Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » So we can swim forever


So we can swim forever

Сообщений 31 страница 36 из 36

31

Едва не подавившись воздухом от настолько откровенной провокации со стороны поляка, юноша пару раз бессмысленно открыл и закрыл рот, чувствуя, как краска заливает лицо и уши. Как же ему хотелось сейчас накинуться на него и стереть такую наглую, пошлую ухмылку с этих губ! Достойный ответ не успел сформироваться в хаотичном потоке мыслей, Томас проверил, высохла ли одежда и теперь уже лицо его было задумчивым и печальным. Он говорит об отце, о мачехе, о Марле, и сердце художника сжимается от боли, от печали за дорогого человека.
Он пристально всмотрелся в лицо поляка и, чуть помешкав, все-таки решился что-то предпринять. Он отрицательно качает головой и, упрямо сдвинув брови, тянется к нему, а затем обхватывает ладонями такое знакомое лицо и проводит большими пальцами по вискам, разглаживая морщинки от навеянной воспоминаниями грусти.
- Не все так легко оставить позади, я знаю... - неловко начинает он, но взгляда не отводит. - Но время лечит. Рано или поздно, эта боль уйдет. А пока что нам остается только радоваться мелочам, верно?
От смущения его улыбка немного кривовата, но все так же солнечна и тепла.
За время их с Дейвисом знакомства мальчик понял, что нет лучшего способа смахнуть осадок мрачных мыслей, как переключиться на что-то легкое, на что-то несерьезное. Только дурачась они забывали о том, что сжимало внутренности в ком, стоило только дать слабину. К тому же, один вопрос все еще оставался на повестке дня!
- Значит, не собираешься покушаться на мою невинность? Вот как? Я недостаточно хорош для тебя? - не желая оставаться в долгу, хитро улыбнулся Цвейг.
Тихий, писклявый голос здравого смысла верещал о том, что на этом можно остановиться и не вести сомнительную игру дальше, но этот экипаж уже было не остановить.
- Смотри, как бы потом локти кусать не пришлось, - журчащим, словно ручей, голосом промурлыкал юноша и, в качестве контрольного, чуть прикусил нижнюю губу.
Какой черт его дернул? Кто бы знал. Однако в голове у Сильвана в это время бегали толпами его маленькие копии, выкрикивая что-то нечленораздельное. И что это только что было? Это он сейчас сказал Томасу? Он?!

Отредактировано Silvan Zweig (19-05-2016 17:30:23)

+1

32

Ладони лесного божества холодные, но Янушу приятно это прикосновение. Если он не боится прикасаться к нему, если он хочет утешить его печаль, значит, он верит. Значит, Сильван играет по правилам этой чудной, выдуманной игры, так сильно похожей на реальную жизнь.
Улыбка Сильвана передается и Томасу. Ровно до следующих слов Сильвана она держится на его губах, хотя грусть не уходит окончательно, оседает пылью во взгляде. Он приоткрывает губы, желая что-то сказать, но слова застревают в горле. На шее сжимаются пальцы смущения, к щекам приливает кровь. Должно быть, лесное божество чувствует этот пожар под кожей.
Взгляд скользнул на нижнюю губу, прикушенную. Слишком слабо кусаешь, мой милый мальчик. Нужно сильнее, нужно до крови. Тогда это будет сексуально.
- И ты оставишь это безнаказанным? Давай, ударь в ответ! – хихикает Марла. Томас Дейвис усмехается, поборов смущение. Януш усмехается, поборов удивление. Это одна из немногих приятных неожиданностей.
- Ох, Сильван, не пойми меня неправильно, - он касается носом ладони лесного божества, лукаво глянув ему в глаза. Затем наклоняется ближе, почти что к самой шее. – Просто не думаю, что ты еще готов к моей звериной страсти. Морально.
Он выдыхает, чуть прикрыв глаза. Это часть шутки, да, пока можно ненадолго отпустить поводья. Януш чуть отстраняется, показательно неспешно облизнув губы. Это часть шутки, да, но в каждой шутке есть доля правды.
Но Томас Дейвис смеется, не выдержав, сразу стирается это хищное выражение. Он отстраняется дальше, на щеках едва заметен румянец смущения.
- Ты ведь не видел шрамы на моей спине, - добавляет он игриво, со смехом. – Они все от любовниц и любовников. Вот такой я зверь.
Теперь нет грусти. Вся она стерта этой невинной шалостью, этой невинной игрой.
Рано или поздно, мое лесное божество, это будет не только игра. И, когда ты вот так возьмешь мое лицо в свои ладони, я покажу тебе, как надо кусать губы. Покажу, что при этом надо испытывать, какую степень боли. Покажу, какой вкус у крови, какой вкус у животного, первобытного желания. Ты ведь этого на самом деле хочешь, да, лесное божество?

+1

33

You get me closer to God

В его голосе теперь нет места для печали и горечи, это значит, победа? Однако кое-что художник не учел.
Бархатистый голос за несколько мгновений вывернул его душу наизнанку, заставляя удивленно захлебнуться вдохом. Поляк касается его ладони носом и настолько невинное, казалось бы, действие, внезапно кажется удушающе-откровенным, а от взгляда все внутри скручивается в горячий узел. Томас склоняется над ним и слова горячим дыханием впечатываются в молочную кожу шеи, там же, где бешено бьется подскочившее к самому горлу сердце. Он выдыхает и по телу юноши проходится невыносимо сладкая дрожь, а узел стягивается крепче. Он отстраняется и вызывающе пошло проходится языком по губам. Невольный шумный выдох вырывается из груди художника, но Дейвис отстраняется и во взгляде его пляшут веселые огоньки, вытеснив обжигающее пламя желания.
Томас смеется, по-дружески дразнит, игриво щурится, но ответная улыбка не наползает сама собой на ошарашенное, разморенное жаром лицо серба, покрасневшее, кажется, до насыщенно-помидорного цвета. Юное, не привыкшее к подобным потрясениям тело не выдержало давления и сдалось под напором природы. Стоило ли говорить, что сейчас Цвейгу как никогда хотелось родиться женщиной? Сжавшись в тугую пружину, юноша встрепенулся и все-таки выдавил из себя пару нервных смешков, поддержав веселье друга, но тут же потянулся к вещам, нервно осматриваясь по сторонам.
- Ха-ха, д-даа... - протянул Сильван и зацепился взглядом за ближайший раскидистый куст. - Я-я... Отойду на минутку, ладно? Я сейчас!
Голос позорно сорвался, но серб, не обращая на это внимания, молниеносно схватил свои вещи и с такой же скоростью шмыгнул в своеобразное убежище.
Ну не позорище ли? В такой момент! В таком виде! Подавив рвущийся наружу вой отчаянья, юноша схватился за собственные волосы и беззвучно выругался на сербском, затем начал спешно одеваться, пытаясь не обращать внимания на досадное неудобство.
Быстро одевшись, он практически вывалился из кустов, с листьями и веточками в волосах. Благо, одежда была достаточно свободной, но во избежание дальнейшего позора, художник замотался в слои ткани.
- Н-ну что, д-домой? - запинаясь пролепетал он, нервно сминая рукава рубашки и кидая на Дейвиса смущенные взгляды, сразу же отводя их в произвольную сторону. Проклятый яркий румянец не исчезал с лица и ушей, а руки все еще сильно дрожали.

Отредактировано Silvan Zweig (19-05-2016 20:18:59)

+1

34

Отчего же ты не смеешься, лесное божество? Отчего ты так покраснел? Отчего так сжался? Твое тело тебе непокорно? Бедный мальчик.
- Сильван?..
Томас Дейвис искренне растерян. Он не понимает, почему смех Сильвана такой напряженный, почему мальчишка стремится скрыться в ближайших кустах.  Лишь затем, медленно, до него доходит. Он зажимает рот рукой, осознав всю неловкость положения, краснеет чуть ли не до самых кончиков ушей. Януш зажимает рот рукой, чтобы не расхохотаться вслух.
Он бы мог сейчас подняться, пройти к кустам. Вытянуть лесное божество из его убежища и прижать к дереву. Ободрать ему все лопатки о жесткую кору дуба. «Помочь». Но еще слишком рано, еще не время. Еще нужно подождать. «Терпение – сокровище настоящего охотника». Разве не его собственные слова?
И Януш ждет, Януш сдерживает смех, хотя это так сложно сейчас. Лесное божество в своем нелепом смущении, в этой детской, невинной реакции, удивительно мил. Настолько мил, что хочется всю его милость втоптать в грязь, сорвать цветы невинности и вместо них вырастить колючую розу разврата.
Томас Дейвис одевается тоже. Одежда уже высохла за время их разговора. Как раз вовремя, чтобы закончить на такой ноте.
Видишь, мой милый мальчик? Ты уже чувствуешь себя беспомощным. Ты беспомощен перед реакциями собственного тела. И это – только начало. Твое тело может предать тебя еще больше. Я покажу тебе это в следующий раз, когда ты потеряешь бдительность или затеешь опасную игру.
- С тобой любая игра опасна, Виктор, - усмехается Марла. Она растворяется в шорохе кустов, когда Сильван выходит, забавно укутанный в одежду в этот теплый летний день.
Томас Дейвис смотрит на Сильвана с неуверенностью и смущением, но не отводит взгляда. Протягивает руку, убирает из волос листик и веточку. Делает это так осторожно, будто боится причинить боль или сделать все еще хуже, но не может противиться желанию проявить подобную заботу.
- Да, пойдем, - кивает он и пытается улыбнуться. Он даже не знает, что сказать, когда они идут обратно через лес. Он старается говорить о том, какая хорошая сегодня погода. Старается рассказывать Сильвану истории из мифологии. Но смущение мешает, смущение проскальзывает в жестах и взглядах, хотя к концу их прогулки Томас уже почти с ним справляется.

+1

35

Взгляд юноши мечется сумасшедшей птицей, и когда Дейвис протягивает руку, аккуратно убирает из его волос последствия возни в зарослях, Сильван едва заметно вздрагивает, натыкаясь на заботливый взгляд юноши и краснея еще гуще, хотя казалось бы, куда уж дальше. Томас смущен и до художника запоздало доходит мысль: он знает, он все понял. Да и было бы странно, если бы не понял, однако даже такое оправдание не помогает молодому человеку успокоить вновь встревоженное сердце, унять огонь на лице.
Они неспешно возвращаются, и Цвейгу хочется бежать сломя голову, убежать от смущения, от собственного позора, но вместе с тем крохотная его часть хочет продлить этот момент насколько это вообще возможно. Непринужденной беседы, при всех стараниях Томаса, не выходит. Сконфуженные, нервные ответы художника и еще более нелепые попытки самому найти тему для разговора только сгущают и без того плотную дымку неловкости, и вскоре он замолкает.
Дорога домой, солнечная и яркая, не ослабляет жара, не успокаивает бурлящую кровь. Сильван комкает в руках подол камзола, комкает рукава,  кусает губы и рваными движениями поправляет волосы, словно беспокойный зверек. Когда они доходят до колокольни, улицы уже пересекают розовые лучи заката, отражаясь алыми бликами в окнах. Подавив смущение, художник останавливается у скрытого от посторонних глаз входа в его убежище и оборачивается, тепло, нежно, но отчасти отчаянно улыбаясь.
- Спасибо, что проводил, - тихо начинает он и находит в себе силы не отводить взгляд. - И спасибо за этот день.
Все слова, все что хотелось сказать лишь минуту назад, растворяется в сознании, заставляя юношу замолчать, все так же сверля Дейвиса серьезным взглядом. В закатных лучах сложно разобрать, горят ли его щеки все так же ярко. Глубоко вдохнув, он все же делает несмелый шаг вперед, а затем еще один, обвивая руками шею поляка и крепко обнимая.
- Ты сегодня вырвал меня из рук смерти, а я так и не поблагодарил тебя, - сдавленно шепчет он на ухо другу. - Спасибо... Хоть мне и кажется, что слов недостаточно. В древних легендах говорится о том, что если кто-то спас твою жизнь - она отныне принадлежит твоему спасителю. Я думаю, они правдивы, эти легенды.
Голос художника прозрачен и сух, словно изъеденный временем лист пергамента, на котором писались эти сказания. Он отстраняется, отведя взгляд в сторону, а затем разворачивается и отходит к потайному ходу, отодвигая доски в сторону. Помешкав секунду, он оборачивается и на лице его лишь тень улыбки.
- Хорошей ночи, мой друг, - тихо произносит он и исчезает в темноте колокольни.

+1

36

Януш думает: бедный маленький зверек сейчас спрячется в свою норку и будет удовлетворять себя, фантазируя о лучшем друге. Он скажет скомканное «пока», криво и натянуто улыбнется напоследок и скроется. Будет ругать себя, свое тело, ощущать себя отвратительным, омерзительным, беспомощным. И ему будет казаться, что призрак сегодняшнего дня висит над ними, как лезвие гильотины. До того момента, когда Януш не превратит этот мираж в реальность.
Но неожиданности, неожиданности сегодня везде. Лесное божество не перестает его удивлять. Лесное божество действительно не так беспомощно, и это в нем привлекает. Януш смотрит ему прямо в глаза. Улыбается нежной и заботливой, искренней улыбкой Томаса. Но он ничего не говорит. В опустившемся на них молчании слышно, как кричит солнце, утопая в линии горизонта.
А затем – объятия. Томас теряется от неожиданности. Но затем обнимает Сильвана в ответ, так же крепко, как будто прямо в эту секунду показывает Танату, что эти объятия не расцепятся перед лицом любой опасности.
Слова. Януш чувствует, как Марла кончиками пальцев взбегает по его затылку. Щекотное ощущение. Мурашки. Даже возбуждение. Все еще невинный в своем пороке, в своих чувствах. Януш с трудом сдерживается от того, чтобы не вжать Сильвана в стену часовни. Чтобы превратить мираж в реальность. Чтобы опустить на чужую шею лезвие гильотины – горячие губы и пальцы. Но он сдерживается. Он слушает это признание, внимательно и не перебивая. Он не говорит ничего, но взгляд его говорит о многом.
Ему даже не хочется разжимать объятия. Не хочется выпускать из своей пасти шею прекрасной лани. Но ему еще хочется поиграть.
- Доброй ночи, Сильван, - отзывается он, и слова его летят вслед, в маленькую худую спину художника. Почти что как лезвия предательских ножей, но с нежностью любовника. Януш усмехается сам себе. Януш прикладывает руку к груди, чувствуя, как под ладонью бушует пламень, уничтожающий плоть изнутри.
В одном ты прав: твоя жизнь теперь принадлежит мне. Она тебе никогда и не принадлежала, с тех самых пор, как мы впервые встретились. Забавно, что ты сам это теперь осознаешь. Сладких снов, мое лесное божество.

Отредактировано Janusz Orlowski (21-05-2016 14:34:31)

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » So we can swim forever