продолжает Януш безжалостно, неотрывно глядя Рене в глаза.
Он кидается вперед, выпуская из рук спрятанный в фартуке нож, чтобы схватить Рене за запястья. Он знает, что, должно быть, у Рене есть оружие, и, значит, лучший способ прижать его к двери, нейтрализовать, парализовать. Нож падает на пол, ударяется о паркет рукояткой, глухим стуком-выстрелом разрезая воздух.
Все ближе его собственное сердце, которое он отдал еще в первую их встречу. Стучит так, что разрывает барабанные перепонки. У Януша дико болит в груди, будто ему уже всадили в грудную клетку нож. Честно, он готов и зубами вцепиться в шею Рене, если получится, если предоставится такой шанс. «Я скучал!» – хочется крикнуть ему, сорвать голос, говоря о любви к своему Богу, но он должен контролировать дыхание, должен держаться профессионально. Должен сдерживаться, как учил его Дюбе, потому что слышит, как шепчет трость, замершая в воздухе.

+1

8

Ощущение узнавания усиливается, накладывается на его восприятие, мешая адекватно мыслить. Рене уже начинает жалеть, что вообще затеял эту игру. Происходящее нравится ему все меньше и меньше. Он понимает, что перед ним не обычный конкурент. Но тогда кто?

Что-то в манере держаться, в наклоне головы стоящего перед ним человека наводит на мысль о призраках. Чепуха, конечно. Но противное ощущение никуда не уходит. А полутемная квартира кажется вполне подходящим местом для такой встречи. Ответ все настойчивее стучится в подсознание, но ускользает, как только Делакруа пытается до него дотянуться.

Он вглядывается пристальнее, наплевав на то, что может себя выдать. Он уже сделал глупость, подставился, когда решил раскрыть рот. Рене не имел обыкновения говорить с теми, кого собирался убить, если только это специально не обговаривалось в контракте – и на то была вполне конкретная причина. В каждом слове, в каждой небрежно брошенной фразе таилась опасность утратить временное преимущество, стать более уязвимым. Так будет делать только полный дурак. Так почему, черт возьми, сейчас он поступил иначе?

На этом его размышлениям приходит конец, потому что он слышит чужие слова, и ему кажется, что кто-то с размаху швыряет его о невидимую стену, оставляя стекать по ней кровавыми ошметками.

Они звучат как гром с ясного неба, такие же неожиданные и абсурдные. Просачиваются в уши и распространяются по телу, подтачивая и разъедая его, как кислота, как болезнь. Кровь резко отливает от лица, будто кто-то обмакнул его в белила. Рене уже не думает о том, кто находится перед ним. Это может быть призрак, плод его воображения, да хоть дух возмездия, призванный воздать ему за грехи. Потому что перед глазами, как несвежий утопленник, всплывает картина. Та самая, которую он годами безуспешно пытался забыть – болезненно яркая, детально обрисованная смутно знакомым голосом. Он даже снова чувствует тошнотворный запах паленой кожи и волос, теперь уже от нее неотделимый. Он вспоминает, как по ее почерневшему лицу ползали, выпучив глаза и поблескивая крылышками, мухи - слетевшиеся сразу, как только он стянул с нее покрывало. Как он снова и снова смахивал их дрожащей рукой, а они с завидным упорством продолжали садиться обратно.

Шок превращает его в живую статую, и когда человек (призрак, галлюцинация?) бросается на него, Рене в первый момент не реагирует. Время замедляется и делится на фрагменты, словно он тоже теперь смотрит на мир глазами насекомого. Он слышит стук ножа еще до того, как он касается пола. Стремительно приближающееся лицо накладывается на второе, застрявшее у него в голове, намертво сшивая живое и мертвое, а в лихорадочно блестящих глазах он видит до того тщательно скрываемое безумие.

Его спасают выработавшиеся за долгое время работы рефлексы. Как будто что-то с силой пихает его в грудь, заставляя отскочить назад и в сторону, увернувшись от напоминающих когти скрюченных пальцев. Затылок с глухим стуком впечатывается дверной косяк, и перед глазами вспыхивает целая россыпь искр, а изо рта вырывается ругательство. На родном французском. Впрочем, сейчас ему нет дела до таких мелочей. Нужно действовать быстро. Несмотря на то, что безумец безоружен, Рене четко понимает, что это не делает его менее опасным.

Превозмогая накатывающую дурноту, он выхватывает припрятанный в рукаве нож, одновременно находя сапогом чужое колено. Неизбежная заминка позволяет другой руке вцепиться противнику в волосы, дергая голову назад.

Пальцы немеют на рукояти ножа, когда он подносит лезвие к обнажившейся шее. Делакруа с трудом узнает собственный охрипший голос, спрашивающий:

- Какого черта?

+1

9

Януш даже не пытается сопротивляться, когда Рене дает отпор. Под коленями внезапно оказывается пол, пальцы впиваются в волосы. Януш надеется, что лезвие ножа, ранее сокрытого тканью рукава, пойдет дальше, без сожаления вопьется в подставленную шею. Такой смерти он бы хотел. Но смертоносная сталь останавливается в нескольких миллиметрах. На лице Януша отражается разочарование. Отнюдь не из-за того, что его поставили в столь неудобное положение.
Януш поднимает взгляд на Рене. Улыбается так искренне и с таким обожанием, что Марла ревниво хмыкает. Желает Янушу смерти и испаряется в ночной мгле. Становится сквозняком, пробегающим по позвоночнику.
Он смотрит, не произнося ни слова, прикусывает губу. Выведет ли это Рене из себя? Поторопит ли он его, от нетерпения оцарапав кожу остротой металла? Но собственные голосовые связки предают его. Слишком велико желание вступить в разговор с Богом.
– Неужели ты не помнишь меня, Рене? – улыбается он почти нежно, чуть прищурив глаза. Подается к руке Рене, сжимающей его волосы, назад, и лезвие предупредительно, безболезненно шкрябает по коже. – Нам же так весело было вместе, разве нет? Ах...
Он сходит с ума еще больше, когда рядом Рене. Это ли с человеком делает любовь? Это ли с человеком делает ненависть? Закрывает глаза, выдыхая.
– Я знал, что когда-нибудь мы снова встретимся. Мы не виделись целую вечность. Как интересно... – продолжает говорить Януш, чувствуя необычайную легкость. Он счастлив. Он пьян. – Кто бы мог подумать, что мы встретимся так.
Он поднимает руку и касается руки Рене, сжимающей нож, но без намерения отнять. Ему просто нравится чувствовать тепло.
– Ну, давай же, режь, – смеется он, шепчет почти возбужденно. – Ты ведь хочешь посмотреть, как я кровоточу? Или, быть может, хочешь чего-нибудь другого?
Он вновь открывает глаза, вновь смотрит на Рене. Подчеркивая всю двусмысленность слов, кончик языка показывается и скрывается, облизнув губы.
– Если ты голоден, – продолжает он тише, – я готовлю яблочный пирог. Хочешь остаться и попробовать?

+1

10

Сколько раз ему приходилось держать нож у чьего-то горла? Рене уже давно сбился со счета. Обычно, оказываясь в подобной ситуации, он ощущал холодную уверенность и еще изредка - щекотные щупальца азарта. Наверное, примерно так же себя чувствует его кот, поймав в когти особо жирную мышь. Но в этот раз нет ни того, ни другого. Только напряжение и смутное беспокойство.

Сымпровизированный в последнюю секунду маневр срабатывает. Только что бросившийся на него человек вдруг подозрительно легко поддается, позволяя себя уронить –  падает почти как заводная игрушка, у которой повредились шестеренки. В общем-то, это Рене как раз и не удивляет. Резкие смены настроения вполне типичны для душевнобольных. А то, что этот человек безумен, больше не вызывает никаких сомнений.

Чтобы успокоить нервы, он мысленно считает до десяти по-французски. Сильнее вцепляется в неожиданно мягкие волосы, стараясь при этом держать незнакомца на расстоянии, как смертельно опасную змею.

Вот только незнакомца ли? По виску стекает капелька пота. У Рене заняты руки, поэтому приходится терпеть.

Ответ приходит к нему, как только сумасшедший поднимает на него взгляд. Теперь, когда спал первичный шок, Рене удается приглядеться повнимательнее.

Он стал старше (когда же они виделись в последний раз – может, пять лет назад?), но взгляд остался прежним. Неистовый, почти экстатически восторженный – такой бывает у религиозных фанатиков, когда они, захлебываясь молитвами, несутся убивать за лживые догмы своей доктрины. И этот мальчик – тогда еще не такой повзрослевший -  смотрел на него точно так же, когда пришел к нему в спальню одной далекой летней ночью. Как фанатик, решивший лечь на жертвенный алтарь своего Бога. Его взгляд помогает Рене вспомнить вкус вина, которое они делили на двоих, и душный, тягучий жар прикосновений и поцелуев, который не мог унять даже прохладный ветерок из открытого окна.

Голос, до того казавшийся смутно знакомым, подтверждает его догадку. Он спрашивает, помнит ли Рене его. Ластится к нему, как бездомный котенок, не обращая никакого внимания на лезвие у шеи.

Говорит, что рад встрече. Не меняясь в лице, предлагает выпустить себе кровь. Потом предлагает заняться сексом. А потом – поесть яблочный пирог.

Бедный мальчик. Кажется, твоя крыша съехала окончательно.

И что ему теперь делать? Не резать же в самом деле этого несчастного?

- Януш, - выдыхает Делакруа, сначала осторожно отводя в сторону нож, а затем разжимая и вторую руку.

А тот все смотрит на него со слепым обожанием –  и вид у него в этот момент абсолютно невменяемый, и, кажется, влюбленный до чертиков. Опасное сочетание.

Вспомнив, как лучше всего вести себя с сумасшедшими, Рене дарит ему теплую улыбку.

- Знаешь, я уже давно не ел. Давай-ка начнем с пирога, а там посмотрим, хорошо?

+1

11

Дрожь ловким зверьком пробегает по телу, когда Рене упоминает его имя. Какой бы идеальной развязкой было, если бы сейчас нож все же чиркнул по его горлу, как по коробку спичек! Но нет. Рене убирает нож. Рене отпускает его волосы. Его Бог дарит ему сегодня жизнь, и подкинутая монета со словами убить/убить на обеих сторонах падает на ребро.
Улыбка расцветает на губах его Бога, и Януш не чувствует себя обделенным. Он греется в лучах этой улыбки. Будь он котом, он бы мурлыкал и терся о чужие ноги, только чтобы получить эту улыбку. Впрочем, он и сейчас готов это делать. Упереться лбом в колени, тереться щекой о бедра, повторяя: Рене, Рене, Рене...
Рене.
Януш поднимается с колен и небрежным, автоматическим движением отряхивает их, не сводя взгляда с Рене. Щеки болят от пронизывающих мускулы нитей улыбки.
– Тогда пойдем на кухню, – приходится все же оторвать от него взгляд в поисках упавшего кухонного ножа. Януш наклоняется и вцепляется пальцами в рукоять, но лезвие уже не просит крови. Оно просит яблочного сока. Секунда, проведенная без зрительного контакта с Богом, кажется ужасно длинной. – Чаю? Кофе? Вина?
Он обнимает Рене за руку и, потершись щекой о его плечо, ведет на кухню.
– Наконец-то мы встретились. Знаешь, я сначала подумал, что Марла решила надо мной подшутить. Я ведь услышал твои шаги, – счастья развязало ему язык лучше, чем алкоголь. Он отпускает Рене, чтобы продолжить резать яблоки, но, даже делая это, редко отрывает от него взгляд. – Но я так рад, что это в самом деле ты. Что привело тебя ко мне? Контракт?
Януш обнажает в улыбке зубы. Его переполняет волнение слишком сильное, чтобы его сдерживать. Яблоко разрезается со звучным хрустом.
– Или у нас с тобой одна цель? Кристиан Бонно, да? – лезвие ударяется о дерево дощечки. – Оо, это было бы так романтично.
С яблоками покончено, и вскоре пирог отправляется в печь. Януш вытирает руки о фартук, и лицо его на секунду становится серьезным. Отстраненным.
– Так чего тебе налить? – спрашивает он рассеянно, ни на чем не фокусируя взгляда. Это длится всего секунду, прежде чем возвращается возбужденное, горячее волнение. – Климат здесь хуже, чем во Франции, да? Более промозглый. Тебе, должно быть, хочется согреться? Есть не только вино. Кажется, где-то был и коньяк.

+1

12

Ну и дела, думает едва успевший прийти в себя Делакруа, когда мгновенно ставший шелковым поляк как ни в чем не бывало нагибается за упавшим во время их недавней стычки ножом.

Интересно, он что, и правда уже забыл, что всего секунду назад его готовы были убить? Или безумец действительно этого хотел, хотел настолько, что сейчас на его лице мимолетной вспышкой отразилось неподдельное разочарование?

Рене чувствует прилипчивое прикосновение к руке, и оно вызывает у него жалость, смешанную с брезгливым любопытством (боже, мальчик, неужто я настолько хорош в постели, что ты никак меня забыть не можешь?), а еще пробуждает неуместную в данной ситуации ностальгию. Все-таки, чего уж греха таить, хорошо они тогда провели время.

А Януш-то молодец, хватки не растерял. За время их разлуки стал только лучше. По правде сказать, отдавая старому сычу Дюбе деньги на лечение мальчишки, Делакруа и не рассчитывал, что тот протянет так долго. Непросто, ой непросто оставаться в живых, день за днем балансируя на лохматом канате безумия. Однако вот оно - живое подтверждение тому, что его суждение оказалось неверным. А что, иногда ошибиться даже приятно. Рене ловит себя на том, что не может не восхищаться этим парнем. Да, он безумен, но это далеко не типичное безумие. Чем-то оно даже похоже на его собственное. Разница только лишь в том, что… Нет, хватит.

Прервав грозящие потерей бдительности рассуждения, Делакруа молча следует за своим так и источающим радушие проводником. Немного раздражает, что он все еще не имеет ни малейшего понятия, чем закончится эта встреча. Он шел сюда с твердым намерением устранить конкурента, но не мог же он знать, что вместо безликого незнакомца его будет ждать привет из прошлого? Да уж, Януш изрядно спутал ему карты. Так что придется подождать. Понаблюдать.

На кухне тепло и уютно. Не дожидаясь приглашения, Рене усаживается за стол, с наслаждением вытягивая уставшие от длительного ношения каблуков ноги. До этого вечера он и не задумывался, на какие жертвы приходится идти женщинам, чтобы привлекать внимание мужчин. Нет, решает он, доставая из кармана платок и вытирая сухие остатки туши под глазом, - это первый и последний раз, когда я прибегаю к подобному маскараду.

- Марла? – всплывшее в потоке чужого бормотания имя привлекает внимание, заставляя Делакруа насторожиться. Они ведь тут одни? Он бы услышал кого-то еще. Но память тут же подсовывает позабытый кусок информации. Конечно, та девчонка, что утонула. Делакруа снова расслабляется, маскируя секундную встревоженность приветливым кивком. – О, так вы все еще близки. Хорошо.

Интересно, сколько же сил это забирает – постоянно цепляться за рассыпающуюся на глазах иллюзию, день за днем убеждая себя в ее реальности? Кажется, от одного только этого можно повредиться умом.

Так ли это, мой мальчик? – незаметно вторгается в его хаотичные размышления знакомый тягучий голос.

Нет, - машинально отмахивается он. – Это другое. Я ведь знаю, что ты всего лишь плод моего воображения.

Плод воображения? – в ее голосе искреннее негодование. По-моему, ты сам в это не веришь.

Не сейчас, хорошо?

Она послушно замолкает. На удивление послушно.

Браво, Делакруа, ты выдрессировал Смерть.

Он поспешно переводит взгляд на Януша, стараясь не выпускать того из виду дольше, чем на пару секунд. Он уже не удивляется, когда поляк спрашивает его про контракт. Разумеется, во всем происходящем нет и не было никакой мистики. Становится стыдно, что он так легко на это купился. Ну, допустим, его оправдывает долгое отсутствие сна.

- Ты совершенно прав, - Делакруа снова улыбается, что оказывается не так уж и трудно, учитывая всю комичность ситуации. Ох, Януш, Януш, бесноватый ты сукин сын, – Контракт на одного человека. Бывает же такое, а? Настоящий сoïncidence, как говорят у нас во Франции.

Он следит за тем, как пирог отправляется в горячее жерло печи. Его окутывает облако тепла. Вместе с ним наваливается внезапно объявившаяся сонливость. Надо бы взбодриться.

- Пирог с коньяком? – Рене шутливо морщит нос. – Нет, благодарю. А вот кофе я бы выпил. Черный, без сахара.

Похоже, что незапланированная встреча затянется на неопределенное время. Пускай, у него все равно нет других планов на эту ночь. Помедлив, он достает из кармана изрисованный витиеватыми китайскими закорючками черный портсигар, небрежно бросает его на стол.

- Ты куришь?

+1

13

Рене, Рене, Рене.
Сердце снова стучит, бьется, восторженно выстукивая чужое имя, и Януш чувствует, как липкая волна жара и приятной дурноты подкатывает к горлу. Он знал, что эта встреча рано или поздно случится, он знал, что эта встреча уготована им судьбой, но все так же взволнован. Будь здесь Марла, она бы сказала, что он волнуется, как «девица перед первой брачной ночью».
– Кофе? Конечно. Секунду...
Как же он сам не догадался? Черный кофе, черный, как самая глубокая бездна, как сама смерть. Ему так это подходит. Януш тут же принимается за приготовление напитка, но, когда Рене спрашивает, курит ли он, невольно замирает. Взгляд его опускается к портсигару. Сердце тоже, кажется, перестает биться, и тихий вздох сбегает с губ Януша.
Он приближается к столу, берет портсигар в руки, проводит по нему подушечками пальцев. Чувствует тепло живого существа. Осторожно открыв, смотрит на сигары, которые курит Рене Делакруа, и глаза у Януша блестят совсем уж по-безумному.
Он опускает портсигар на стол. Задерживает на нем кончики пальцев, извлекает одну сигару, но оставляет ее на столе рядом.
– Иногда, – Януш недолго молчит. – Есть опиум, если ты заинтересован.
Кофе готов, и Януш наливает в чашку черную горячую жидкость. Ставит перед Рене.
– Значит, у нас все-таки одна цель, – мурлычет Януш, опираясь на стол рядом с Делакруа. – И ты пришел, чтобы убрать конкурента? Чтобы убить меня?
Запах кофе – приятный, горький. Янушу интересно, изменился ли вкус губ Рене Делакруа, или он все так же отдает столь приятной могильной сыростью и смертью, и кровью?
Восхищение – вот, что он чувствует. Януш протягивает руку, чтобы коснуться щеки Рене, чтобы ощутить то же тепло, что и от портсигара, живое тепло настоящего человека, но рука его замирает.
– Можно? – спрашивает он, чуть наклоняясь. Может ли грешник коснуться лица Бога? Если бы это была последняя вещь, которую Януш бы сделал прежде, чем Рене Делакруа вонзил ему в грудь кинжал, он бы умер счастливым.

+1

14

Пожалуй, попросить кофе оказалось не самой плохой идеей. Накопившаяся за последние несколько дней усталость, разумеется, решает заявить о себе в самый неподходящий момент, и вот уже Рене приходится прилагать серьезные усилия, чтобы держать глаза открытыми. Сквозь полуопущенные веки он следит за тем, как Януш перемещается по кухне. Движения нервные, немного резкие, выдающие волнение и целый спектр непонятных ему эмоций, вникать в которые он не особо-то и хочет. Несмотря на то, что вид у хозяина квартиры не совсем вменяемый, Делакруа почти не чувствует беспокойства - все же куда легче контролировать ситуацию, сохраняя спокойствие на фоне чужого эмоционального шторма.

- Благодарю, - говорит он, с отстраненным любопытством наблюдая, как длинные, чуть подрагивающие пальцы ощупывают его портсигар –  на вещицу Януш смотрит с таким благоговением, словно к нему в руки попал осколок священного Грааля, не меньше.  – Может, в другой раз. От опиума у меня болит голова.

Запах кофе бодрит. Он берет чашку левой рукой, пока правая, с ножом в рукаве, спит у него на колене.

- Я пришел устранить конкурента. Профессиональная этика, знаешь ли… - он косится на одиноко лежащую на столе сигару, упорно делая вид, что не замечает их внезапной близости, не замечает взгляда, которым на него смотрит Януш. Зверски хочется курить. – Кто же знал, что все так обернется? Нет, именно тебя я убивать не планировал.

«Но, возможно, придется»

- Кстати, кофе ведь не отравлен? – улыбается Рене, давая понять, что это не более, чем шутка.

- Можно?

Януш тянет руку к его лицу, смотрит на него с таким обожанием, с каким еще не смотрел никто. Рене ставит чашку обратно, так и не сделав глоток. Замирает. Изучающе вглядывается в чужие глаза, тщетно пытаясь прочитать там причины странного порыва. Часть его понимает, что не стоит и дальше поощрять зависшее между ними нездоровое влечение. Но есть и другая часть, которая хочет просто наблюдать. Посмотреть, как далеко все может зайти.

Рене колеблется, балансируя на тонкой грани между безумием и здравым смыслом. Потом все-таки делает выбор.

- Можно, - говорит он, усмехнувшись. - Только осторожно.

Отредактировано Maximilian Menke (13-03-2017 14:01:38)

+1

15

Получив разрешение, Януш не спешит прикасаться. Опускает взгляд на чашку с кофе, почти задумчиво. Отравлен? Вполне возможно. Януш и сам не знает, что делали его руки пару минут назад. Подсыпал ли он туда того, что заставит корчиться в агонии и исходить пеной? Он бы с удовольствием посмотрел, как у Рене закатываются глаза – от удовольствия или от бесконечной боли.
Почти не глядя, он протягивает руку, касается чужой шеи. Он действительно очень осторожен. Он не сжимает, но рука поглаживает кожу, готовая вцепиться в любой момент, как замершая перед прыжком змея. Затем, спокойно, уже под присмотром Януша, рука опускается на грудь, останавливается напротив сердца. Януш не чувствует и чувствует пульсацию чужого сердца.
Интересно, какое, Рене, у тебя сердце? У Богов, должно быть, оно совсем отличается от человеческого. Хотел бы я вспороть тебе грудную клетку и увидеть. Интересно, был бы ты против? Или милосердно разрешил бы заглянуть внутрь?
Януш отнимает руку. Он не хочет торопиться, хотя его руку, будто магнитом, тянет ниже. Может, Рене останется на ночь. От этой мысли пробирает дрожь.
Януш берет кружку с кофе и делает небольшой глоток. Ставит на место, облизывает губы, смотрит на Рене.
– Нет, – через полминуты говорит он. – Не отравлен. Можешь пить спокойно.
Пирог, наверное, уже готов. Януш отходит от стола, чтобы вытащить его из печи. Запах печеных яблок вьется нимфой у ноздрей, манит сладостью, и это как нельзя лучше сейчас соответствует настроению. Нож справляется со своей задачей: делит пирог на равные треугольники.
А если бы он поделил Рене так? Этим же ножом? Он наверняка слаще яблок. Плоть и кровь его превратились бы в этот яблочный пирог и в этот кофе. Причастие. Религиозный экстаз. Януш чуть сильнее сжимает нож прежде, чем отложить его на кухонную тумбу.
– Угощайся, Рене, – Януш ставит пирог на стол, но, кажется, речь вовсе не о пироге.

+1

16

Да, не так он представлял себе эту ночь. Ситуация только что превратилась из просто странной в очень странную. Рене не нужно напоминать себе не терять бдительности – от Януша можно ожидать чего угодно. Хотя сам факт, что им удалось-таки завязать разговор подавал некоторые надежды. Быть может, все разрешится мирным способом, они поговорят, пожмут руки и каждый пойдет своей дорогой. Но, даже не закончив эту мысль, он уже понимает, насколько это маловероятно. И дело не только в столкновении профессиональных интересов. Все куда глубже, сложнее. Истинная причина кроется во взгляде, каким смотрел на него Януш, когда бешеным псом кинулся на него в коридоре, в голосе, которым он безжалостно воскресил глубоко захороненный призрак его умершей матери. В том, как он смотрел на портсигар – как на живую и дышащую частичку его самого. Когда он вынул из него сигару, положив на стол, Рене невольно представил, что наверняка точно так же Януш бы вынимал из него внутренности, представься ему такая возможность – медленно, с горящими глазами и дрожащими руками, в почти священном экстазе. Януш смотрит на него – и в этом взгляде Рене видит многократно помноженное на безумие порождение любви и ненависти – неостановимое и неизлечимое. Смертельно опасное.

Делакруа не двигается, когда пальцы касаются его шеи, сидит спокойно, нарочито расслабленно, хотя ощущение довольно-таки неприятное. Оно заставляет его чувствовать себя уязвимым. Да, у него в рукаве припрятан нож и он наверняка успеет его выхватить, вздумай Януш проверить его скоростные рефлексы, но это не отменяет дискомфорта от ползущего по телу изучающего прикосновения.

Он считает собственные вдохи, чтобы успокоить неизбежно ускорившееся сердцебиение. Первое и самое главное правило: в нестандартной ситуации сохранять хладнокровие. А уж ситуация-то нестандартнее некуда. До этого момента ему не случалось добровольно давать себя ощупать конкуренту. Надо добавить, съехавшему с катушек конкуренту. С которым, к тому же, у него была сексуальная связь.

Поэтому он сохраняет спокойствие и терпеливо ждет, пока Януш не решит убрать руку. Когда это, наконец, происходит, он позволяет себе немного отстраниться и приподнять бровь.

- Надеюсь, тебе понравилось, - говорит он, усмехнувшись. Места прикосновений все еще напоминают о себе слабой щекоткой. –  И отдельное спасибо, что не отравил кофе.

Он медленно глотает горячую терпкую жидкость, наблюдая за тем, как Януш возится с пирогом. Взгляд по привычке оценивающе скользит по чужой фигуре, и Рене в очередной раз отмечает, что, несмотря на отсутствие нескольких винтиков в голове, поляк очень и очень недурен собой. Пожалуй, если бы обстоятельства были немного иными…

«Боже, Делакруа, ты что, действительно хочешь его трахнуть? Да что с тобой не так?»

Януш ставит пирог на стол, и Рене поспешно хватается за возможность отвлечься от назойливых мыслей. Тем более, что запах и впрямь потрясающий. Он выбирает кусок поменьше, дует на него, остужая. Откусывает горячее хрустящее тесто. Рот наполняется непривычной, почти приторной сладостью, вынуждая его отхлебнуть еще кофе. Тяжело приходится в гостях, когда не любишь десерты.

- Вижу, ты не зря носишь фартук, - улыбается он.  По губе стекает яблочный сок, и он машинально слизывает его, поднимая глаза от Януша.  – Польский рецепт?

+1

17

Понравилось? Януш не говорит Рене, что он использовал слишком слабое слово для описания таких чувств. Да, конечно, понравилось. Он коснулся святыни, он коснулся своего идола, своего Бога. Некоторым такое снится или бредится, а он в самом деле коснулся. И ему не терпелось коснуться еще.
Лицо Рене Делакруа, перемены на нем не укрываются от взгляда Януша. Слишком сладко? Да, возможно. Януш опускает взгляд на пирог, втягивает воздух, вдыхая сладковатый запах.
– Польский? – усмехается он, облизывает губы. – Нет, не польский. Английский. Могу поделиться, если хочешь.
Он бы всем поделился с Рене, если бы тот захотел, не только рецептом яблочного пирога. Каждым вдохом, каждым ударом сердца. Кровью, потом, болью, наслаждением.
И чего же ты хочешь, Рене? Скажи мне. Нет, просто взгляни мне в глаза. Я все пойму. Я все сделаю.
– Итак, довольно щепетильная ситуация, – посмеивается Януш, по-прежнему не садясь за стол. – Ты должен устранить меня, и мне тоже поступили сходные инструкции. В конце концов, два охотника на одну жертву – немного не складывается. Тем не менее...
Он все же пододвигает стул ближе к Рене, садится. Сердце стучит быстро, кто-то запихнул его в горло, хотя Януш хорошо себя контролирует. В воздухе над его головой невидимым воспоминанием замирает трость Дюбе. «Держи себя в руках», – говорит Дюбе. Если бы он только знал, как трудно держать себя в руках наедине с Рене.
– Тем не менее, – продолжает Януш, – я считаю, мы можем провести время здесь, в Вене, с куда большей пользой, если пока не станем вцепляться друг другу в глотки, Рене.
Чужое имя тает на языке сладостью, с которой не сравниться сладости яблочного пирога. Ладонь Януша ложится на колено Рене. Недвусмысленно.
– Мы можем даже оказаться друг другу полезны, – Януш понижает голос до шепота. И тут же, не дожидаясь ответа, переводит тему. – Я так скучал, Рене Делакруа. Такая чудесная ночь. Я хочу снова почувствовать тепло твоего тела, тебя, твое возбуждение...
Он трется лбом о плечо Рене, почти как домашний кот, прикрыв от удовольствия глаза.

+1

18

Рецепт пирога сейчас волнует Рене меньше всего – и неважно, польского, английского, да хоть китайского. К собственному неудовольствию он понимает, что опять наступил на те же грабли, поддавшись предательскому любопытству, поддавшись азарту, который, бывало, его выручал, но в последнее время все чаще создавал проблемы. А теперь надо как-то расхлебывать эту обманчиво сладкую кашу с привкусом печеных яблок.

Делакруа залпом допивает кофе, отставляет чашку, морщась от осевшей на языке горечи. Но в голове немного проясняется, а это самое главное, потому что Януш, наконец, решает перейти к делу. Его поражает контраст между продемонстрированной ранее эмоциональной невменяемостью и расчетливым профессионализмом, который он сейчас слышит в голосе конкурента. Как ему удается совмещать в себе что-то настолько противоположное?

Он чувствует себя немного спокойнее, когда Януш садится рядом. Теперь их глаза находятся напротив, и ему не приходится слишком уж вертеть головой, чутко отслеживая чужие движения в ожидании какого-нибудь смертельного фокуса.

Януш продолжает говорить, и Рене внимает тому, что звучит как на удивление разумное предложение. Им действительно незачем вцепляться друг другу в глотки. Немного странно, конечно, слышать такое из уст человека, который всего несколько минут назад всеми своими действиями пытался доказать обратное. Да еще и с большим, надо сказать, энтузиазмом.

Пока он пытается переварить эту информацию, выискивая несоответствия, рука ложится ему на колено, и поток мыслей рассекается о подводный камень, как стайка пугливых рыб.

Он ведь знал, что данное ранее разрешение приведет именно к этому. Конфликт интересов волнует Януша не больше, чем его. Не в этом дело. И неважно, что Рене позволил ему только одно прикосновение. Своим согласием он приоткрыл неприметную дверь в прошлое – такую старую и выцветшую, что все это время он ни разу о ней не вспоминал. Не думал о том, что скрывается за ней. До этой ночи. Так почему же сейчас все то же проклятое любопытство заставляет его потянуть старую проржавевшую ручку на себя и сделать шаг за порог?

Он думает о настоящем. Думает о Винсе, который уже давно должен был вернуться из театра и который сейчас спит в его постели. В их постели. А может, не спит. Может, ждет его возвращения, курит, бесцельно слоняется по квартире. Сам он, конечно, ни за что не признается, что его ждет. Скажет, что бессонница замучила. Или, мстительно ухмыльнувшись, заявит, что опять разболелось плечо. Несколько раз, попавшись на эту нехитрую удочку, Рене помогал ему снимать боль всеми возможными способами. Он слабо усмехается, вспоминая во что обычно перетекало такое «лечение».

Настоящее, Рене. Оно все еще близко. Еще не поздно туда вернуться.

Но петля прошлого уже слишком туго затянулась на шее и так просто ее не порвешь. Делакруа поднимает голову, окидывает кухню затуманенным взглядом. Януш прислоняется к его плечу, и он чувствует его тепло – такое же, как много лет назад. Прошлое и настоящее смешиваются в причудливый коктейль, и ему кажется, что сейчас они существуют вне времени. Что весь мир замкнулся на этом моменте.
Он облизывает губы, вместе с остатками кофе стирая с них уже заготовленный ответ. Ситуация и впрямь, пользуясь терминологией Януша, «щепетильная».

Рене осторожно касается чужих волос, пропускает сквозь пальцы их шелковистую мягкость. Теперь, когда он не стискивает их в приступе адреналина, он может чувствовать исходящий от них запах дорогого мыла, а под ним – другой, тянущий за сердце старый запах прошлого, в котором он был на пять лет моложе и глупее. Стал ли он тогда чуточку счастливее, в ту единственную ночь, когда встретил в лице безумного польского мальчика кривое отражение себя самого? Смогли ли они, пусть ненадолго, помочь друг другу немного склеить осколки своих искалеченных душ?

Он прикрывает глаза, всего на секунду. Неосознанно дергает правой рукой, едва не выронив из рукава нож, про который он в этот момент позабыл.

- Час уже поздний, - медленно говорит он, вслушиваясь в размеренное тиканье кухонных часов. – Можно остаться у тебя?

+1

19

Рене, – повторяет секундная стрелка. Рене, – шипит поднимающаяся от горячего пирога дымка. Рене, – стучит сердце.
Януш замирает, будто хищник, боящийся спугнуть добычу, когда Рене касается его волос. Ласковое, интимное прикосновение. От него одного все внутри Януша вскипает, желание пронзает виски. Януш тихо выдыхает.
И затем... Он говорит это. Он заставляет Януша улыбнуться, почти безумно, но, если это и безумная улыбка, то в ней слишком много нежности.
– Можно, Рене, – отвечает Януш, поднимая лицо. Рука его поднимается с колена и касается подбородка Рене Делакруа, подушечка большого пальца ласково поглаживает кожу. – Тебе можно все.
Хочешь убить меня сейчас тем кинжалом, что скрывается в твоем рукаве? Давай, бей. Я даже не буду сопротивляться. Хочешь залить мне в глотку кипяток? Посмотреть, сколько я выдержу, если, сжав мои волосы, погрузить лицо в воду? Делай, что хочешь. Причиняй мне боль. Пытай меня нежностью и удовольствием.
– Ты очень напряжен, – говорит Януш, опуская руку ниже, плавным, неразрывным движением проводя по шее к плечу. Движением собственническим в какой-то степени. Его Бог. Он бы не согласился никому его отдать. Он бы зубами выдрал сонную артерию любому, кто посмел бы даже помыслить отобрать у него Рене. – Пойдем, я приготовлю для нас ванную. Помогу тебе расслабиться.
Он поднимается и берет Рене за ладонь. По-невинному детский жест, но он слишком многое значит. Он ведет за собой Бога – к алтарю, где будет принесена жертва, распята и воскрешена, и жертвой этой будет Януш.
Сквозь время он чувствует запах вина, распитого на двоих, боль в порезанной ступне, но сейчас никто не сможет помешать им, никто не оторвет их от причастия, как в тот раз... Януш прикусывает губу, глаза его блестят, и он улыбается, взволнованный, как ребенок.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Feuer und Wasser