В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Анонс "Mozart" » Ich hol mir was mir gehort heut Nacht


Ich hol mir was mir gehort heut Nacht

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://s3.uploads.ru/t/Ljz83.png
Лучший эпизод сезона: флэшфорвард, зима 2015

● Название эпизода: Ich hol mir was mir gehort heut Nacht / Я заберу себе то, что принадлежит мне, сегодня ночью (нем., ориг. - Eisbrecher "Herzdieb")
● Место и время действия: Особняк супругов Ферлаге, ночь с 16 на 17 января 1784 г.
● Участники: Adalinda Verlage, Helmut Verlage
● Синопсис: У Адалинды больше нет любовника скрипача-Монтальво, зато есть портрет кисти художника-Монтальво. В полном одиночестве, в компании только этого портрета, который изначально был заказан вроде бы для Гельмута, она готовится "отметить" очередной день рождения своего супруга, который он проведет вне дома. Ничуть не подозревая, что барон Ферлаге... возвращается домой.

+1

2

Цицерон навострил уши, поднял с пола длинную узкую морду, резко залаял и с целеустремленностью, которой в нем не наблюдалось ни разу, когда пес не охотился, сорвался к двери в особняк. За нею свистел холодный январский ветер, но за этим шумом Цицерон четко различил поступь хозяина – даже раньше, чем горничная, держа в руках свечу, озарявшую все вокруг бликующим на стенах светом, отворила дверь, и даже раньше, чем хозяин постучал. Шаги были знакомы ему, сколько бы хозяин ни отсутствовал, и сейчас пес вилял хвостом так же резво, как если бы тот просто отлучился в город по делам.
Гельмута не было здесь три года. Тем не менее, он вошел домой походкой господина, намеренного застать свой дом в том же виде, в каком он его оставил, уверенно закрыл за собой дверь, позволил собаке кинуться лапами ему на грудь и легко, жизнелюбиво и громко расхохотался.
- Что за вредная псина меня встречает? – потрепал барон Ферлаге Цицерона за загривок, удерживая пса и не давая вволю обслюнявить себе лицо. – Кого тут превратили без меня в болонку? Тебя, да? Да-а. – Собака глухо зарычала, как будто понимая человеческую речь, и Гельмут, встретившись с нею нос к носу, в шутку зарычал тоже, прекрасно зная, когда его питомец играет, а когда хочет откусить человеку пол-лица. Хвост Цицерона не переставал мотаться из стороны в сторону, когда он умолк, радостно проскулил, наконец прошелся по физиономии уже не рычащего, а смеющегося хозяина мокрым языком и приземлился на все четыре лапы. – Хорошая собака! Привет, дружище! Дом охранял тут без меня. – Барон Ферлаге присел возле своего четвероногого товарища на корточки и погладил его по спине.
Казалось бы, вот он – беззаботный преуспевающий мужчина, в меру привлекательный, пока еще здоровый, имеющий все, что мог бы пожелать в этот суровый и полный забот век, - вернулся в родной дом и возится со своим любимцем, как будто в его жизни нет других тревог, кроме тех, из которых он может выплыть под победные залпы. На лице и лысине Гельмута было написано такое беззаботное наслаждение жизнью, как если бы он не проторчал в первой попавшейся таверне где-то на пути между Мюнхеном и Веной, потому что у него пала лошадь, как если бы его не задержала дополнительно непогода, и как если бы он не заявился домой в день, а точнее, в ночь своего рождения, без возможности устроить полноценный прием и позвать вовремя нужных друзей. Как если бы Гельмуту не стоило сейчас беспокоиться о здоровье и наследстве своей бездетной вдовствующей тетушки, как если бы ему не нужно было завтра спешить к ней и созерцать болезнь, а может, и смерть, раз уж дошло до того, что барона Ферлаге вызвали издалека. Как если бы ему не нужно было подбирать слова сочувствия. Как если бы Гельмут не опасался, что тетушка уже успела отдать Богу душу, и наследство поделили без него братья, пока старший гонялся по Германии за - как они думали - химерами.
Гельмут смеялся так задорно и с такой уверенностью в себе, будто не придавал значения тому, что его в эту снежную ночь встречают здесь только собака и горничная, которая просто держит свечу и любуется на их с собакой идиллию. Смеялся, как будто не было этого раздражающего молчания – Адалинда не писала ему четыре проклятых месяца. Тысяча чертей, да что она о себе возомнила?! Что может заставить его беспокоиться так сильно, чтоб он сорвался сюда, да после того, как она мотала ему нервы? Подъезжая к особняку, барон Ферлаге пытался по отблескам света в окнах определить, где горят свечи, и дома ли его супруга, но все здание было в непонятном полумраке. Скорее всего, Адалинда спала или показывала высшему свету свою красоту на каком-нибудь приеме – за это Гельмут ее не осуждал, считая, что нечего такой красавице сидеть взаперти, и пусть все знают, какая ослепительная у него жена, ведь все равно ее фамилия теперь просто кричит о том, кому эта женщина принадлежит. А вот то, что она не удосужилась встретить человека, обеспечивающего ее всем необходимым и даже сверх того, будило в нем недовольство. Особенно после того, как горничная обмолвилась, что баронесса никуда сегодня не выезжала.
- Хороший Цицерон, умный, верный, - потрепал барон собаку по шерсти в последний раз, выпрямился и шутливо кивнул собаке с высоты своего роста: - Ну что, на охоту поедем, диванная псина? – Цицерон громко гавкнул, шевельнув ушами, и Гельмут снова расплылся в улыбке, которая, впрочем, тут же сменилась миной усталости. Дав горничной указания приготовить постель, барон Ферлаге скинул на руку мокрый плащ и медленно прошествовал в гостиную, к уютному отблеску камина, не подозревая, что там его ждет сюрприз. Цицерон следовал за хозяином по пятам.

+1

3

Урод. Подлец. Мразь. Скотина. Итальянская шваль. Жалкий пиликальщик. Паршивый музыкантишка. Тварь. Сволочь. Урод. Подлец...
И все сначала. И раз за разом по кругу. И вновь прерваться только затем, чтобы начать с середины, с полуслова, и замкнуть круг, и опять, и опять.
В этот зимний вечер компанию Адалинде составляли лишь вино, дремлющий на ковре Цицерон и портрет, на котором была изображена она сама. Великолепная. В самом расцвете обаяния и красоты, с сияющими самоуверенной женственностью глазами, с будто бы прозрачной нежной кожей, объятая пламенем подсвеченных солнцем волос. И будь она на холсте не столь прекрасна, ей, возможно, было бы чуть легче.
- Хочешь? - она плеснула во второй бокал, до тех пор остававшийся пустым, вина, и протянула собаке. Цицерон моргнул и деликатно отвернулся, опустив морду на лапу. - Ну, как хочешь.
Бокал с только что налитым вином отправился на столик, а взамен она взяла свой, опустошенный и заново наполненный уже два или три раза. Адалинда Ферлаге, богатая и роскошная женщина, баронесса и просто красавица, пьет с собакой и собственным портретом, запершись в доме от подруг, приемов и поклонников. Потому что мужчина, с которым она делила постель целый год, оказался... Нет, она даже думать об этом не может, не впадая в ярость.
Ее, к чьим ногам кавалеры бросали цветы, драгоценности, собственные сердца, ее, богиню столичных приемов, обманул какой-то проходимец, грязный итальяшка, пиликальщик-скрипач! Обманул, предал, изменил ей! И с кем, с кем!! Урод. Подлец. Мразь. Она... она ведь почти любила его! Почти. Ада сделала глоток вина, проталкивая внутрь горький комок в горле и злые слезы, которые уже не первый раз за вечер просились наружу, но так и не пролились. Не будет она плакать из-за этого мерзавца, не будет, и все тут. Ни одной ее слезинки он не стоит. И неважно, что он единственный из тех, кто дарил ей свою любовь после отъезда Гельмута, задержался возле нее так надолго. И что ей было действительно хорошо рядом с ним. Дрянь. Паршивец. Скотина...

Адалинда поднялась с кресла и прошлась по гостиной, погасив несколько свечей - пусть все тонет в полумраке. Пусть и ее злость, все штормящие в ее душе неприятные эмоции утонут тоже. Она горела ими, ее раздирало на части от желания сделать хотя бы что-то, чтобы оборвать внутреннее напряжение, одновременно сковывающее и подстегивающее. И даже в этом доме, в этой просторной гостиной, она чувствовала себя как пойманный в клетку зверь, для которого нет выхода. Нет выхода... потому что надо унять пожар внутри и сделать вид, будто ей вовсе не больно. Но как справиться с этим человеку, женщине, которая вовсе не привыкла подавлять свои чувства? Избалованной вниманием, с легкостью выплескивавшей в мир свои "хочу", насколько бы неуместны они ни были, и редко, крайне редко получавшей отказ? Но если она опустится до открытой, явной мести Маркусу, то пострадает ее гордость, и лишь это осознание сдерживало Адалинду, которой до головной боли хотелось приказать заложить карету и отправиться к Монтальво. И сломать подлецу не пальцы, а шею. Да. И повести себя как уличная торговка, даже хуже, открыто признать, насколько ей больно. Гельмут, возжелав чужих ласк, хотя бы уехал. Скрипач же без зазрения совести спал в ее постели, а затем шел к... другому человеку. Сволочь. Тварь. Урод.
Лай Цицерона, резко сорвавшегося с места, немного отрезвил ее и заставил сделать еще глоток вина, вновь подавив непрошеные слезы. Хорошо бы сейчас подумать о чем-нибудь другом, отвлечься. Возможно, лучше было бы выехать в гости, не запирать себя в четырех стенах... Но Адалинде казалось, что попади она на прием - наверняка просто убьет кого-нибудь. Вероятнее всего - музыканта, что будет развлекать своими мелодиями собравшихся. Или... она убьет художника, да. Тонкий и непостижимый мир искусства теперь казался ей тщательно замаскированным болотом, скрытым декорациями, тряпками, маскирующимися под бриллианты стекляшками, но в действительности мерзким, топким и грязным, выбраться из которого невредимым не представлялось возможным.

Остановившись возле портрета, Адалинда устремила на него пристальный взгляд. На него, а затем в зеркало в золоченой раме, которому едва хватало света, чтобы отразить ее образ. Но все-таки хватало, и в бледной от злости и унижения рыжеволосой женщине, посмотревшей на нее из-за гладкого стекла, Ада едва узнала себя. Какой кошмар. Нет, она не может позволить подонку выбить почву у нее из-под ног. Завтра же... да, завтра она отправится в гости к Ханне - та изведет ее рассказами о малыше и не станет лезть в душу, зато отвлечет. А потом баронесса Ферлаге во всей своей красе снова выйдет в свет и... нет, мысль о том, чтобы найти нового любовника, пустить кого-то сейчас в свою постель, была ей отвратительна. Она просто будет купаться в восхищении, очарует несколько мужчин и снова почувствует себя собой. Настоящей. Великолепной. Желанной. Люби...
...звук шагов она узнала раньше, чем успела мысленно произнести имя обладателя тяжелой и властной поступи, которой этот дом не слышал уже три года. Сердце замерло, а затем пустилось вскачь, краска отлила от лица, и Адалинда медленно повернула голову к дверям именно в тот момент, когда они распахнулись и ее муж, которого она не видела так долго, которому даже перестала писать в последние месяцы ничего не значащие для них обоих письма, вошел в гостиную спокойно и уверенно - так, пожалуй, тяжелое судно с обитыми прочным дубом бортами проламывает застоявшийся лед на реке, чтобы дать ее водам свободу...
...мой.

Приехал. Вернулся. Неужели. Даже записки не прислал, просто заявился домой, будто и не отсутствовал целых три года, бросив свою супругу в одиночестве. И как же невовремя вернулся! Худшего момента, пожалуй, представить было просто нельзя. Сейчас, когда нервы Адалинды и так были натянуты до предела, вот только Гельмута ей не хватало для полного счастья. Гельмута с его внимательным и тяжелым пристальным взглядом, жесткой линией губ, чью кривую усмешку она помнила великолепно, и с почти физически ощущаемой внутренней силой, которой он волей-неволей заполнял любое пространство, где находился, поскольку везде с легкостью ощущал себя хозяином положения. Когда-то именно это привлекло ее в нем. Теперь - это угнетало, потому что почти не оставляло места для нее самой и ее невыплаканных слез, нерастраченной боли и полыхавшего в груди пламени злости и разочарования, о которых... нет, он ничего не должен узнать.
Бокал с несколькими глотками белого вина на дне выскользнул из ее ослабевших пальцев и со звоном разбился о паркет; прозрачные капли забрызгали деревянные ножки кресел и подол ее домашнего платья. Все произошло очень быстро, но у Адалинды было ощущение, будто с того момента, как она узнала поступь супруга, время замедлилось и каждая секунда тянулась бесконечно долго - ее поворот головы, его властный и усталый взгляд, падение бокала, звон бьющегося хрусталя. А затем время вновь пошло вперед, возвращая ее в реальность, но между холодным одиноким вечером и моментом, когда Ада заговорила, прошло словно бы с десяток минут. Или даже несколько лет.
- Пусть Карла принесет еще один бокал, - голос ее не дрогнул, в отличие от руки, уронившей вино. - Иначе кому-то придется пить прямо из бутылки.
Второй бокал, от которого Цицерон целую вечность назад отвернул длинную морду, все еще стоял на столике. Полный.

Отредактировано Adalinda Verlage (29-11-2015 01:36:16)

+3

4

Гельмут вошел в гостиную лениво, как будто сохраняя те силы, что у него еще остались после долгой дороги. Его взор блуждал низко, по мебели, полу, собаке, а разум начал медленно отдыхать и терять концентрацию, поэтому барон Ферлаге не сразу заметил, что комната не безлюдна. Резкий звон разбитого стекла моментально вывел Гельмута из транса, заставил быстро вскинуть голову и метнуть в сторону источника шума испепеляющий взгляд. На долю секунды могло показаться, что страшные грозовые тучи сгустились над Адалиндой, разбитым бокалом и Цицероном, который подбежал к ногам баронессы и обнюхал сначала осколки, а потом ее руки. Не ожидая, что в гостиной кто-то будет, Гельмут готов был сейчас убить любого, кто сейчас помешает ему отдохнуть. Однако в следующий миг жесткая и скульптурная складка между его бровей разгладилась, отступив перед праздным изумлением. Барон Ферлаге даже улыбнулся, застав свою супругу в добром здравии… ай, да не поэтому – выглядела она просто потрясающе.
Адалинда стала еще ослепительнее, чем прежде. От ее волос словно полыхало жаром, как если бы перед бароном Ферлаге было два огня: один в камине, а другой – в этой роскошной женщине. Казалось, цвет прядей, обрамлявших ее лицо, поглощал отсветы пламени, танцевавшего на поленьях, и делал свет от очага тусклее и приглушеннее, подобно тому, как баронесса сейчас затмила бы любую женщину в радиусе десяти верст. На ее щеках играл розовый, живой румянец – как зрелое яблоко, чью гладкую, без заметных морщинок кожу хочется попробовать на ощупь рукой, а затем с хрустом откусить большой кусок. Да, Гельмут сейчас бы с удовольствием впился в ее такие же пылающие губы! Проклятье! Как же Ада хороша, когда злится! Это барон Ферлаге определил безошибочно. «Хм, неужели я еще страшнее, чем когда уезжал?» - улыбка не сходила с его лица, пока он в легком ступоре искал слова. Глядя на соблазнительные формы супруги в домашнем платье, за три года нисколько не утратившие контуров, которые так ему нравились, Гельмут задумчиво провел двумя пальцами сзади по лысине и подумал, что все равно ничто – ни гнев, ни шикарный халат из дорогой ткани, ни яркие наряды, никакие драгоценности, даже темные рубины, что так шли к ее глазам, - не украсят его супругу так, как три года разлуки и это головокружительное чувство новизны. Философская часть барона Ферлаге, когда не спала, подсказала, что на расстоянии Адалинда предстанет перед ним прелестнее и краше, чем здесь через туман ссор, обид и прочих радостей семейной жизни. И верно. Гельмут, конечно, не забыл все ее шпильки и то, что она последнее время даже не удостоила его письмами, но видеть супругу в свой день рождения (а ведь уже перевалило за полночь) дома, великолепную, с бутылкой вина и тарелкой хорошего сыра, было приятно. А значит, уехав, барон Ферлаге все сделал правильно. Зарыл ее здесь вместе с ее красотой, как кость, чтобы сохранить на потом.
- Здравствуй, Liebling, - хитровато произнес он, перебросил плащ через спинку кресла и приблизился на несколько шагов. Можно было хоть знакомиться заново – так давно Гельмут отсутствовал и так сильно успел забыть, как Адалинда в реальности прекрасна. С чего начать? Ах да, нужно убрать эти осколки. В твердой руке барона зазвенел колокольчик, не истерично, но требовательно. Цицерон, к тому моменту убедившийся, что хозяйка не порезалась бокалом, и снова вьющийся вокруг Гельмута, залаял, как будто без его зова служанка бы не явилась. Ферлаге шикнул на него, а затем кивнул на стоящую на столике бутылку, в которой было подозрительно много свободного места: - Начала праздновать мой день рождения без меня?
Гельмут оскалился еще шире и белее, как будто ему исполнялось двадцать, а не столько, сколько исполнялось. «Правда что ли меня ждала? – рядом с этой огненной женщиной невозможно было не обольщаться. – Но я ведь планировал приехать раньше и написал ей об этом, а потом задержался. Откуда ей знать, что я прибуду именно сегодня? Неужели соскучилась? - несмотря на усталость и похоть, Гельмута посетил ироничный настрой. – Меня ли ты вообще ждешь, красавица?»
- Принесите сначала еще один бокал, Карла, - ровно приказал он подоспевшей служанке, которая было кинулась подбирать осколки, острые и крупные, как фрагменты их с Адалиндой совместного существования.

+1

5

От его улыбки, такой же властно-основательной, как и все в его облике, действиях и движениях, Ада почувствовала внутреннюю дрожь. Хорошо, что бокал она уже уронила, и в руках больше не было ничего, что можно разбить. В этом ощущении, почти позабытом так же, как и само присутствие мужа в доме, смешались легкий трепет от его появления, злость на Маркуса и всех мужчин, включая неожиданно и не вовремя вернувшегося Гельмута, страх от мысли, что заявись Гельмут на пару недель раньше - это было бы куда более не вовремя, и... толика желания, которое раньше он будил в ней одним своим нахождением рядом. Стоило не видеть его три года, чтобы вновь почувствовать шлейф страсти, что питала их союз в самом начале. Но... нет.
Нет. После того, как он кутил по заграницам, раздаривая свою мощь случайным (или постоянным, что хуже) любовницам. После того, как сама она искала иллюзии любви и удовлетворения страстей у других мужчин. Этот брак был похож на десятки, сотни таких же, где у двоих людей общими было лишь прошлое и фамилия. И все же... только сейчас Адалинда поняла, ощутила в этой внутренней дрожи, что действительно соскучилась. Но ни за что в жизни не призналась бы в этом.
Она погладила по голове Цицерона, обнюхавшего ее пальцы с той заботой, которую она давно уже не чувствовала от мужа, и придержала пса за шею, опасаясь, что от радости лицезреть вернувшегося хозяина он наступит на один из осколков и порежет лапу. А затем царственно кивнула Гельмуту, приподняв брови - вместо приветствия, но будто позволяя ему приветствовать ее. Как королева, под которой шатается трон, но которая все еще хранит достоинство и будет цепляться за него до конца, даже если битва за власть и за свободу еще только начинается.

- Твой день рождения... да, - она смешалась на долю секунды, но этого наверняка хватило, чтобы муж понял, что меньше всего сейчас она думала о нем и его удачном штурме пятого десятка.
Вот об этом-то Адалинда даже и не вспомнила. Собиралась написать ему после долгого молчания с каким-нибудь язвительным поздравлением на пару строк, но после предательства Маркуса у нее это совсем вылетело из головы. Прекрасная, внимательная, заботливая супруга. Под стать барону Ферлаге, что уж там.
- Еще один год счастливой жизни, Гельмут. Я приказала бы приготовить целый пир к твоему возвращению, да вот беда - совершенно не помню, что ты любишь.
"Зато помню прекрасно, что ты не любишь. Добро пожаловать домой... мой драгоценный". Карла обернулась быстро, и Адалинда наполнила принесенный бокал вином, взяла со столика тот, от которого отказался Цицерон, и протянула один из них супругу - приблизилась медленно, плавно, чувствуя на себе его взгляд и будто нарочно дразня демонстративно полускрытой эротичностью движений. Изящный жест белой кисти. На запястье тонкий золотой браслет и мраморный рисунок вен под нежно-бархатистой кожей. Темно-огненная прядь волос на шее и завиток на груди. Округлая гладкость мелькнувшего в разрезе платья колена, угадывавшаяся под полупрозрачной тонкой тканью... Высоко поднятая голова - чтобы смотреть на супруга как на равного, несмотря на большую разницу в росте.

- Но я бы все равно попыталась, если бы ты... - в ее глазах полыхнул огонь, горячий и шальной от выпитого вина. - Если бы ты потрудился сообщить о том, что приедешь. Всего несколько строк, Гельмут, адрес-то не забыл, как я вижу. С возвращением. С днем рождения. Твое здоровье.
Адалинда пригубила бокал, не сводя взгляда с мужа, будто бросая ему вызов и выстраивая частокол из орудий. Нападение - лучшая защита, а ей есть, что защищать. Предательство нищего музыканта, который умудрился обвести вокруг пальца женщину, принадлежащую барону Ферлаге. Какое унижение для них обоих.

+1

6

Все-таки было и что-то положительное в том, что Господь пока не подарил супругам Ферлаге детей. После рождения пары-тройки наследников красота Адалинды неминуемо угасла бы, не оставив Гельмуту ничего, чем он сейчас любовался. Огонь в ее глазах, согревающий его чресла, померк бы от бесконечных забот, а огонь ее волос сильно бы поредел, как догорающее пламя в камине, которое не поддерживают, и вдобавок барон сейчас, наверно, был бы доволен тем, что она не улыбается. А пока Адалинда оставалась в соку, как наливной плод с древа познания добра и зла, Ферлаге внутренне негодовал, почему жена встречает его без улыбки. Ведь точно – забыла, что он любит! Он любил, когда она ему улыбалась, пусть зло и плутовато, но в этом была своя изюминка, любил, когда длинный рыжий локон находил дорогу в ложбинку у нее на груди, любил убирать этот локон пальцами, лишь кончиками касаясь кожи, любил то, как интимно ее походка и домашнее платье играют очертаниями ее ног. Пир, о да. Пир для глаз, который баронесса, продефилировав к нему с бокалом, невольно устроила. Ну что же, спасибо и на этом, других подарков точно не предвидится – легкая пауза в речи, последовавшая за королевской миной, не оставила у Гельмута сомнений в том, что, стоило ему уехать, как на день, когда он появился на свет, наплевали с высокой колокольни. Проще обучить Цицерона календарю, чем заставить строптивую женщину этот день уважать.
Между тем, Адалинда ловко использовала свою забывчивость, чтобы его подколоть, и ей правда удалось сбить улыбку в тридцать два зуба у Гельмута с лица – теперь он лишь лукаво кривил уголок губ, принимая у супруги бокал с легким благодарным кивком. Барон сделал глоток, наконец глядя ей в глаза, - при их разнице в росте было довольно легко притвориться, что он не смотрит куда ниже, но Гельмут и не думал скрывать, - и поиграл вином во рту, прежде чем проглотить, демонстративно и самодовольно полоща зубы. «Да-да, любимая, мое здоровье. Я здоров. Я жив и еще долго буду жив, чтобы, когда ты ешь с дорогой посуды и надеваешь новые платья, ты помнила, что я это все оплачиваю». Нет, барон Ферлаге никогда не попрекал супругу за дорогие покупки, напротив, он хотел, чтобы у Адалинды было все самое лучшее, иначе стыдно было бы назвать ее своей женой. То есть, за себя стыдно, конечно. Гельмут считал своим долгом баловать баронессу и попутно увеличивать свое состояние, а делом женщины было тратить деньги на всякую красивую ерунду, и он принимал и поощрял это свойство прекрасного пола. А Адалинда пусть это ценит и не забывает, кому обязана своей сладкой жизнью.
- Спасибо, Карла, можете идти, - намекая, что им с женой надо остаться вдвоем, сухо поблагодарил барон служанку, которая успела уже смести осколки с пола. Между прочим, от чистого сердца – он ценил людей послушных и исполнительных. Этих двух качеств явно не хватало женщине напротив, которая уже упрекала его в чем-то, стоило Гельмуту только переступить порог родного дома. Он удивленно вскинул брови, но не стал возражать Адалинде тем, что, дескать, предупредил ее о своем появлении письмом, слишком уж это было похоже на оправдания. «Да все она получила, все мои письма, ведьма! Просто глумится надо мной. Ну давай, мне пока не надоело». Барон продолжал иронично улыбаться. – А как бы ты узнала о моем приезде, если ты игнорируешь все мои письма уже четыре месяца? Или ты их читаешь? – Он изобразил удивление, карикатурно приоткрыв рот и слегка расширив глаза. – Неужели? Кто бы мог подумать! Если бы ты их читала, ты бы знала, что я собирался быть здесь еще несколько дней назад. Места бы себе не находила, беспокоясь, где это я, да, любимая? – закончил он с сарказмом и причмокнул воздух в сторону Адалинды, изображая поцелуй.

+1

7

Колкость попала точно в цель - широкая улыбка Гельмута померкла, оставив на его лице лишь свое бледное подобие, усмешку краешком губ, в которой Адалинда с мстительной радостью уже не видела той напыщенной самодовольности, что украшала барона как победителя, вернувшегося в свой дом несомненным хозяином. И в то же время - она ощутила укол разочарования. От того, что ничего между ними не поменялось. Что она все так же готова уязвить его в чем бы то ни было, а он будто бы свысока смотрит на все ее попытки привлечь внимание, продолжая заниматься тем, чем хочет. Например, изменять. Как и Маркус. Адалинда быстро прикрыла глаза ресницами, пряча взгляд, в котором Гельмут не должен, нет, не должен ничего прочитать, и сделала короткий глоток из бокала, а следом - еще один, не будучи уверенной, что снова обрела контроль над собой. Изменять, да. Но этот хотя бы с женщинами, прости, Господи.
Она подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть его очередную насмешку - в ответ ее колкостям, - и поймать воздушный поцелуй, от которого одновременно всколыхнулись ярость и... что-то похожее на страсть. Эти губы когда-то сводили ее с ума. Эти губы и сейчас ее с ума сводят, только... иначе. Черт бы тебя побрал, Гельмут, ну что потянуло тебя домой именно сейчас? Будто бы специально явился поглазеть на пепелище, сокрытое за великолепным фасадом твоей супруги. Погуляй ты еще месяц-другой, ей было бы намного проще. Как знал. Или... знал?
Адалинда чуть прищурилась, испытующе глядя на него. Нет, вряд ли он мог о чем-то знать. Иначе не явился бы с такой сияющей улыбкой, а, наверное, прибил бы ее сразу, при входе, без лишних бесед и вопросов. То, что принадлежит барону Ферлаге, должно оставаться его, даже если оно ему и не нужно вовсе. А он говорит про письма... Письма. Которые она читала, хотя и несколько месяцев уже тянула с ответом, все время находя занятия поинтереснее. Но одно Ада знала точно - никаких слов о его скором возвращении она не видела.

- О, ну что ты, - она чувственно повела плечом, будто бы соблазняя его. Склонила голову, снова улыбнулась. - Я читала их как поэмы, перечитывала долгими ночами, орошая слезами одиночества твою подушку. Столько страсти, столько слов любви...
Мягко закусив губу, Адалинда приподняла одну бровь, выразительно глядя на супруга - вот, вот мужчина, который наконец-то больше не позволит красавице-жене спать в холодной постели и растрачивать свою красоту лишь на зеркала и Цицерона, ничего не понимавшего в пламенных обольстительницах, а потому остававшегося равнодушным. А затем сжала губы, позволив пальцам на бокале едва заметно дрогнуть.
- Только... - "это были не твои письма, Гельмут." Нет, пожалуй, слишком. Она представила себе его реакцию и почти физически почувствовала, как худой и бедный мир их растерявших огонь и краски отношений рушится вдребезги. Поднимет ли Гельмут на нее руку? Может ли она с уверенностью утверждать, что знает того, кто сейчас, спустя столько лет разлуки, стоит перед нею? - Несколько раз ты называл меня другим именем в этих письмах. Дай припомнить... Карлотта? Изабель? Мадлен?.. Что-то такое.
Ада повела в воздухе бокалом и сделала еще один глоток, будто бы пытаясь умерить горечь, что оставляли на языке эти имена. Какое ей до них дело? А ведь было какое-то, иначе не было бы так противно представлять, как она читает его письма, обращенные к другим. К слову, в действительности Гельмут ни разу не ошибся в ее имени на протяжении этих лет... но и ни разу она не получила от него чего-то большего, нежели сухие и будто бы иронично-насмешливые несколько строк, призванных обозначить регулярное общение двух людей, повенчанных перед Господом.
- Но письма о приезде не было, Гельмут. Быть может, ты ошибся в адресе и отправил его той, чьи письма получала я? Кому-то из них? Как жаль, что она тебя не дождется.
Она сочувственно покачала головой, отчего волосы будто вспыхнули языками темного пламени в отсветах камина.

+1

8

Если бы Гельмут сейчас не сделал новый глоток вина, он бы, честное слово, рассмеялся. Нет, не потому что его супруга смешна – она была шикарна, высмеивая его неумение слагать поэтические любовные тирады на расстоянии, когда барон не мог приложить к ним свой мужественный шарм; давая пощечину каждым именем, что называла, не угадывая ни одного и придумывая Гельмуту еще больше любовниц, чем у него было; соблазняя женственным движением плеча, выразительностью рокового и одновременно какого-то наивного взгляда, тем, как она чуть по-детски прикусывает губу и приподнимает бровь, как искусительница. Гельмут выпил бы сейчас эти губы вместе с вином, произнес бы ее имя Адалинде на ухо так, как она любит, напомнил бы им обоим, кому она принадлежит, погрузившись в этот поцелуй глубоко-глубоко, окунул бы пальцы в тягучую медь ее волос… Но нет. Время для того, чтоб поддаваться сиюминутным страстям, вышло, как только баронесса завела эту словесную игру. Теперь Гельмут ее поцелует – и это будет значить, что он хочет заткнуть ей рот, как делал когда-то много раз, это будет значить, что она довела его, заставила потерять терпение, самообладание и контроль. Да, барон получит ее тело и, несомненно, удовольствие, однако женщина будет думать, что выиграла, раз ее заблудший супруг утратил флер уравновешенности, с которым вошел в этот дом. Нет уж, Гельмут не доставит ей такой радости – победителем в этой семье был он, всегда.
И барон Ферлаге сдерживал свою похоть, как бойцовского пса – как-никак, он был охотником до женщин, а не их рабом и не мог позволить Адалинде так легко манипулировать его инстинктами. Но Гельмут был рад этому чувству – тому, что после нескольких лет, проведенных им вдали от семейного очага, Адалинда все еще могла вызывать у него такое желание, - и рад, что он до сих пор мог пробудить в ней ревность. Баронесса была слишком горда, чтобы показать это в редких письмах, и сейчас Гельмут наслаждался, следя за тем, как его благоверная плетет абсурдную, но очень хитрую и забавную историю. Глупая клевета, но сколько в ней сарказма! Видит Бог, он никогда не давал жене повода подозревать себя, он был аккуратен и чист, барон Гельмут Ферлаге не такой дурак! Но женщинам свойственно преувеличивать, особенно когда мужчина небезразличен. «Так ведь, любимая? Я вернулся и вижу, что ты все еще ненавидишь меня по уши».
Его похотью и ее ревностью семейный очаг и горел – адским пламенем, и именно это вызывало у Гельмута торжествующий смех.
- Франсуаза, - вставил он, когда Адалинда еще перечисляла имена, и произнес это таким тоном, как будто подсказал правильное. На самом же деле это имя имело с действительностью столько же общего, сколько и остальные, названные баронессой. Улыбка вернулась на физиономию Гельмута, пока он любовался выражением лица жены. Как же приятно ее злить, как же она горяча при этом! Однако, чтобы продолжать скрывать свои грехи за честной миной, он обязан был обратить все в шутку. – Ну, полно, ты же знаешь, что ты у меня единственная, - прибавил барон небрежно и легко, во всем – в интонации, в движениях, в усмешке – говоря, что не должен никому ничего доказывать.
Гельмут вальяжно коснулся талии супруги и, наклонившись, едва ощутимо поцеловал ее в висок, а затем медленными и непринужденными шагами направился к тарелке с нарезанным сыром на столике. И только тогда заметил, что все это время Адалинда в комнате была не одна. Точнее, в комнате было две Адалинды. Рука Гельмута с кусочком сыра, который он успел взять, от неожиданности опустилась вдоль туловища, и Цицерон мигом воспользовался моментом и слизал угощение у хозяина с руки, решив, что оно предназначается ему. Барон даже не взглянул на собаку. Пару секунд он заинтересованно, взглядом ценителя рассматривал портрет, а затем изобразил на лице удивление, небрежно указал на картину и спросил, не очень надеясь на утвердительный ответ, но чувствуя необходимость поддерживать тему сегодняшнего праздника:
- Это мне подарок?
Усмешка не сходила с его лица.

+1

9

Вот же скотина. Адалинда сверкнула глазами, когда ее муж легко и походя назвал очередное женское имя. Но едва ли ей когда-либо предстоит узнать, действительно Гельмут изменял ей с некой Франсуазой или же бросил это имя как собаке кость - мол, на, подавись, еще одна фантазия к твоим. Как ей хотелось сейчас ударить его по лицу - свободно, с размаху залепить пощечину по наглой ухмыляющейся роже, которую она когда-то так любила... и которой сейчас, кажется, хотела отомстить за горевшие в ней боль и досаду на Маркуса. Отомстить и тем самым скрыть себя, ослепить Гельмута языками пламени, чтобы больше он не увидел ничего. Ни злость, ни обиду, ни яростное непонимание - как так, почему этот дрянной пиликальщик разменял ее - ее! - на мужчину. Она не привыкла скрывать свои чувства, она всегда полыхала в полную силу, и тем сложнее ей было сейчас, перед лицом невовремя вернувшегося мужа.
Адалинда сдержала руку, стиснув ткань платья на бедре, когда Гельмут приблизился, готовый, казалось, принять от нее и это тоже. Но едва ощутив его сухие твердые губы на виске, едва почувствовав его запах - смесь дорожного экипажа, талого снега, сильного тела и какого-то терпкого парфюма, от которого остался лишь тонкий, почти выветрившийся шлейф, - она невольно прикрыла глаза и на короткий миг перестала дышать. Гельмут... оказывается, она так соскучилась. Ее пальцы дрогнули в желании коснуться его плеча, но и это движение, диаметрально противоположное тому, другому, злому и агрессивному, оборвалось, толком не начавшись.
Уже глядя в спину супругу, Адалинда допила вино, усмиряя бушевавший внутри пожар. Она сейчас так отвратительно уязвима... И барон Ферлаге, как охотничий пес, наверняка почует это - инстинкт гнал его домой как раз тогда, когда это было менее всего нужно его жене. Чертов Маркус. Чертов Гельмут. Чертовы мужчины.

- Да, - ответ сорвался с губ раньше, чем Адалинда успела бы придумать иной, вложив в него сарказм или колкость, или что-то такое, чтобы барон был не рад тому, что спросил.
Чертов портрет.
А ведь она действительно заказывала его как подарок супругу и даже подтрунивала мысленно над ним, будучи уверенной, что этого полотна он не увидит. А даже если и увидит - никогда не узнает, под каким предлогом оно появилось на свет из-под кисти Луиджи Монтальво. Надо, надо было разрезать портрет, уничтожить, как Адалинда и собиралась, пока сидела здесь одна, не подозревая, что вечер пройдет совсем не как ожидалось. Теперь уже поздно, теперь он в самом деле стал подарком, и она же сама это подтвердила, глупая.
Но даже сейчас, невольно перенося злость на Маркуса и на его кузена, Ада не могла не признать, что портрет был великолепен. На нем она будто бы пылала всей яркостью эмоций, отраженных в позе - не привычно-спокойной, а словно бы динамичной. Художнику точно удалось поймать тот момент, когда молодая женщина не просто позировала, а откидывала прядь огненных волос за плечо, и каждому, кто смотрел на портрет, казалось, что баронесса на нем вот-вот грациозно взмахнет точеной кистью, доводя жест до конца. Глаза ее горели страстью, даже влюбленностью, немного приукрашенной версией того чувства, в котором она купалась в начале отношений с Маркусом, и это придавало женщине на портрете вид обворожительной грешницы, которую следовало бы простить только за яркость губ и румянец щек и покориться ее несомненному магнетизму, отдаваясь добровольно в ее власть и власть порока.
Портрет был воистину прекрасен. Но, к сожалению, слишком многое воскрешал в памяти - Ада, скорее, предпочла бы вырвать с корнем все воспоминания о братьях Монтальво, и ей не было бы жаль всей этой красоты, которая и без того была с нею каждодневно.

- Собиралась отправить его тебе, чтобы напомнить, кто ждет тебя дома. - Адалинда тоже подошла к столику, намереваясь снова наполнить свой опустевший бокал, но в последний момент отказалась от этой мысли и взяла небольшой кусочек сыра - такой же, какой Цицерон слизнул с руки Гельмута. И поднесла его к губам мужа, будто восполняя ему потерю... или награждая за верную догадку, дрессируя таким образом породистого пса. - Тебе нравится?
Вопрос был определенно с подвохом. Адалинда спрашивала то ли про портрет, то ли про нежный жест, которым она кормила супруга, то ли про то, нравится ли ему чувствовать себя чем-то вроде Цицерона, берущего пищу с руки хозяйки - как бы ни был любим пес, он был всего лишь собакой.

+1

10

Лишь глядя на искусный и непривычно реалистичный портрет своей супруги и ощущая близость ее живых пальцев к губам, Гельмут на расстоянии протянутой руки по-настоящему почувствовал тепло ее тела, заигравшее по-новому в контрасте с физически холодным холстом, и вспомнил, как давно не прикасался к нему – не как минуту назад, а со всей властью, с правом, данным ему и Богом, и государством. Он еще сделает это, в любой момент, когда пожелает и когда у Адалинды больше не останется повода подумать, будто он так стосковался, что она имеет власть над ним. При своей горячности, барон Ферлаге – достаточно сильный и терпеливый зверь, не только чтобы не бросаться на желаемый кусок сразу, но и чтобы позволять кормить себя с рук, внутренне не унижаясь.
Он с достоинством, медленно захватил ртом предложенный кусочек и коротко лизнул подвернувшийся палец Адалинды, до самого кончика принадлежавший ему. Оценивающий и слегка задумчивый взгляд Гельмута при этом был устремлен на портрет и блуждал по фиолетовому, как слива в самом соку, атласу платья, по открытой ложбинке груди, по оголенным плечам, по изящной косточке на запястье и сияющим волосам, по полным жизни губам и скулам. Такие глаза у баронессы Ферлаге, кажется, были на заре их союза, и Гельмуту стало даже чуточку жаль, что вернулся этот взор только вот так, в вымышленной реальности картины, которая хоть и передавала всю красоту и пламенность натурщицы настолько, насколько на это вообще под силу художникам, не могла ничего исправить. Тем не менее, барон любовался своим подарком и не торопился отвести от него глаза. Проклятье, да эта коварная сирена соблазняла и очаровывала его с двух сторон! Своей услужливой нежностью во плоти и своей точной копией на портрете. Две Адалинды, хм. Кто знает, если бы это можно было воплотить в реальности, вдохнуть жизнь в Галатею с холста, заставить краски обрести телесную форму, возможно, барону бы хватило лишь одной этой женщины. Две Адалинды, как две капли воды похожие друг на друга, обе прекрасные, яркие как пожар, ослепительно рыжие и чувственные… Одна бы с заботливой готовностью кормила его с рук амброзией, а другая… что скажешь, Гельмут?
- Оригинал, разумеется, лучше, - улыбнулся он в ответ и кивнул, однозначно и четко констатируя очевидный факт, а затем запил закуску и эти слова вином.
Воистину, подарок отличный. Ведь главное, чем женщина может порадовать мужчину, - это подарить ему… себя. Предпочтительнее, конечно, в более осязаемом, физическом виде, в форме ласки и взаимных удовольствий, но когда есть, на что посмотреть, это тоже ценно, тем более что... Неожиданно для самого себя Гельмут понял, что жена – пожалуй, единственная, от кого он принял бы подобный подарок. Хотя, нет. Принял бы – от любой, только от Адалинды сохранил бы. Помнится, одна из любовниц несколько лет назад подарила ему медальон со своей миниатюрой. Барон, видите ли, должен был смотреть на ее лицо в минуты разлуки, любоваться милыми чертами в ожидании новой встречи, скучать… Дура, не на того напала! Да, Гельмут изменял супруге, да, нагло, да, ее строптивый нрав часто провоцировал его сделать ей больно, но он бы никогда не держал у себя вещь, которая позволяла прямо его уличить. Несмотря на свою импульсивность и на то, что барон представлял, как Адалинда будет уязвлена, зная, с кем у него тайный роман, его главным правилом было не оставлять улик. Иначе начались бы истерики, слезы, - чего доброго, Гельмут бы почувствовал себя виноватым, - не исключено, что баронесса стала бы строить козни сопернице, дамы бы из-за него передрались, и в итоге это навредило бы его репутации. К чему такие проблемы, когда можно держать Адалинду в сомнениях и наслаждаться яростным пламенем в ее глазах и жизнью? В общем, медальон был тогда предан огню, чего барон ни за что не сделал бы с портретом супруги, который никогда бы не скомпрометировал его и сам как будто был огнем.
- Так вот, как ты потратила все то время, что могла писать мне письма? – скептически усмехнулся Гельмут, подливая Адалинде вина. «Да уж, часами сидела перед другим мужчиной и позволяла себя разглядывать». – Что ж, по крайней мере, я доволен результатом. – Он подал жене бокал и наконец посмотрел на нее не мельком, а в упор, словно спрашивая: ну, чем еще занималась?

+1

11

Съел, зверюга, сожрал, смахнул сыр губами с руки и даже в лице не изменился. Чисто Цицерон, такая же наглая псина, только... в несколько раз крупнее и опаснее. С такого станется и руку откусить в жажде продемонстрировать характер. Скотина.
Однако, несмотря на злые и колюче-жаркие, будто угли, мысли, Адалинда коротко вздрогнула от прикосновения его языка к пальцам - надеясь лишь, что сумела скрыть эту дрожь одеждой и недостаточной освещенностью зала. Скрывать - как же это тяжко и непривычно для нее. Вспылить, взорваться, осыпать мужа градом насмешливо-обидных игл-фраз было бы куда как проще, легче, естественнее. Хорошо, что он смотрел на портрет. На этот чертов портрет, на котором воочию запечатлена ее глупая влюбленность в Маркуса, где все буквально дышит этой свежестью чувств. Но разве бросила бы она в сторону Маркуса хотя бы взгляд, будь Гельмут ей верен?! А значит - сам виноват, скотина, что она там, на этом полотне, так прекрасна не для него.
Вот только признаться страшно, невозможно, хотя так и подмывает намекнуть, что Ада тут тоже не на подушках возлежала в одиночестве, пока барон Ферлаге ласкал каких-то потасканных Франсуаз. Однако ответил так, что у Адалинды быстрее забилось сердце - пусть ненадолго, всего на несколько ударов, но, - лжет? Играет? Или просто отмахивается от законной супруги, так и не имеющей прямых доказательств его измен, хотя и нисколько в них не сомневающейся? А может, дело в том, что как бы ни был хорош портрет, ему не утолить и сотой доли любовного пыла... которым так славится барон Ферлаге?
От мысли о ночи, в которую вернувшийся домой супруг более чем имеет право на ее истосковавшееся по любви тело, Адалинду бросило в жар. В один и тот же миг она жаждала этого, чувствуя буквально физически потребность быть вожделенной... нет, не кем угодно - именно Гельмутом, без усилий раскрывавшим все секреты ее тела, Гельмутом, страсть которого была тем огнем, где ей особенно нравилось сгорать и возрождаться из пепла раз за разом... и чувствовала едва ли не физическое отторжение, не желая оказаться в одном порочном ряду с Франсуазами всех городов, где побывал Гельмут. Вернулся, чтобы уравнять законную супругу со своими потаскухами. Да что ж такое-то, отчего мужчины в ее жизни едва ли не борются за право сильнее унизить баронессу Ферлаге?! Уроды. Оба. И Луиджи Монтальво вместе с ними, чтобы он отравился своими красками.
Но все же, принимая от мужа изящным жестом вновь наполненный бокал, Ада лишь чуть приподняла брови и постаралась не коснуться его пальцев, выдерживая его взгляд - тяжелый, прямой, тот самый взгляд, которым он мог продавить любого и который Адалинда в прежние годы отчего-то находила полным жесткой чувственности, что впечатляла уставшую от чрезмерной изнеженности мужчин баронессу.
- Быть может, другой вариант портрета тебе понравился бы еще больше, - она мягко улыбнулась, пряча в этой мягкости оружие будто кошка, что дотрагивается нежной пушистой лапкой, а после внезапно выпускает когти, глубоко вонзая их в податливую плоть. - Я думала о жене барона Ферлаге... одетой лишь в меха. Как тебе? Представил? Теперь, боюсь, этот портрет будет тебе не так интересен... - словно бы с сочувственным разочарованием Адалинда повела плечом, мысленно смакуя невысказанное, так и просившееся на язык: есть, есть такой портрет, но она подарила его другому мужчине. Вместе с телом, изнывающим от нехватки ласки и тепла.
Впрочем, произнести эту ложь вслух Ада так и не рискнула. Мир принадлежит мужчинам, особенно таким, как Гельмут Ферлаге. И хотя он сам, она была уверена, изменял ей неоднократно, едва ли его супруга могла открыто позволить себе ответные действия. Только тайком, урывками, прячась от экономки, посвящая в сердечные секреты лишь Цицерона, который при всем желании не сможет поделиться знаниями с хозяином.
- Впрочем, почему бы не заказать такой портрет сейчас, - она поднесла было бокал с вином к губам, но не сделала и глотка. - Возьмешь его с собой, когда отправишься в следующее путешествие. Хоть так я смогу тебя сопровождать.
Неплохой способ узнать, надолго ли барон Ферлаге прибыл домой и не планирует ли еще одну поездку к очередным Франсуазам. Сказать по правде, Ада была бы не прочь услышать, что он задержится здесь всего на несколько дней... с одной стороны. А с другой - ощутила безраздельную тоску по прошлому, когда этот мужчина принадлежал ей одной.

+1

12

Не нужно было обладать буйным воображением, чтобы представить Адалинду полунагой, в свете камина, медью отливающим на ее с жаром растрепанной прическе и буроватых лисьих шкурах, выделанных как раз в то время года, когда животные отращивают самый красивый мех, ярко дополняющий ее волосы и достойный того, чтобы прикрыть самое сокровенное. Искусительница добилась своего – заставила Гельмута мысленно нарисовать эту картину, однако думал он вовсе не о портрете. Портрет ни за что не передал бы ни мягкость меха в сочетании с гладкостью ее кожи, ни то первобытное чувство, с которым барон стянул бы меха с этого обнаженного тела и запустил пальцы в горячий поток ее волос. Кто знает, возможно, это удовольствие было доступно Гельмуту и сейчас, только, как говорится, руку протяни – эта мысль заставила его забыть на время о своем подарке и окончательно обратить взоры на Адалинду, вздумавшую поиграть с его фантазией. «Ох, Liebling, что бы ты делала, если бы досталась мужчине, лишенному этого качества?» Как скоро начала бы чахнуть рядом с каким-нибудь сухарем, которого не пронять и не натолкнуть на размышления о том, что гораздо вещественнее и приятнее живописи?..
Гельмут одобрительно, сочным грудным тоном усмехнулся, с виду довольный то ли получившимся в его голове образом, то ли обещанием подобного знака внимания к своей персоне.
- Ты всерьез увлекалась искусством, как я погляжу, - заметил он и бесстрастно коснулся своим бокалом бокала жены. В перезвоне, казалось, был слышен смешок.
Слова барона содержали изрядную долю правды, и он даже сам не подозревал, какую. Однако этот разговор давал Гельмуту, всегда разделявшему прохладное отношение супруги к изящным наукам и в целом признававшему только одну ценность таких произведений – материальную, повод для насмешки, уж слишком много раз Адалинда сейчас произнесла слово «портрет». Хотя и в желании чаще любоваться собственной красотой баронессе нельзя было отказать.
- Неужели ты правда решилась бы воплотить такой… волшебный образ для меня? – Барон Ферлаге постучал пальцами по бокалу в паузе, подбирая эпитет. Он мог сказать «развратный», но где тут сарказм? – Разделась бы перед каким-то мастеровым? Позволила бы ему себя разглядывать? И все это – ради меня, твоего любимого законного супруга? – Ирония в голосе Гельмута с каждым произнесенным словом набирала жесткость и даже презрение: «Только попробуй. Только попробуй не ради меня. Узнаю – пожалеешь». – Мне очень льстит, знаешь, что ты, дорогая, готова так низко пасть, чтобы порадовать меня, но не стоит. Зачем мне такой портрет, когда у меня есть ты, моя живая Артемида?
Хочешь произвести впечатление на даму – назови ее богиней. Но если в твои сладкие речи закралась издевка – не жди, что она бросится к твоим ногам. Ироничная ухмылка не сходила у Гельмута с лица, когда он сделал два широких шага к кушетке, сел, а затем навалился спиной на подлокотник и по-хозяйски вытянул еще не размявшиеся после экипажа ноги. Делая аккуратный глоток вина, другой рукой барон похлопал по оставшемуся незанятым краю сиденья, приглашая Адалинду присоединиться, однако первым на жест отреагировал Цицерон, который, виляя хвостом, уселся возле хозяина на пол и положил на указанное место свою мохнатую голову. Гельмут небрежно почесал пса за ушами.
Все-таки дома было хорошо – вино и искры, то и дело пролетавшие между ними с Адалиндой, практически согрели его после дороги. Или это просто долгий путь навеял тоску? Можно начинать ставить прогнозы, сколько барону доведется пробыть здесь и не ошалеть от шпилек, которые супруга мастерски втыкает в его толстую, но не неуязвимую кожу. Впрочем, Гельмут не чувствовал ни нервозности, ни стеснения по этому поводу, ощущая полную свободу уехать обратно в любой момент, как только возможности, что привели его сюда, будут либо реализованы, либо упущены. В Германии дела были переданы помощникам на четыре месяца вперед, так что барон Ферлаге располагал достаточным количеством времени, чтобы утолить пламя новизны, разожженное в нем почти забытой супругой, проверить на прочность свои нервы под дождем ее колкостей и даже опять застрять в каких-нибудь деревнях по обратной дороге, упаси Бог.

+1

13

"Ты себе даже не представляешь, насколько всерьез," - в глазах Ады не было и намека на веселье, только напряжение, скрывать которое было с каждой минутой сложнее. Этот разговор выматывал, как и необходимость прятаться и молчать. И даже в звоне бокалов ей почудилась насмешка. Боже, если бы только все это произошло не с ней! Она бы первой посмеялась над жертвой истории, в которой нищий музыкант бросает даму-аристократку ради мужчины. А теперь смех застревает в горле, и нет той свободы, с которой Адалинда прежде колола мужа неприятным ему сарказмом, и еще эти его Франсуазы... Увлеклась, Гельмут, да. Потому что пока ты увлекаешься женщинами, твоя жена перед богом тоже должна была найти себе что-то для души... и тела. К сожалению только, в выборе увлечения она ошиблась. Надо было вообще не ездить на тот прием, где Монтальво посвятил ей сонату - ничего бы не потеряла, включая душевное равновесие и чувство собственного достоинства. Козел. Скотина. Мразь.
- А почему нет? - она повела плечом так вальяжно, так спокойно, как только могла, но ее пылкая натура не позволила выдержать показное равнодушие до конца. - Ты ведь без зазрения совести менял Артемиду на пошлых и низких вакханок. Опущусь до самых глубин низости, чтобы быть с тобой. На равных.
Ну вот и все. Ровный аккуратный тон, который спасал ее чуть раньше, оборвался, в голосе явно послышались злость и... ревность? Быть может. Да, Гельмут, спустя столько лет замужества. Спустя столько лет одиночества. Твоя жена ненавидит тебя, но только ты удивительно ее достоин, и невозможно это отрицать. А твои низкопробные вульгарные жрицы все-таки не смогли заставить тебя исчезнуть из ее жизни окончательно. Потому что богинь на простолюдинок не меняют, Гельмут, и ты понимаешь это куда лучше других, хоть и ищешь приключений вдали от дома. Богов на фавнов не меняют тоже. На высоких, забавных, но глуповатых и поверхностных фавнов, с которыми было просто и весело вплоть до тяжелого похмелья после. И этот портрет будет всегда напоминать о падении с Олимпа.

Адалинда пригубила бокал, остановившись лишь когда вина в нем почти не осталось. Щеки ее вспыхнули ярче, но не огнем стыда или сожаления, которые, наверное, она должна была бы испытывать при воспоминании о Маркусе, а как раз наоборот - бесстыдством, яростью, неукротимым неистовством. Если бы ты знал, воинственный и своенравный Арес, с кем твоя богиня делила ложе! Если бы мог себе представить, как низко она пала в попытках догнать тебя и ударить в спину, причинить хотя бы часть той обиды, которая терзала ее саму!
- А впрочем... это всего лишь картинка, - ее слова никак не гармонировали с тоном голоса, в котором явно прорывалось что-то нервное, опасное, грозящее разрушениями.
Поставив бокал на столик, Ада взяла в руки двузубую вилку для сыра. Лучше бы, конечно, нож... Но и так тоже вполне достаточно.
К черту Маркуса. К черту Луиджи. К черту весь этот год, ее унижение тоже к черту, и это невозможно изматывающее чувство собственного бессилия. Попадись ей сейчас под руку бывший любовник - она не остановилась бы переломанной кистью руки. Она бы изуродовала ему лицо этой вилкой. Но... все равно не вернула бы себе себя. Ей бесконечно нужно было время, но время сжалось до одного только мига, настоящего, в котором Гельмут, которого здесь не должно было быть, с холодным интересом наблюдал за вспышками снедавшего ее пламени, развалившись на диване. Животное.
- Холст и несколько мазков краски.
Рассеянно крутя в пальцах вилку, так и не взяв ею ни кусочка сыра, Адалинда подошла к себе-другой. Счастливой, яркой, не-преданной и любимой. У нее нет времени, за которое она бы успокоила себя и выбросила произошедшее из памяти как ненужный мусор - ведь она прекрасно знает, что достойна много большего. У нее нет возможности перегореть, чтобы снова научиться держать себя в руках - Гельмут не даст ей этого права, с ним всегда нужно балансировать на краю; когда-то она влюбилась в эту непреходящую опасность, теперь она камнем тянет баронессу Ферлаге на дно отчаяния. У нее есть только здесь и сейчас и неуправляемый вулкан в груди, которому необходимо дать выход.

Изображение слегка плыло перед глазами из-за вина, и казалось, будто Адалинда на портрете посмеивается над настоящей, не знающей, куда выплеснуть мучившее ее пламя, болезненно полыхавшее в груди. Хотя нет. Она знала.
- Ненавижу этот чертов портрет, - полный страстной ярости голос, порывистые движения, полыхнувший злостью взгляд; наконец-то настоящая; спокойная колючая бесстрастность отринута, будто вспыхнула изнутри и прогорела до основания в считанные мгновения, когда Ада решительно замахнулась вилкой, готовясь проткнуть, прорвать и изуродовать свое прошлое.

+1

14

Гельмут снисходительно и беззвучно усмехнулся типично женской склонности Адалинды сравнивать себя с соперницами в свою пользу. Разумеется, его красавица-жена была права в своем превосходстве, однако действительно ли она думала, что барон Ферлаге тратит время и силы на простолюдинок? Хотя и ее слова о пошлости и низости не были лишены правды - женщину едва ли можно назвать порядочной, если она связалась с женатым мужчиной, тем более не бравшим на себя никаких обязательств и уж точно никому и никогда не обещающим оставить жену. Но Гельмут не водился с дамами низшего сорта, а любовь за деньги, в молодости казавшаяся чем-то освежающе дерзким и бунтарским, не удовлетворяла его чувство прекрасного. Последние несколько лет после размолвки с супругой его досуг занимали неверные жены, уставшие от мужей, молодые вдовы с наследством и даже одна юная барышня, по глупости принесшая барону в жертву собственную честь. Гельмута нисколько не волновали их деньги, его влекли внешняя прелесть, воспитание и гордость, которые только и можно найти у женщин его круга. Без этих качеств какой в этом всем интерес для завоевателя? Как может такой мужчина довольствоваться легкодоступным? Подобная инсинуация даже немного оскорбительна, но нельзя показывать своих эмоций, чтобы выйти сухим из воды.
- Нет никаких вакханок, - с плавным упрямством проговорил барон, продолжая как ни в чем не бывало гладить собаку. «И правда нет, - подумал он, получая от сцены ревности странное наслаждение, то ли садистское, то ли мазохистское. - Все мои романы под стать тебе, любимая. У меня ведь есть вкус. Правда, по страстности им до тебя далеко». – К тому же, при твоей красоте, - Гельмут едва заметно кивнул на портрет, - и изяществе глупо сравнивать себя с кем бы то ни было.
То, что любые сопоставления между его супругой и любовницами нужно пресекать во избежание лишних домыслов, барон Ферлаге понимал и осторожно воздерживался от этого даже в мужской компании, не называя имен. А вот со сравнением Адалинды и ее мастерски написанного рукотворного образа, видимо, просчитался. Хотя, казалось бы, что он такого сказал? Даже сделал ей комплимент, и не один. Или следовало хвалить картину более эмоционально, потому что она была преподнесена в подарок? Гельмут не успел подумать обо всем этом за секунду до того, как баронесса набросилась на собственное изображение с вилкой и ему пришлось, потревожив Цицерона, вскочить из удобной и расслабленной позы и властно перехватить ее руку. «Ну вот, только сел», - промелькнуло у него в голове: барон вполне оправданно устал с дороги и не был расположен к физическим упражнениям, за вполне конкретным исключением.
- Это все еще мой подарок на день рождения, разве нет? – твердо спросил Гельмут, с умеренной силой сжимая запястье жены и скрывая за строгим взглядом непонимание происходящего. К чему эта истерика? Он вел себя любезно, благосклонно, благодарно, примерно отрицая все обвинения в изменах. Сцена ревности, правда, была шикарна, и мысленно Гельмут Адалинде аплодировал, однако портить то, что теперь по ее милости принадлежало ему, было недопустимо. Ах да, вот оно что. Это ее новая игра – сначала вручить подарок, а потом уничтожить, - новый способ манипулировать его чувствами. А он, собственник во всем, что касается его богатств, и попался! «Ладно», - мстительно подумал Гельмут, требовательно глядя на супругу в ожидании, когда та бросит орудие убийства. Рама портрета все-таки оказалась слегка покалеченной косым ударом. Цицерон обеспокоено гавкнул, предчувствуя какую-то заваруху, и стоял на всех четырех лапах, словно в неуверенности, надо ли защищать хозяйку от вожака его стаи. – И коли он тебя так раздражает, я действительно его увезу с глаз твоих долой, - продолжал барон Ферлаге, стараясь переключиться с агрессивного вновь на ироничный лад.
Портрет должен был жить хотя бы для того, чтобы служить Гельмуту напоминанием о великолепии его сокровища не только вдали от семейного очага, но и через годы, когда красота баронессы неминуемо увянет, а он сам, возможно, образумится и окончательно возвратится сюда, поседевший и ослабленный, чтобы растратить на нее свой последний любовный пыл и осесть возле ее огня до тех пор, пока его угасающая жажда жизни не утихнет на краю могилы. Должно быть, Гельмут придал этому внезапному мысленному образу слишком большое значение, потому что добавил с показным и равнодушным сомнением:
- Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я остался.

+1

15

Глупо сравнивать?! Глупо вообще было выходить замуж за Ферлаге! А вот послушайся она Райнхарда, который после помолвки несколько раз заводил с ней разговор о неподходящем выборе, как бы сейчас сложилась ее жизнь? Старший брат, тот самый, который получил высокое воинское звание, считал, что лучше бы ей выбрать кого-то менее... как он там говорил? Опасного? Ошибся братец. Именно опасность, та самая ледяная сталь самоуверенности и ядовитой невозмутимости, которая так отличала барона Ферлаге от рафинированных изнеженных аристократов, ничуть не задела ее. Наоборот, влекла и интриговала, даже в чем-то подчиняла, но в итоге не обидела. В итоге Гельмут, от которого, по мнению Райнхарда, можно было ждать всяческих неприятностей, сломался на том же, на чем ломаются и все прочие мужчины - любые, независимо от степени кисейности и наличия, либо же полного отсутствия, внутреннего стержня. Измена. Как просто, как банально, как... унизительно быть женщиной, чей муж ищет удовольствий в чужих постелях.
Он не признается, никогда не признавался, но для Адалинды все было очевидно. Не станет барон Ферлаге, столь жадный до плотских удовольствий, воздерживаться годами, лелея в качестве оправдания ссоры с супругой. Это читалось во всем его облике - облике здорового и сильного самца, ничуть не тронутого нервной одержимостью человека, лишенного сладости телесных блаженств. Ей не нужны были доказательства - все их она видела в нем самом, в его невозмутимо-каменной манере держаться, в ехидно-ласковом тоне голоса, в глазах, где хоть и горел огонек вожделения, но вовсе не такой жаркий, какой должен был бы спустя годы разлуки. Райнхард был так прав и в то же время так ошибался! Ровно та же участь могла бы ждать Аду с любым. Вот только пытка браком с другим мужчиной для нее могла начаться гораздо раньше - по той причине, что влек ее именно этот, вызывающий трепет и желание полыхать с ним рядом в полную силу.

Адалинда опалила его взглядом, еще несколько мгновений по инерции боролась, напряженная и натянутая, будто струна, а затем выдохнула и прервала неравный бой, сдаваясь на милость победителя в схватке. В схватке, но не в войне. Вилка выпала из ее ослабевших пальцев, и Ада невольно пожалела, что, упав, она не вонзилась барону в ногу, а лишь тихо звякнула рядом с его сапогом. К дьяволу портрет, и его тоже к дьяволу - неверного мужа, приехавшего попировать на празднике унижения своей жены.
- Не смеши, ты ни за что не сделаешь так, как захочу я, - она коротко, но выразительно и даже театрально взмахнула кистью руки, запястье которой сжимал Гельмут, будто бы демонстрируя свою полную от него зависимость. - Попроси я убрать этот портрет, завтра же он будет висеть в обеденном зале напротив меня. И радовать тебя моим беспрестанным недовольством.
Нет, нет, это всего лишь перепачканный красками кусок холста. Нельзя, недопустимо привлекать к нему слишком много внимания, иначе Гельмут поймет - что-то здесь нечисто. Ни одно нелепое произведение искусства не стоит таких демонстративных переживаний, если только... оно не связано с чем-то или кем-то оставившим у нее в душе след. И, зная барона, Ада не сомневалась - он докопается до правды, едва что-нибудь заподозрит. Пусть лучше считает все это ее эксцентричной выходкой, попыткой задеть его, поддразнить его подарком и тут же отобрать. Лишь бы не лез глубже и не узнал, как низко пала его Артемида, взбешенная танцующими вокруг него вакханками. Господи, как же трудно держать себя в руках, когда внутри все полыхает от злости и обиды.

- Хотя, знаешь, мне все равно, - она развернулась к Гельмуту лицом, чуть изогнулась, придвигаясь ближе и одновременно запрокидывая голову, а затем будто бы невзначай коснулась коленом его ноги. - Он твой. Делай с ним что угодно. Мне просто не хотелось, чтобы сегодня ночью с тобой было две баронессы Ферлаге, - изящные пальцы Ады коснулись его шеи, легко и дразняще провели вниз от мочки уха до самого ворота. - Но раз ты выбрал ее - пусть она тебе сегодня и подарит ненасытную страсть истосковавшейся супруги. Нескучной ночи, любимый.
На короткий миг Адалинда прижалась к нему всем телом, приподнялась на мыски, чтобы дотянуться до лица, но вместо поцелуя лишь слегка прихватила губами подбородок. А затем быстро высвободилась и пошла прочь - ровно и величественно, точно королева на церемонии, высоко подняв голову и ни разу не оглянувшись назад, остановившись ненадолго лишь перед дверью, чтобы с силой толкнуть обе створки и распахнуть их. Прохладный ветер из коридора взметнул ее густо-рыжие волосы и ткань юбок.
Ее губы горели от прикосновения к колючим коротким волоскам на его лице, дыхание едва не рвало грудь, а глаза влажно блестели, но Адалинда не позволила ни одной слезинке смочить ее ресницы или нарушить нервную белизну щек. Нет, ни за что. Огненные женщины не плачут.

+1

16

Падение вилки из руки Адалинды смягчил ковер и приглушил непрестанный лай Цицерона, но, так или иначе, это был символ победы. Не потому ли Гельмут не вырвал ее у баронессы сам? Нет, его превосходство в семье было слишком очевидно, чтобы его демонстрировать.  А вот заставить Адалинду самолично признать, принять и вспомнить наконец, кто здесь главный, стоило. А то кажется, пока супруг пребывал в деловой поездке, она совсем отвыкла от его авторитета и порядка. Или Гельмут просто сам запамятовал, какими бывают ее выходки? Почему-то ему казалось, что раньше Адалинда не попрекала его романами на стороне через каждое слово. Неужели в письмах он каким-то образом выдал себя? Или это зов ее еще молодого и прекрасного тела сводит здесь баронессу с ума, побуждая обвинять Гельмута, лишившего ее супружеской ласки, во всех смертных грехах? Или же она идет на поводу у бессознательной человеческой склонности подозревать в окружающих те пороки, на которые способна сама? Способна или совершила, любимая? Что исповедовать будем – помыслы или деяния? Что говорит барону его охотничий нюх?
Это было еще не четко оформленной мыслью, чтобы кардинально переменить его настроение, еще не подозрением, чтобы Гельмут обеспокоился за нажитое добро, к которому относилась и его благоверная, и еще не измена, чтобы он продолжал удерживать запястье Адалинды, когда та беспомощно подвигала рукой, демонстрируя свою слабость и наверняка мысленно готовя еще какой-нибудь финт. Барон Ферлаге пока не собирался оставлять на коже супруги синяков и разжал пальцы, едва почувствовав, что вот-вот причинит боль. Насилие над женщиной – это неправильно, если, конечно, она не совершила какого-нибудь серьезного проступка, похуже изуродованного портрета, который… да тысяча чертей, почему он ей так «дорог»?
- В обеденном зале? – широко улыбнулся Гельмут, предварительно цыкнув на Цицерона, лаем мешавшего ему говорить. – Почему бы и нет? Замечательная идея! Велю повесить за своей спиной, прямо напротив тебя, - краткий, конкретный и одобрительный жест руки был призван подчеркнуть, сколь великолепно обрисованная бароном картина будет выглядеть. В то же время они оба понимали, что теперь Гельмут вряд ли это сделает – в предсказуемости не было никакого юмора, и портрет в столовой уже не произвел бы на Адалинду по-настоящему сильного впечатления. Гораздо легче ее будет удивить приятным сюрпризом, тем самым заявив: «Ты ошибаешься во мне, дорогая, я внимательный муж!» Что она там любит? Теперь живопись, музыку, не дай Бог и в оперу стала ходить? Уж Гельмут найдет, чем ответить на портрет, причем, в тот момент, когда баронесса меньше всего ждет от него любви и романтики, тем самым превращая знак внимания в оружие их тихой войны. – Быть может, и мне тогда за ужином перепадет твой заинтересованный взгляд?
И перепал, за всю иронию, вложенную в эту тираду. Гельмут залюбовался белизной открытой шеи и, как только Адалинда приблизилась вплотную, откинул за спину прядь рыжих волос, спадающую к ключице. Но склонил на бок голову, как ленивый кот, принимая вкрадчивое прикосновение ее пальцев, и на секунду обнял ее за талию, не применяя силу, так, что она упорхнула, закончив свою издевательскую речь, до того, как барон взял бы ее губы в свои и приоткрыл, столь же властно и основательно, как вошел сегодня в свой дом, до того, как его руки раздвинули бы полы ее халата и, прижав горячей кожей к грубой дорожной одежде, отнести бы в спальню. Вот чертовка! Тяжелый взгляд Гельмута, метнувшийся Адалинде вслед, казалось, был способен сорвать одежду с ее гордой и прямой спины. Рука угрожающим жестом стерла несостоявшийся поцелуй с небритого в долгом пути подбородка, а другая решительно перевернула портрет лицом к стене. «Думаешь, тебе решать, что я выбрал?» Ненасытный темперамент, самолюбие, гнев, страсть – Адалинде все-таки удалось вытащить все это из-под накопившейся усталости и напускного равнодушия и пробудить в Гельмуте уверенность, что он сможет довести дело до конца, когда окажется там, где тоже должен быть его дом. Преследуемый по пятам вездесущим Цицероном, он быстрыми шагами догнал, развернул к себе за плечо то, что ему принадлежало, и поцеловал супругу с яростью, не отдавая себе отчета в том, хочет он заставить ее умолкнуть или кричать.

+1

17

Для себя Адалинда уже поставила на этом точку. Встреча с супругом удалась бы куда лучше, если б он выбрал для возвращения иной день, месяц... год; иную жизнь. А теперь у нее впереди целая ночь в одиночестве, чтобы свыкнуться с фактом его присутствия и научиться вести себя как баронесса, а не издерганная ревнивая девчонка. Господи, она так собой недовольна. Сколько раз она упрекнула Гельмута в измене? Три? Пять? Как будто уколоть его больше нечем, кроме этого. Как будто его похождения ранят ее до глубины души, и она настолько слаба, что это невозможно скрыть. Как будто... она думает только об изменах, приоткрывая ему нелицеприятную правду о ней самой. Как глупо, фрау Ферлаге. Как опрометчиво сдать себя, не в силах совладать с собственным темпераментом.
Она шла прочь, будучи уверенной, что до утра не увидит Гельмута - едва ли он всерьез стосковался по ней. А если даже так, гордость или что там у него еще осталось не позволит ему переступить порог спальни после всего... всего, что она наговорила и сделала. Игра, которую они вели, строила между ними стену. И, вероятно, они хотели этого оба - два человека, чей брак вопреки и назло оказался слишком тяжким бременем для обоих. Тем обиднее было осознавать, что в действительности они, вероятно, могли бы быть вполне гармоничны... Если б не его измены. Если б не ее непримиримость. Если б не все эти годы, что только увеличили пропасть, разверзшуюся между ними еще до его отъезда.
Все пошло не так.
Адалинда была уверена, что у нее есть время до утра... Она ошиблась. Ударила ладонями по его плечам, напряглась всем телом, чувствуя, как теряет опору - мыски туфель беспомощно скользнули по ковру. То ли вскрикнула, то ли простонала сдавленно, и в попытке отвоевать свои губы, предательски таявшие под его натиском, попыталась возразить вслух. Однако движение вышло смазанным, нервно-эмоциональным и оказалось ответом на поцелуй, а вовсе не словесной пощечиной Гельмуту. Ада дернулась еще раз, не желая сдаваться так быстро и легко, вновь ударила ладонями, а затем, уже задыхаясь то ли от сопротивления, то ли от вмиг всколыхнувшегося желания сдаться, вцепилась пальцами в его плечи.
"Ненавижу! Похотливая скотина!" - ее глаза обожгли его такое близкое лицо, прежде чем безопасно скрылись за ресницами.
Возмущение, негодование, даже ненависть затопили ее с головой, и... поглотили то несвойственное ей жалкое ощущение собственной никчемности, которое грызло ее весь день. Никто, никогда не позволял себе обращаться с ней так, как Гельмут сейчас. Все они были милы и обходительны, предупредительны и щедры на комплименты. Однако в настоящий момент, теряя голову от их общей ярости, Адалинда не помнила ничего про ласковых джентльменов и рафинированных кавалеров, развлекавших ее все те годы, пока супруг отсутствовал. И за одно это, за возможность избавиться, пусть и на время, от бесконтрольно терзавших ее воспоминаний о собственном падении она невольно была ему благодарна... кажется, уже не в первый раз за вечер. Дьявол.
Она все-таки укусила его за губу - не так сильно, чтобы причинить серьезную боль, но достаточно, чтобы он почувствовал ее несогласие. Несогласие, которое опровергалось ее телом, мягко выгнувшимся навстречу ему, ее руками, наконец обвившими его плечи, ее стоном боли ли, желания ли, который Адалинда, уже падая на кровать в спальне (как они там оказались?), тяжело выдохнула в его рот, отпуская вместе с этим звуком напряжение. Пусть ненадолго, но ей станет легче.

+1

18

Нет, Гельмут ни за что не взял бы ее силой. Не этого он хотел после трехлетнего отсутствия и длинного пути по заснеженным европейским просторам. Вести себя, как настоящий тиран, воспользоваться правом супруга, пока Адалинда покорно (он сказал, покорно!) молчит, перекинуть ее легкий и стройный стан через плечо и утащить на брачное ложе, как подсказывали барону его естество и статус, - все это, конечно, было очень возбуждающе и вполне вписывалось в его недавние фантазии о страстной любви на меховых шкурах, однако не доставило бы ему того удовольствия, которого он заслуживал после долгих дней в холодном экипаже. Разве барону Ферлаге требовалось подчеркивать свое превосходство таким низким способом? Адалинда могла упрекнуть мужа во многом, даже в жестокости, но он никогда ее не насиловал. Даже когда ее отказы приводили Гельмута в ярость, даже когда она своими выходками заслуживала хорошей трепки – как сейчас за свое молчание на протяжении месяцев. Но физическая близость поневоле даже для циничного барона Ферлаге считалась чересчур суровым наказанием из-за заложенного в этот поступок унижения. Он не варвар, а Адалинда не его наложница. Он просто уставший с дороги муж, который, как оказалось, телесно соскучился по своей хозяйке и реагирует на нее как должно мужу, желая и требовательно прося, чтобы она встретила его тем же.

Сопротивляйся баронесса сильнее, дольше, настойчивее, Гельмут выпустил бы ее на волю. Его руки, сомкнувшиеся поперек ее талии, были бы разведены в стороны, а губы сомкнуты в твердую линию недовольства и раздражения. В его глазах сверкнула бы та же ненависть, что и во взгляде Адалинды, когда та выстрелила ему в лицо гордостью, будучи не в состоянии осыпать бранью. Еще пара секунд – и Гельмут перестал бы целовать ее, как бы ему ни нравился вызов, который каждая женщина бросает мужчине, сопротивляясь и намекая на свою недоступность. Но его любовь к прекрасному полу заключалась вовсе не в превосходстве силы и не в том, чтобы поскорее настигнуть объект охоты и вырвать из него с мясом собственное удовольствие. Чувствовать, как Ада тает у него на языке с первых же мгновений – вот истинная награда за терпение и уважение к ее великолепно сложенному телу, которое постепенно, но верно сдавалось ему по кусочку. Пока барон Ферлаге пожирал ответ ее губ, так изысканно контрастирующий с чуть ли не угрозой в глазах супруги, он не без наслаждения сносил удары ее рук по плечам, с внутренним торжеством, вынуждающим его вести себя все нежнее, при этом все равно не расслабляя объятий, ощущал то, как она изгибается против своей гордости, прижимаясь, и не ошибся, когда наконец дождался, пока руки, глаза, губы и все тело Адалинды заговорили на одном языке. Лишь тогда Гельмут одобрительно рыкнул горлом и приподнял ее в воздух, слегка оторвав подошвы ее домашних туфель от пола. Ступая несколько нетерпеливо, он пронес Адалинду через свои владения, зарываясь носом в ее волосы и шею, и дверь спальни захлопнулась перед носом вездесущего Цицерона, прежде чем тот умудрился протолкнуть свое длинное туловище в святая святых.

Как она теперь любит? Что изменилось за три года, кроме ее привычных хобби? Гельмут гладко и сильно потянул подол халата, и тот поддался так легко, как будто был рыхлым, и он мог окунуть в него руку. «Я покажу тебе живопись, я покажу тебе искусство». Барон действительно что-то рисовал – поцелуями на груди и в ложбинке шеи, где ощущался томный стон, возвещающий об окончательном согласии, звуча музыкой для его ушей. И Гельмут дал свободу и этому стону, и себе самому.

Отредактировано Helmut Verlage (12-06-2016 01:28:24)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Анонс "Mozart" » Ich hol mir was mir gehort heut Nacht