Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » You know my name


You know my name

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

http://s9.uploads.ru/s7bh2.jpg
http://s0.uploads.ru/8Rb3u.jpg

● Название эпизода: You know my name
● Место и время действия: 15 февраля 1787 года, Вена.
● Участники: Antonio Salieri & Loreen
● Синопсис: Вена – не такой уж и большой город, так что их новая встреча просто не могла не произойти. Удастся ли Лорин вновь обобрать до нитки маэстро Сальери? Или на этот раз удача улыбнется придворному композитору, и он поймает воришку за руку?

Отредактировано Loreen (06-04-2016 19:36:25)

0

2

Кажется, жизнь постепенно начала налаживаться. Семья, работа, ежедневная рутина... Вырваться из всего этого было сложно, однако вернуться обратно оказалось достаточно легко. Как будто все в этих сферах только и ждало его - с такой готовностью Сальери встретили музыкальные дела, ожидавшие его внимания, с такой легкостью знакомые и друзья приняли его в привычный круг, стараясь не напоминать о прошедшем годе. И Терезия... Господи, она ждет ребенка. Словно само провидение дает ему источник сил - живи, Антонио, живи, и пусть главная мечта твоей жизни оказалась пустым пшиком, есть еще столь многое, чтобы держаться. Семья. Работа. Уважение друзей и коллег. Вся музыкальная Вена у твоих ног. Чего тебе не хватает? Сделай вид, что у тебя внутри что-то есть, и со временем оно зарастет новыми мечтами, надеждами и событиями.
Сальери и сам старался не вспоминать то, что творилось с ним менее полугода назад. Безумие, падение на самое дно, бесконечно терзающая зависть... Ни к чему об этом думать, ни к чему это бередить. С ним рядом лучшая из женщин, простившая ему предательство, и за нее, как за якорь, он цепляется день за днем - за нее, за ее любовь и за то удивительное чудо, что растет у нее внутри. А гуляющий во внутренней пустоте душный пепел можно время от времени заливать вином, чтобы не чувствовать ее гулкое эхо...
И все-таки он возрождался. Будто достигнув самого дна, упав быстро и стремительно, теперь он медленно и устало брел вверх, к обычной нормальной жизни, если только она возможна для него полноценно. Все наладится. Все уже налаживается. А Моцарт... что ж. Он гений, каким Сальери никогда не стать. С этим ощущением нужно просто свыкнуться и жить так же, как вернувшиеся с войны солдаты живут без руки или без ног, находя удовольствие в чем-то ином и стараясь не строить свою жизнь исключительно вокруг увечья. Могут они - сможет и он.
Придворный композитор Антонио Сальери почти научился смиряться.

На венскую ярмарку в преддверии весны он решил отправиться, чтобы выбрать Терезии подарок. Не дорогие украшения, которых у нее было более, чем достаточно, не статусную безделушку в дом, не венецианскую маску или наряд, а что-то попроще, но для души. Как, например, музыкальная шкатулка или какая-нибудь симпатичная фарфоровая куколка в ее коллекцию. Ярмарка, где продавцов было едва ли не больше, чем покупателей, предоставляла тот самый широкий выбор, которого хотелось сейчас Сальери - от весьма посредственных претензий на что-то годное до вполне неплохих вещиц, созданных талантливыми мастерами. Жизнь во всем ее разнообразии, мир во всем его разнообразии - надо себе напомнить, что и без него, опустошенного, все остальное продолжает существовать день за днем. Вот только зима...
Кутаясь в плащ, Сальери продвигался в хаотичном потоке людей. Останавливаясь то у одного лотка торговца, то у другого, он бегло осматривал товар, иногда задавал короткие вопросы или вертел в руках предлагаемые безделицы, пытаясь обнаружить в мешке гороха жемчужину, ради которой и появился на ярмарке. Ненавидимый им холод неприятно щипал его за руки и щеки, хотя здесь, среди людей, не ощущалось ветра. Но все же он был рад, что заставил себя выбраться на площадь, полную совершенно разнообразного народа - от нищих до дворян, точно так же, как и он, искавших в разнообразии товаров нечто необычное или же просто решивших прогуляться в погожий ярмарочный день на городской площади. Лишь бы только еще найти что-нибудь подходящее...

+1

3

Зима в этом году была долгой. По крайней мере, для нее.
Лорин стояла у одного из особняков и, прислонившись плечом к стене, издали смотрела на ярмарку. Отсюда она напоминала большой разноцветный калейдоскоп – люди – продавцы и покупатели самых разных сословий говорили, кажется, все одновременно, шутили, смеялись, торговались или беззлобно переругивались, споря из-за какой-нибудь мелочи. В воздухе витали аппетитные ароматы жареного мяса, копченостей и разнообразных сладостей. А уж сколько там было товаров – на любой вкус и цвет. Никому сегодня не суждено уйти без покупки! Только Лорин пришла сюда совсем не за этим.
Три года назад ее жизнь круто изменилась, и из уличной танцовщицы с сомнительным прошлым Лорин стала добропорядочной супругой доктора Фрая. Их путь навстречу друг к другу, а потом к алтарю был тернист и сложен для обоих. Они видели мир по-разному, и поначалу каждый тянул одеяло на себя. Маттиас хотел сделать из жены приличную молодую леди. Лорин считала, что он пытается посадить ее в золотую клетку, и отчаянно бунтовала. Ссоры, порой, вспыхивали, точно пожар, и приводили к тому, что Лорин сбегала из дома, вновь переодеваясь уличной танцовщицей. Все это, однако, не мешало ей со всей горячностью любить своего мужа и дружить с его сыном. На роль матери Макса она не претендовала, а близким другом стать ему смогла довольно быстро.
Нынешний побег из дома был для нее очередной нотой протеста – Маттиас отказался идти с ней на ярмарку, сославшись на неотложные дела, а одну отпускать не пожелал. Побоялся, видимо, что она снова примется за старое – танцы с бубном, мелкое воровство, что для леди в высшей степени недостойно и, конечно, бросит тень на всю ее семью.
Морозец пощипывал ее нос и щеки, но Лорин почти не чувствовала этого. Она вся мысленно была там, на ярмарке, в самой ее гуще, в толчее. Не смотря на то, что у нее теперь есть самая настоящая семья, где ее ждали и любили, отказаться от прежней жизни оказалось непросто. Тем более, ее поняли не все. Питер, узнав, что Лорин выходит замуж за доктора Фрая, перестал общаться с ней. Он считал, что она предала их. Пусть так. Для всех хорошей не будешь.
- Эй, Ло! Какие люди! – Рядом нарисовался Олли. – Почему ты здесь, а не на ярмарке? Там весело!
Лорин улыбнулась старому другу. Он прав, нужно идти, раз уж пришла.
- Идем!
И они погрузились в ярмарочную какофонию звуков. Лорин лавировала между торговых рядов, то и дело ловко уворачиваясь от идущих навстречу жителей Вены. За три года брака она привыкла к мысли, что теперь можно купить все, что хочется, совершенно законно, не воруя. Темные времена, когда она выживала, как умела, и радовалась каждому куску хлеба, прошли.
- А, помнишь, как мы вместе чистили карманы богатеев? – Спросил Олли, он уже где-то добыл горсть орехов и увлеченно их грыз.
- Конечно, помню. – Кивнула Лорин, не чувствуя подвоха. - Я могла так залезть в чужой карман, что человек даже не чувствовал ничего.
- Могла? А сейчас, значит, не можешь? – Прищурился Олли.
- Я… - Лорин замолчала, понимая, что, кажется, попала.
- Докажи, что можешь! Или слабо?
«Черты бы тебя побрал, Олли! Зачем ты так со мной?».
- Кого? – Коротко спросила она.
- Вон того мужчину в плаще, что стоит у торгового лотка к нам спиной.
Лорин оглянулась, присматриваясь к жертве. Человек как человек. Не бедный, судя по всему. А она одета в свои старые тряпки, как уличная танцовщица. Так что ничем не рискует, и своего доктора не подставит. Да она вообще не рискует, потому что воровать кошельки умеет прекрасно, и ничего дурного не случится.
- Хорошо. – Кивнула девушка и смешалась с толпой, постепенно приближаясь к мужчине. Он уже был в шаге от нее, когда Лорин, безошибочно определяя, где у него кошель, протянула руку, чтобы избавить его от денег и, тем самым, доказать Олли, наблюдавшему со стороны, что прежних навыков она не утратила.

Отредактировано Loreen (15-04-2016 19:38:19)

+1

4

Холодно, и все равно было холодно. Особенно вот так стоять возле лотка, разглядывая очередную фарфоровую безделушку. И ведь вроде бы решил уже приобрести - куколка была прелестна, хотя краска кое-где потускнела и обтерлась, но долго ли восстановить эту красоту? - однако некстати припомнившийся демон-шут словно бы незримо придержал его руку, уже было потянувшуюся к кошельку. А ну как и в этой красотуле с пшеничной косой дремлет безуминка? Нет, лучше подарить Терезии шкатулку. Все-таки шкатулку. Однако почти все, что ему попались до этого момента, играли музыку Моцарта, снова заставляя его обращать внимание на фарфор вопреки неприятному опасению натолкнуться вновь на не совсем обычную фигурку взамен той, что была разбита полгода назад. Сложное решение и... холодно.
Пожалуй, именно холод и уберег кошелек Сальери. В тот момент, когда любой человек, терпимо относящийся к зиме, продолжал бы мучительно раздумывать и выискивать в лице и позе фарфоровой девицы скрытую злобность, которая в ныне размолотой в крошево на какой-то из свалок фигурке клоуна читалась достаточно легко, итальянец сделал быстрое движение рукой, стремясь лучше запахнуться в плащ... и неожиданно для себя натолкнулся на чье-то тонкое запястье. Действуя только на инстинкте самосохранения, Сальери перехватил его, с силой стиснув пальцы в черных дорогих перчатках и конкретно и однозначно пресекая действия руки, оказавшейся в тревожащей близости от него, и лишь потом поднял глаза.
Девица в лохмотьях, вот так так. То, что он где-то ее уже видел, промелькнуло смутным ощущением и пропало, потонув в надвигающейся волне неудовольствия. Обокрасть его хотела, значит? Не просто же так ее рука оказалась там, где оказаться не должна была, прямо рядом с кошельком.
Взгляд Сальери налился чем-то неприятным, темным, чему с готовностью уступала место растерянность, с которой он поначалу обернулся к девушке. Он, разумеется, не обеднел бы от потерянной суммы (разве что Терезии не смог бы купить подарок), но сам факт того, что кто-то считает себя вправе присваивать принадлежащее ему и бесцеремонно почти касаться его, вторгаясь в его личное пространство, пока он отвлекся на осмотр безделушек, виделся донельзя неприятным.

- Охотница до чужих кошельков?  - тихо произнес Сальери, еще сильнее сжимая запястье неудачливой воровки - наверное, ей было больно, но в данный момент его это нисколько не заботило. Не он протянул руку к чужим деньгам, не ему нужно переоценивать последствия и беспокоиться. - Прогуляемся до жандармов, фройляйн?
Вокруг продолжали сновать люди, и Антонио великолепно осознавал, что достаточно ему повысить голос, как он привлечет достаточно внимания, чтобы девушке уже не удалось уйти безнаказанной. И понимал в то же время, что едва он ослабит хватку, как воровка растворится в толпе, поглощенная равнодушием других людей, и нагнать он ее уже не сумеет.
Нельзя сказать, чтобы придворный композитор был чрезмерно злым или жадным человеком. Возможно, попадись ему эта девушка в качестве нищенки, выпрашивающей милостыню, он бы подал ей несколько монет. Но когда она беспринципно и нагло пытается завладеть его деньгами, практикуя профессию еще более древнюю, нежели гетеры, хоть как-то отрабатывающие свой хлеб, казалось ему верхом неприличия и мерзости. Хотя, разумеется, с его пояса она сняла бы куда больший куш, нежели та жалкая подачка, которую она получила бы от него попрошайничеством.

+1

5

Ей казалось, что сделать это будет очень просто. Как всегда. Она же проделывала это множество раз, и никогда не попадалась, чтобы кто-то поймал ее за руку, как последнюю воровку. Да что тут хитрого-то, в самом деле? Протянула руку в чужой карман или к поясу, осторожно подцепила кошелек, осторожно же вытащила его, спрятала в свой рукав и все! Сытный ужин, новая цветная косынка или пара медных звонких браслетов на запястье обеспечены. Так она привыкла жить с детства, и особых угрызений совести после подобных вылазок не испытывала. У бедняков Лорин денег никогда не воровала. А от богачей не убудет. У них и так все есть, и слово «нужда» им не знакомо. В отличие от Лорин и ее друзей, которые не понаслышке знали о том, как голодать или замерзать где-нибудь в подворотне, кутаясь в жалкие лохмотья – все, что остается от одежды, когда носишь ее не снимая, потому что другой просто нет. Танцы на площади – это, конечно, хорошо, но ими одними не прокормишься.
Когда она вышла замуж за Маттиаса, об отчаянной бедности можно было забыть. Но отвыкнуть от прежней жизни оказалось непросто. Лорин поначалу быстро и жадно съедала всю еду, до последней крошки, пытаясь умыкнуть с кухни пару кусков хлеба «про запас». Доктор не раз находил под подушкой в их постели припрятанное «на черный день» печенье. А по ночам она нередко просыпалась от собственного крика, когда ей снился очередной кошмар, как она удирает от жандармов и их здоровенных, злобных псов. Хорошо, что доктор Фрай был не только умным человеком, но и терпеливым. Он знал, что исцелить Лорин может лишь время. И ругался только тогда, когда его жена, вместо того, чтобы учиться манерам настоящей леди, норовила улизнуть из дома, чтобы снова окунуться в свою прежнюю жизнь. Нет, конечно, ничего противозаконного она во время таких самовольных прогулок не делала, но если бы друзья и знакомые доктора Фрая увидели его жену, танцующей на площади или идущей с оравой маленьких оборванцев, почтенное общество этого точно не оценило бы и не поняло. Именно поэтому Лорин всегда была очень осторожна.
До сегодняшнего дня.
Когда холодные мужские пальцы сомкнулись на ее руке, девушка даже не сразу поняла, что произошло. Ее друзья считали Лорин удачливой в воровском деле, из всевозможных переделок она каким-то чудом выкручивалась. А тут… То ли удача от нее отвернулась, то ли она потеряла былую сноровку, то ли человек оказался более прозорливым и ловким, чем она. «Как такое могло случиться?». Это была ее первая мысль. «Что скажет Маттиас?» - вторая. Ее «жертва» что-то говорила, но Лорин от ужаса и осознания собственной беспомощности заложило уши. «Прогуляемся до жандармов…», - уловило помутившееся сознание, и девушке стало еще страшнее. Она заметила, как из поля зрения куда-то исчез Олли. Вот молодец! Подставил ее и смылся. А еще друг!
Надо делать что-то. Не должна она попасть в лапы жандармов. Это будет катастрофа.
- Герр, не надо! Прошу вас! – Пискнула девушка, свободной рукой пытаясь разомкнуть пальцы, крепко ее удерживающие. Первое, что пришло в ее шальную голову – извернуться и лягнуть мужчину ногой в колено. От боли он, скорее всего, ослабит хватку, и она сможет выскользнуть и удрать. Так она и сделала. Точнее, резко развернулась, в какой-то момент оказываясь со своим «злым гением» лицом к лицу. Но нанести удар не успела. Так и замерла с приоткрытым ртом.
Трактир. Одиноко напивающийся мужчина, знающий о музыке такие вещи, что ей и не снились. Композитор! Один за другим память услужливо подбрасывала ей образы, обрывки фраз. «Это же… Черный Человек!». Тот самый, которого она потом домой отправила, так и не успев толком ограбить.
- Эй! – Лорин изо всех сил уперлась, когда мужчина попытался отвести ее к жандармам. – Ээээй, господин! Погодите! Да погодите же! – Сил у нее все-таки не хватило, и она почти бежала за ним, не в силах подстроиться под широкий шаг. – Это я! Ну, вспомните! Вы еще в трактире мне как-то заливали про то, что я буду новой жемчужиной Бургтеатра. Лорентиной… этой… прости Господи… Линнетти! Уф.

+1

6

То, что у него едва не украли деньги, было донельзя неприятно, но еще более неприятной была мысль о том, что чьи-то чужие руки оказываются так близко от него, а он об этом даже не подозревает. Вторжение в личное пространство представлялось Сальери едва ли не большим преступлением, чем обычное воровство. Его чуть не передернуло, и он, не тратя времени даром, устремился прочь из толпы, все еще сжимая запястье девушки - где-то там, возле ярмарки, он не так давно видел жандармов. Передать любительницу легкой наживы в их руки, и дело с концом. У них-то найдется управа на подобное, не она первая, не она последняя. А вот то, что молодые девчонки не знают других способов заработать, кроме как обирать честных граждан - уж точно не его дело. Мир... великолепно крутится и без участия Антонио Сальери - это он за прокатившийся по нему тяжелым колесом год усвоил прекрасно.
Она что-то говорила, вырывалась, однако все ее оправдания и мольбы сейчас были бесполезны. Сдать девицу органам правопорядка и... продолжить искать подарок? Наверное, все-таки нет. Дурная это была идея, лучше купить Терезии что-нибудь подороже и более эффектное, нежели фигурку или шкатулку с лотка уличного торговца. Да и холодно, черт возьми. Никогда, наверное, не привыкнет он к этой зиме... а ведь это только Австрия. Что творится севернее - ему и думать не хочется. Как там только люди живут?
Щебет уличной воровки прорвался в тяжелые мысли против его воли и заставил прислушаться - машинально, без особого желания. Однако ее слова неожиданно заставили Сальери сбавить шаг. Какие-то пьяные разговоры в трактире для него не имели особого значения - сколько подобных эпизодов минуло за прошлый год! - однако имя... Имя, что произнесла девушка. Оно врезалось в память и моментально воскресило перед его мысленным взором саму ситуацию. Вино, вино, чертово вино, которым невозможно утолить ни жажду совершенства, ни боль от невозможности его достигнуть. И кто-то поет, а потом слушает. И эти звезды, усыпавшие ночное небо. И ее теплое тело, прижатое им к стене трактира. И... Да, имя он помнил. Наверное, потому, что сам же его и придумал.

Когда Сальери снова взглянул на ту, что пыталась его ограбить, в глазах его скользнул туман растерянности, сглаживая праведный гнев, а потом появилась ясность узнавания. Надо же, а лица-то ее он почти и не помнит. Только облик - смугловатая, тоненькая, с копной темных волос. И имя ее, которым она назвалась, не помнит тоже. Лишь выдуманное, претенциозное, похожее на крашеное перьевое боа из какой-нибудь постановки в Бургтеатре, такое же вычурно-яркое, бросающее вызов и ненастоящее.
Он сбавил шаг и почти сразу же остановился, внимательно всматриваясь в свою нежданную визави.
- Лорентина... - все та же мрачная тяжесть, с которой он пообещал сдать ее жандармам, теперь смягчилась и мешалась с каким-то подобием насмешки - впрочем, не очевидной и никак не проливающей свет на то, была она адресована ей, пойманной за руку, ему, столкнувшемуся с прямым напоминанием о недавнем разрушающем прошлом, или же им обоим, снова встретившимся лицом к лицу. - Неожиданно. Значит, промышляешь воровством? Песни в трактире оказались не слишком доходным делом?
Сальери не сводил с нее глаз, раздумывая, как поступить. Что-то еще касательно этой девушки настойчиво стучалось в завешенную вуалью забвения память, но он пока не понял, что именно. И, несмотря на более мягкий тон голоса, отпускать ее не собирался, все так же сжимая запястье.

+2

7

Мда, а случай-то тяжелее, чем она думала.
Лорин почему-то была уверена, что он сменит гнев на милость, как только узнает ее. Тогда, в трактире, сквозь алкогольный туман она увидела человека неплохого, но глубоко страдающего, пытающегося заглушить свою боль дешевым вином. Залить ее. Утопить. Наверное, поэтому он напился так, что едва держался на ногах.
При дневном свете он произвел совсем другое впечатление. Впрочем, может, за это время в его жизни изменилось что-то. Терзавшие его демоны уснули на время. Во всяком случае, вид у него был как у типичного, хорошо обеспеченного гражданина Вены.
Неужели она ошиблась на его счет?
Эх, нужно было не жалеть, бросить его тогда там, а денежки себе забрать! Купила бы себе новые туфли! Все польза какая-то. А теперь он сдаст ее жандармам, об этом узнает Маттиас и выгонит ее из дома. Ее муж терпелив, но и его терпению рано или поздно придет конец. А это далеко не первая ее дерзкая выходка и не первый побег из дома. «Нельзя этого допустить. Просто нельзя».
Только что делать? Ну, не рассказывать же ему, в самом деле, всю правду. И про ту первую их первую встречу, и про нынешнюю. Или хотя бы попытаться убедить его, что она уже давно не промышляет воровством, а это было просто показательное выступление, на спор. Воззвать к его разуму, состраданию. К человечности, наконец.
Но в Лорин будто бес вселился.
- А я всегда воровала, герр! – Беззаботно отозвалась она, едва поспевая за мужчиной. – С самого детства. И когда танцевала на площади, и когда пела в трактире. Надо же как-то концы с концами сводить.
Да, вот так. Пусть знает. И испытывает к ней отвращение, точно к уличной крысе. Все эти благородные господа примерно такого мнения о тех, кто хоть чем-то отличается от них.
- Вы вот мне в прошлый раз пообещали большое будущее певицы, наговорили всякого про итно… интонирование! А сами исчезли! Надо было тогда еще вас ограбить! За то, что к стене меня прижимали и дышали в лицо перегаром! Как же я так сплоховала-то, а? Дава-а-а-айте, ведите меня к жандармам!
Лорин сама не заметила, как увлеклась и вошла в раж. Лучшая защита – нападение, этому ее научила жизнь на улице. Никогда не унижайся перед тем, кто сильнее тебя.
- Тогда в трактире я думала, вы – другой! А вы… Все вы, знатные господа, одинаковые! – Припечатала она напоследок «черного человека», словно желая еще больше его обозлить и настроить против себя.
«Ло, что же ты делаешь?».
Терять уже нечего. А слова эти так и горели на губах. Тем более, ему все равно плевать на ее болтовню. Вон уже и жандармов видно впереди, еще несколько лотков ярмарочных осталось пройти, и он сдаст ее им с рук на руки, как воровку. Никогда в жизни ей не было так стыдно осознавать это, как сейчас. Она не воровала с тех самых пор, как вышла замуж за Маттиаса. И, казалось, навсегда рассталась с прошлым. А оно все равно настигало ее, точно большой снежный ком, подминая под себя, безжалостно уничтожая ростки новой жизни.
В эти минуты отчаяния Лорин вдруг задумалась – правильно ли она сделала, что связала свою жизнь с доктором Фраем, этим добрым, глубоко порядочным  человеком? Она никогда не сможет стать ему достойной женой и хорошо воспитать его маленького сына.
Не все ли равно теперь?
Жандармы так близко, что даже врезать ее «злому гению» в колено и удрать, как она хотела поначалу, уже вряд ли получится. Догонят, и все будет еще только хуже. Остается лишь ждать, когда «черный человек» сдаст ее стражам порядка и думать, что делать, чтобы избежать более серьезных неприятностей, чем эта неожиданная встреча на ярмарке.

Отредактировано Loreen (27-04-2016 00:42:52)

+1

8

А другой ли он?..
Сальери остановился, наткнувшись взглядом на одного из жандармов - тот как раз повернулся в их сторону и чуть нахмурился. Даже на расстоянии было заметно, что он, как хорошо выдрессированный пес, готов к исполнению своих обязанностей. А представительный мужчина, сжимающий запястье девушки в каком-то тряпье, как раз подходил под этот самый "непорядок", с которым ему предстояло бороться. Кажется, он даже сделал шаг им навстречу, когда Сальери сделал крутой поворот и утянул Лорентину в небольшой проход между торговыми столами. А спустя еще недолгое время они оказались напротив небольшого трактира вроде того, в котором встретились в прошлый раз. Пару месяцев назад Сальери зарекся от их посещения, однако не вести же оборванку прилюдно в ресторан? Да и приличного ресторана в обозримой местности все равно не наблюдалось. А перекинуться с девой парой слов хотелось, ой, как хотелось...
Он вспомнил. Пока она бросала ему то ли в лицо, то ли в спину нехитрые подробности жизни уличной певички, вынужденной воровать, Сальери невольно вернулся в прошлое, подернутое пеленой пьяного забвения. И воскресил перед мысленным взором и стену, к которой прижимал эту самую Лорентину то ли в хмельной попытке поцеловать, то ли просто удерживая вертикальное положение, и поездку в экипаже припозднившегося извозчика. И то, как искал деньги и не мог найти. И то, как кучер бросил ему едва ли не с упреком - нехорошо, мол, герр, за счет девушки кататься, верните ей, мол, деньги как проспитесь.
На то, чтобы окончательно проспаться, у Сальери ушло более полугода. Тогда он попросту выбросил трактирную певичку из головы - проблем у него более чем хватало, и ни мысли, занятые Моцартом, ни его совесть, отягощенная гораздо более весомыми грехами, не тревожили его по поводу невыплаченного долга. А вот теперь, кажется, пора было его вернуть.
- Садись, Лорентина, поговорим, - первое, что он произнес, подведя девушку к столику в углу, было сказано уже беззлобно.
Пора смириться, придворный композитор, ничто в этой жизни не совершенно. И твоя тяга к идеалу не довела тебя до хорошего. Ты можешь убиться в попытках достигнуть совершенства, но в мире все равно будут существовать тугоухие музыканты и певцы, кривоногие балерины, а еще зингшпили, ворующие с самого детства девушки и великие композиторы, у которых в одном пальце таланта больше, чем в тебе целиком.
Он скинул плащ и присел напротив, устремил взгляд на Лорин - внимательный, но уже не обвиняющий, не тяжелый, а скорее изучающий. Усмехнулся. Надо же, нежданная встреча.
Сальери помнил девушку-певичку довольно смутно, и намного четче - помнил именно голос, напряженное горло в минуты, когда она пела, и свою руку у нее под грудью, когда он пытался почувствовать, как в ней рождается звук. Песню помнил, человека - нет, не очень. Он обещал ей Бургтеатр? Ах, ну да. Опера на немецком. В тот момент он был зол на все, что было так или иначе связано с зингшпилем и, разумеется, с Моцартом, который именно на этой волне и ворвался в Вену, попутно обрушивая самоуважение и веру в свой талант у Антонио Сальери.
- Надо же, как я был щедр в обещаниях, - губы его дрогнули, будто он попытался улыбнуться, но не смог. Воспоминания навалились фантомной тяжестью. Надо перетерпеть, это все уже в прошлом. Только зависть все еще устало глодает душу, но самое страшное позади. Хочется надеяться. - Это потому ты за меня заплатила извозчику? В счет будущих гонораров?
В его словах сквозила насмешка, но скорее над ситуацией, чем над Лорин или над ним самим. Интересно, она хоть знает, кто он такой? Или его имя ей ничего не скажет? В памяти крутился момент, когда он рассказывал девушке про Моцарта, глядя на ослепляюще яркую луну, оттягивающую на себя внимание от всех звезд на темном небосклоне. Он - как и все, тут Лорентина права. Одинаковый. На фоне Моцарта ни его, ни других композиторов увидеть невозможно. Как же больно было падать, как горько осознавать себя упавшим. И только Терезия... мысль о ней, о лучшей из женщин, позволит ему смириться с поломанными гордостью и самолюбием. Потому что другого выхода у него просто нет.

+2

9

Жандармы были уже так близко, что Лорин могла различить их лица. Одного из них она даже узнала. Морда круглая, лоснящаяся, щеки румяные, глазки маленькие, глубоко посаженные, но взгляд при этом колючий, цепкий, как у настоящей ищейки, которая только и ждет момента, когда сможет вцепиться в свою жертву. Девушка не раз сталкивалась с ним, а однажды даже спасалась бегством. Так что встречаться с жандармом еще раз лицом к лицу ей очень не хотелось. Такой уж если поймает, не вырвешься. И слезами не разжалобишь его сердце. Да что там, у таких, как он вообще нет сердца! Иначе чем объяснить, что он, не колеблясь, отдает приказания спустить собак на людей из местной бедноты, даже если они находятся просто под подозрением в каком-то противоправном деле? Лорин видела этих злющих цепных псов. И боялась их, как огня.
А есть ли сердце у того, кто тащит ее сдавать жандармам? Лорин не успела додумать свою мысль, когда направляемая рукой композитора, совершила крутой поворот, так, что даже голова закружилась. Она все еще не смела поверить в то, что он передумал. Ведь так решительно мужчина волок ее в сторону стражей порядка! Так что же изменилось? Может, он сначала захотел попользоваться уличной девкой? Или думает сам расправиться с ней? Но вроде он не похож на злодея и душегубца. «Что ты знаешь о настоящих злодеях, Ло?».
В то, что «черный человек» не планирует в ближайшее время лишить ее жизни (или, того хуже, чести), девушка поверила только тогда, когда они оказались в трактире, где Лорин все было знакомо. Она опустилась на лавку, и исподлобья взглянула на сидящего напротив мужчину. Во взгляде ее была настороженность косули, которую собирались затравить собаками, но в последний момент передумали. Она в любой момент готовилась сорваться со своего места  и бежать, пока силы не оставят ее. А, если повезет, то вернуться домой и больше никогда не убегать от Маттиаса. Однако композитор смотрел на нее уже без той мрачной решимости, которой горел его взгляд, когда он поймал ее за руку. Сейчас он был больше похож на того «черного человека», которого она встретила в трактире, только трезвый.
Интересно, что заставило его передумать? Ну, не ее же болтовня, на самом деле! Лорин и не надеялась, что он услышит ее. Скорее всего, тут что-то другое. Но что? Если они не поговорят, она так никогда и не узнает этого. Первые же его слова заставили девушку на мгновение забыть о своих страхах. Он спросил, почему она заплатила за него извозчику. Так он помнит? Даже странно. Мужчина в их первую встречу был настолько пьян, что едва стоял на ногах.
- Нет. - Лорин покачала головой. - Не поэтому.
Можно было, конечно, приврать, выставить себя в более выгодном свете. Но ей отчего-то хотелось сказать ему правду, а не казаться лучше, чем она есть на самом деле.
- Когда вы меня тогда прижали к стенке, я в отместку вытащила у вас кошелек, хотела купить себе новые туфли. Но потом решила, что вам деньги нужнее. В этих местах никак нельзя одному без экипажа вечером. - Просветила она композитора. - Вас бы наутро нашли в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом.
Ну, вот, теперь он знает, что она его пыталась ограбить уже дважды. И может с чистой совестью сдавать жандармам. Правда, сделать это сейчас ему будет сложнее. Хозяин и многие посетители ее знакомые, они в случае сего помогут ей сбежать до того, как явятся стражи порядка.
- Вы не плохой. - Неожиданно выдала она, озвучив мысль, невысказанную еще в их первую встречу. Теперь она это точно знала. - И вы, правда, композитор? Я хотела бы услышать когда-нибудь вашу музыку. - Говорила она это вполне искренне, без желания польстить ему. - Лорентина Линнетти... Это звучало тогда так красиво. Как сказка, о которой я мечтала в детстве.
Девушка улыбнулась, вспомнив, как засыпала с мыслью о том, что станет великой певицей. Судьба распорядилась иначе, и мечты о сцене Бургтеатра вытеснила встреча с Маттиасом. Но рассказывать об этом композитору Лорин не собиралась. Вряд ли ему это может быть интересно.
- Вы теперь снова пойдете сдавать меня жандармам, да? - Она сидела, подперев рукой щеку, и смотрела на «черного человека». Во взгляде ее уже не было настороженности, скорее просто внимательный интерес.

Отредактировано Loreen (06-05-2016 20:17:31)

+1

10

Глупец. Откуда бы у трактирной певички взялись деньги? А ведь отчего-то до этого момента Антонио Сальери даже и мысли не допускал, что кошелек у него стащил тот самый человек, который и отправил его домой немного позднее. Дважды глупец. Потому-то она и была столь щедра, что платить из чужого кармана гораздо проще, чем из своего. И, выходит, ничего он ей не должен, раз по сути сам спонсировал свою доставку до Кольмаркта. Ничего... кроме, наверное, чисто человеческого "спасибо", поскольку она и вправду легко могла бы оставить его на ночных улицах, а затем - да, купить на его деньги одежду или же еду. Возможно, впрочем, именно этого Сальери в тот момент и хотелось. Нелепые попытки самоубийства, к которым он прибегнул позднее, так и не были доведены до конца, и сам он не мог найти объяснения, почему. Жизнь казалась серой и бессмысленной, творчество виделось кабалой, трудоемкой и тяжелой, а смысл всего сущего развеялся как пшик, как мыльный пузырик лопнул и исчез с тихим насмешливым хлопком. Быть может, так было бы лучше.
Он коротко тряхнул головой, прогоняя эти воспоминания, а затем усмехнулся и провел ладонью по гладко зачесанным волосам, скрепленным сзади бархатной лентой, будто бы пытаясь тем самым пригладить мысли - похоже, они нуждались в этом куда больше, чем волосы.
- Вот как, - судя по тону, он явно был несколько обескуражен, но в то же время слегка раздражен на себя же, что упустил из вида столь явный факт. С другой стороны - сообрази Сальери раньше, их путь до жандармов наверняка не прервался бы и окончился арестом Лорентины, будущей звезды Бургтеатра, подворовывающей ради покупки сценических туфель.
Ей повезло, что он оказался столь недогадлив, ему... да, пожалуй, тоже повезло, что она отказалась от покупки ради его безопасности.
- Правда композитор, - губы, окаймленные черной аккуратно стриженной бородой, покрывавшей нижнюю часть лица короткой порослью, чуть исказились, будто в улыбке. - И мои произведения звучат в Бургтеатре, который я тебе обещал, чаще, чем... - "чем они того заслуживают". Темная тень на короткий миг скользнула по его лицу, однако закончил он фразу совсем иначе, - чем произведения других композиторов.
Это не было хвастовством. Это был просто факт, спорить с которым бессмысленно - Антонио Сальери по-прежнему первый композитор Вены, любимец императора, кукольник, к пальцам которого тянется множество нитей от марионеток, с готовностью исполнявших все, что ему потребуется. И то, с каким трудом он поднимается на ноги сейчас, надежно сокрыто от чужих глаз... кроме, пожалуй, глаз этой девушки, которая волей-неволей стала свидетельницей его падения. Одного из многих.
Сальери коротко качнул головой и сделал знак рукой, подзывая разносчика напитков - в разгар дня посетителей тут было не так много, а оттого можно было рассчитывать на скорое обслуживание.
- Не сдам. Глинтвейн? Или что-то другое? - он вопросительно взглянул на Лорин, а затем обратился к подошедшему молодому человеку. - Мне принеси воды.
Юноша-разносчик растерянно хлопал глазами, подсчитывая, сколько взять с господина за кружку без напитка и предвкушая крепкую затрещину от хозяина за то, что не развел явно состоятельного клиента на что-нибудь подороже. Видя, как напряженная работа мозга отразилась на молодом, но уже тронутом серой печатью бедности лице, Сальери сдался.
- Горячий глинтвейн без вина, сахара и специй. Заплачу как за обычный.
Без этих ингредиентов глинтвейн обращался в обычную воду, которой здесь (как, впрочем, и много где еще) наверняка разбавляли вино. Понимающе кивнув и порадовавшись возможности получить плату за непроданный напиток, разносчик бросился выполнять заказы. Конечно, обычный глинтвейн согрел бы его куда лучше, но Сальери старался воздерживаться от выпивки, когда только это было возможно. С ней удерживать тонкую грань, отделявшую его нормальную жизнь от бесконечной мглы разочарования, было куда сложнее.
- Сцена - это одна из тех сказок, которые со стороны выглядят лучше, чем изнутри. Ты... была когда-нибудь в театре? - он с некоторым интересом посмотрел на девушку. - И как тебя зовут на самом деле, Лорентина? Ты говорила... я не помню.
С некоторым разочарованием он развел руками, еще не решив окончательно, зачем и для чего все это сейчас - трактир, вино, разговор... Она сидела напротив живым воспоминанием о его зависти, о сорванной с петель двери в безумие, и Сальери, даже при всем нежелании это вспоминать, невольно чувствовал, что пока не готов поставить точку.

+2

11

Лорин сидела на лавке напротив мужчины и с интересом наблюдала за его реакцией на свои слова. Правда – вещь такая. Как ведро ледяной воды или хороший хлыст. Она может выбить почву из-под ног, оставив человека задыхаться и беспомощно ловить ртом воздух. Как отреагирует ее знакомый на признания уличной воровки? Лицо его было довольно красивым, но временами казалось совсем непроницаемым. А после слов Лорин во взгляде отразилась некая обескураженность на грани разочарования.
Конечно, он, наверное, не привык, что ему вот так выкладывают правду, признаваясь во всех смертных делах. Люди ведь обычно стараются казаться лучше, чем они есть, строят из себя непонятно кого. Этот грешок был даже у обитателей венских трущоб. Каких только историй не наслушалась от них Лорин! Один был чуть ли не генералом, до того, как опустился ниже некуда. К другому якобы на поклон ходило пол города. Девушка терпеливо слушала россказни оборванцев - спившихся, больных, никому не нужных, и делала вид, что верит им. Потому что у них кроме этих фантазий ничего не осталось. Но сама она не собиралась строить перед этим человеком святую. Зачем?
- Ой… Правда? И ваше имя пишут на афишах?
А он, действительно, композитор. Значит, не врал ей, когда обещал златые горы. Нет, конечно, он не собирался делать из нее примадонну Бургтеатра, но возможность у него такая определенно была. Лорин внезапно поняла, чем они с этим человеком похожи, хотя живут совершенно в разных мирах. Оба они до последнего оставались самими собой. Он – композитором, судя по его словам, даже известным и уважаемым в Вене. Она – уличной танцовщицей и воровкой. Внезапно Лорин заметила на своем пальце золотое обручальное кольцо, которое во время побега в спешке забыла снять и тут же прикрыла его, положив руку на руку. Решит еще, что она его украла. А объяснять все… Незачем этому мужчине знать, что она учится быть добропорядочной женой приличного человека. Не хватает еще впутывать в эту историю Маттиаса. Ее супруг такого точно не заслужил.
Убедившись, что сдавать жандармам ее не будут, Лорин согласилась на глинтвейн. Пара глотков горячего напитка ей не помешает и, может, хоть чуточку расслабит. Она заметила, что мужчина сначала заказал себе простую воду. И решила, что он не пьет. А в их первую встречу напивался так отчаянно и неумело! Значит, точно заглушал какую-то боль. Что, интересно, может так довести состоятельного и известного человека? Жаль, что он тогда не рассказал ей об этом. Выговорился, стало бы легче.
- Я никогда не была в театре. – Призналась Лорин, едва заметно краснея. – Мой друг рассказывал, что там всё напыщенное, и люди такие же. – Выпалила девушка. - Но вы не такой. – Добавила она. Это была не лесть, просто констатация факта и ее мысли вслух. – Я бы не смогла там работать, хотя в детстве и мечтала о настоящей сцене. – Она покачала головой на слова композитора об обратной стороне театра. – Я чую, что за занавесом вашего Бургтеатра целая куча всяких интриг. Но я хочу, чтобы для меня это так и осталось мечтой, волшебной сказкой. Должна же быть у человека мечта, а? У вас вот есть мечта, господин?
На простой вопрос об имени, Лорин задумалась. Она уже назвала мужчине один раз вымышленное имя, которое он, кстати, не запомнил. И теперь решала, стоит ли называть ему свое настоящее имя, или так и остаться для этого человека воровкой Линнет.
- Меня зовут Лорин. – Выдохнула девушка. В эту минуту она решила, что будет Маттиасу хорошей женой. По крайней мере, постарается.
– Почти Лорентина. А вас как зовут? Вы в прошлый раз не сказали. Только другого назвали… Этого… Композитора вроде тоже. Вольфганга…Эээ… Амадея что ли… Моцарта, во! – Неожиданно вспомнила девушка незнакомое имя, прозвучавшее тогда так смешно.
В этот момент мальчишка-разносчик поставил на их стол заказанный глинтвейн. Лорин цапнула свою кружку и сделала большой глоток, обжигая горячим вином губы.
«Видел бы меня сейчас муж», - мелькнула малодушная мысль. «Плохо начинаешь для добропорядочной супруги, Лорин. Очень плохо».

+1

12

Сальери только кивнул. Пишут... да, пишут. Крупными и аккуратными буквами, словно бы одно его имя только и придает веса и важности изложенному на афише. Гостеприимная беспросветная бездна самоуничижения, в которой он блуждал при прошлой встрече с этой девушкой, манила окунуться в нее снова, обещала привычную усладу из зависти и ненависти с разочарованием на десерт. Но нет, он благоразумно выстоит, потому что с невероятным трудом выбрался оттуда совсем недавно. Потому что Терезия, что носит под сердцем их ребенка, не заслуживает такого супруга. И потому... что никакого смысла в этом нет и не предвидится. Тот вязкий туман обреченности, сквозь который Сальери бредет к будущему, все же лучше чем открытое самоубийство. Наверное.
Ему захотелось возразить ее убежденному "не такой". Откуда ей знать? Он, быть может, еще хуже многих тех, кто плюет в глаза открыто и не плетет за спиной тонкую вязь интриг, заговоров, искусно и аккуратно мешает правду с ложью. Однако Лорентине, наивно убежденной в его непричастности к той грязи, которая процветает за золоченым и ярким фасадом театральных подмостков, ни к чему вся неприглядная правда. Сальери чуть поморщился, но возражать не стал. Пусть... пусть считает по-своему. Исповедоваться уличной певичке он не станет, слишком мало выпил сегодня. А затем, будто пойманный врасплох, проронил:
- Уже нет, - и лишь потом посетовал, что поторопился.
К чему это пафосное, выпендрежное "уже"? Будто он жаждет от девушки участия и сочувствия, хотя только что решил, что выболтал достаточно откровенного в прошлый раз, пусть даже он почти ничего не помнит - это-то и плохо. Нет, он вовсе не тот, кому нужна жалость и чья-то помощь, и совершенно не тот, кто будет сознательно привлекать к своим проблемам внимание постороннего человека, тем более молодой девушки, которой скорее уж поможет он сам. Однако вышло так, как вышло. Сальери еще раз поморщился, попытавшись выдать за улыбку движение неприятно изогнувшихся губ, и коротко махнул рукой, будто смазал впечатление.
- Не бери в голову. Лорин... Похоже на Лорентину, я почти угадал, - и вот теперь только коротко улыбнувшись, он взглянул на девушку внимательнее. - Это хорошая мечта. Ты мудро судишь, - и дальше лишь мысленно: "не ожидал".
Назвать ей имя?.. Настоящее?.. Впрочем, псевдонима он и не носил никогда, предпочитая штурмовать музыкальный Олимп под тем именем, что было дано ему с рождения. Благо, для его времени оно было вполне подходящим и успешным, итальянцы очень ценились при дворе. До тех пор, по крайней мере, пока императору не пришло в голову, что и на его родном языке можно писать оперы. Теперь австрийские и немецкие творцы находили куда больше признания, чем во времена юности Сальери. Может, и ему теперь стоит зваться Антон Золлеберг, во имя процветания чужой нации?..
- Антонио Сальери, - он помедлил, но все-таки ответил честно. Так или иначе, едва ли оно ей что-либо говорило. А затем чуть приподнял брови, не веря. - Не знаешь Моцарта?.. Уверена?
Не размыкая губ, чуть дирижируя себе пальцами, Сальери напел пару мелодий своего обожаемого врага и ненавидимого друга - тех самых, которые то и дело слышал не на балах аристократов и приемах, а на улицах от простых граждан. Яркие, легкие, запоминающиеся, они давно ушли в народ и передавались из уст в уста, потеряв по дороге и правильный изначальный текст, и имя автора, который неожиданно был куда популярнее, чем он сам думал. Это высший свет, подчиняясь давлению музыкальной верхушки, теперь отвергал Моцарта. Простые же люди приняли его целиком, впустили в сердце, напевая и проигрывая его мелодии и порой даже не подозревая, кто в действительности придал этим нотам форму и линию. Великий, великий Моцарт, чья музыка жила сама по себе.

офф

Прости, что так долго - этот пост должен был быть написан еще в середине прошлого месяца, но злобный компьютерный глюк поглотил его почти целиком, с тех пор я никак не мог пересилить себя и написать заново...)

+2

13

Антонио Сальери... Имя, похоже, настоящее. Оно показалось Лорин необычным, с непривычной для слуха плавностью и певучестью. Даже буква «р», звучащая во многих именах и фамилиях местных жителей резко, в его имени была звонкой, как колокольчик. Как будто в кустах щебетала маленькая птичка. Лорин улыбнулась своим глупым мыслям. Его имя ей хотелось произносить вслух раз за разом, перекатывая, как карамельку на языке. Но она сдержалась, решив, что это может быть неприлично. Наверное, он просто родом не отсюда, в этом весь секрет.
Будучи трезвым, мужчина казался ей строгим и таким... правильным, что она его даже немного побаивалась. Вот сейчас она сделает или скажет что-то не то, и он сурово сдвинет брови, как там, на рынке, когда собирался сдать ее жандармам. В их первую встречу она совсем не думала, какой этот человек, когда трезв. И теперь они, можно сказать, знакомились заново. Хорошо, что он больше не пьет. Хотя после нескольких стаканов глинтвейна и казался разговорчивей и даже добрее. Но это не важно. Главное, он, похоже, выбрался из своей черной тоски, в которой тонул во время их первой встречи в трактире.
- Моцарт? - Лорин прислушалась к мелодиям, которые напел ей сидящий напротив композитор. - Хм... - Задумчиво протянула она, чувствуя знакомые мотивы, внезапно продолжая начатую им мелодию. - Так это и есть Моцарт? - Танцовщица взглянула на Сальери с недоверием. - Композитор? Настоящий?
Да, она определенно знает эту мелодию. Когда еще танцевала на площади, ее играл однажды слепой Ганс, он сказал, что услышал ее у кого-то, и тут же перенял. Под нее хорошо танцевалось, таким легким, летящим был мотив. Но Лорин считала, что это творение народное, и автор его неизвестен. А оно вон как! Девушка уже хотела восхититься неизвестным ей доселе композитором и его произведением, но слова замерли у нее на губах. Она вдруг заметила, как неуловимо изменилось лицо Сальери, когда он произносил имя Моцарта и напевал его мелодии. Вроде, он остался спокойным, но из глаз его на танцовщицу глянула тьма, та же, что она видела в прошлый раз. От этого взгляда по спине Лорин прошел холодок. В прошлый раз девушка все гадала, что могло так сильно огорчить Сальери, что он напивался в трактире, на задворках Вены, почти до беспамятства. И сейчас у нее в голове появилась смутная догадка, которая так и не оформилась в мысль. Похоже, Антонио не очень-то любит этого самого Моцарта.
- Я знаю эту мелодию, слышала однажды. - Кивнула Лорин. - Но имя Моцарта мне ничего не говорит.
Она как можно равнодушней пожала плечами. Возможно, если бы она до сих пор танцевала на улице, то лучше знала бы имена тех, кто сейчас дарит народу музыку.  Впрочем, многие из них для большинства так и оставались безымянными. Ей ужасно хотелось спросить - пишут ли имя Моцарта на афишах, как Сальери, но интуиция подсказывала, что лучше этого не делать, если она не хочет окончательно расстроить или разозлить своего знакомого.
- Я бы станцевала что-нибудь под вашу музыку. Или спела. - Сказала Лорин. - Так, как вы меня учили в прошлый раз.
Ей хотелось отвлечь мужчину от неприятной для него темы. Девушка положила руку себе на солнечное сплетение, как делал Сальери, когда в их первую встречу объяснял ей тонкости вокального мастерства, и попробовала взять пару нот. Получилось не слишком чисто, но все же ей удалось. Как давно она не пела вот так, на публику!
Давно... Внезапно Лорин поняла одну вещь - на безымянном пальце ее руки, лежащей на солнечном сплетении, поблескивало золотое обручальное кольцо, которое подарил ей Маттиас. Удирая из дома, она просто забыла снять его. Что будет, если Антонио увидит это кольцо? Дорогое украшение у уличной танцовщицы? А она ведь сказала ему, что больше не ворует. Снова ложь, которой и так уже между ними было немало?
Девушке потребовалось все ее самообладание, чтобы не выдать себя с головой. Не начать дергаться. Она, не спеша, убрала руку с талии и опустила ее на свое колено, стараясь не смотреть на сидящего напротив композитора.
- Мечтать я люблю.
«Только вот с мудростью у меня туго».
- А вы мне про свою мечту так и не рассказали.

+1

14

- Более чем настоящий, - едва произнеся это вслух, Сальери прикусил язык.
Не хватало еще откровенничать на трезвую голову. А, значит, надо очень хорошо думать, что говоришь. В прошлый раз выходило куда проще - он был пьян, девушку видел впервые, да и вся его правда была подернута хмелем, будто вуалью, за которой истины не разобрать. А что теперь? Он машинально потянулся рукой к несуществующей кружке с вином, выдохнул, легко ударил кончиками пальцев о деревянную столешницу и переменил позу, немного отстранившись, но не сводя с Лорин взгляда. Впрочем, той тяжести, которой Сальери в прошлый раз, наверное, едва ли не придавливал девушку к скамье, на этот раз в нем не было.
"Он великий, величайший композитор", - буквально просилось на язык, но так и не сказалось, так и осталось витать в воздухе возле них невидимым призраком. Но ощущал его присутствие, кажется, только сам Сальери.
- Под мою?.. - вновь захваченный в плен мыслей о Моцарте, он даже слегка удивился, будто бы не имел права ровно на то же, что и зальцбургский гений - на то, чтобы слышать свои мелодии из уст певиц, видеть, как под его ритмы движутся танцоры. И ведь при всем богатстве музыки, автором которой он стал за последние двадцать лет, ему нечего было предложить этой девушке. Едва ли сложные, витиеватые арии на итальянском, которого не знает чернь, могут быть популярны на улицах. Едва ли выверенная, но не ложащаяся на слух мгновенно музыка окажется сразу подхвачена. Нет, его музыка иная. Ее нужно слушать, сидя в удобных креслах в ложах Бургтеатра, созерцая богатые декорации и костюмы, пропитываясь роскошью... что обрамляет притворяющееся бриллиантом пустое стекло. - Я не уверен, что ты ее слышала когда-нибудь, - наконец, проговорил он за миг до того, как Лорин, мягко прижав руку к солнечному сплетению, запела.
Не слишком чисто, не идеально, но вполне неплохо. Он мог бы сделать из нее певицу. Мог бы... но к чему? Ее мир здесь, среди вытертых локтями столов, и ее жизнь течет далеко от великолепия Бургтеатра. И она, похоже, здесь счастливее, чем он сам среди золоченой лепнины, дорогих тканей и блеска драгоценных камней, за которые не купить ни счастья, ни таланта.
- Моя мечта сбылась у другого человека, - негромко проговорил Сальери, помедлив.
В ушах еще звучал ее голос, а перед глазами будто стояла тонкая рука девушки, лелеющая колыбель звука, и что-то в этой руке было неправильное, что-то не подходило к образу певицы-нищенки, зарабатывающей гроши песнями и танцами... кольцо! Сальери чуть нахмурился, припоминая, и через пару секунд уже не мог избавиться от картины, с легкостью воссозданной не отравленной винными парами памятью. Золотое кольцо. Более того - надето на палец, где у самого Сальери тоже поблескивал драгоценный металл, символизирующий его счастливый брак. Лорин... замужем? За человеком, что подарил ей золото?.. И при этом продолжает побираться и воровать?
Молодой нерасторопный разносчик, наконец, принес глинтвейн и подогретую воду, давая Сальери тем самым время подумать.
Ему казалось, что в прошлый раз кольца на девушке не было, хотя однозначно он не стал бы утверждать - слишком он был пьян, слишком неинтересны ему были и ее руки, и она сама целиком, чтобы подмечать такие мелочи. А Лорин будто почувствовала, что внимание ее визави сосредоточено там, где не надо - опустила руку так, что видеть ее он больше не мог. Но откровенность за откровенность.
Сальери протянул через стол кисть и требовательно раскрыл ладонь.
- Дай руку, Лорин.

+1

15

«Более чем настоящий». Возможно, она не обратила бы внимание на эти слова, но произнесенная Антонио Сальери фраза оборвалась, будто он сказал, не подумав, а потом пожалел, что сболтнул лишнего. Лорин взглянула на него удивленно, в глазах ее отразился вопрос: «А разве так бывает?». Но вслух она его не произнесла, какое-то шестое чувство подсказало, что лучше не развивать эту тему и не приставать к «черному человеку» с глупыми вопросами.
«Он ведь упоминал уже этого Моцарта!». Память – штука странная, почему Лорин вспомнила об этом именно сейчас? То ли тон Сальери напомнил ей, то ли его манера говорить о том, другом композиторе. Он произносил его имя так, как будто в этот момент фокусник распиливал его пополам. Да! Лорин однажды видела этот трюк на ярмарке! Человека, лежащего в большой коробке распиливали, а он кричал, плакал и всем своим видом показывал, как ему больно. Сальери, конечно, не кричал, и не плакал, но даже необразованная танцовщица чувствовала, что ему говорить об этом Моцарте – как нож в сердце.
- Под вашу, ага. Я под любую музыку танцевать могу. – Кивнула согласно Лорин. Может, она, конечно, и немного слышала музыки, написанной настоящими композиторами, но была уверена, что нет такой мелодии, под которую нельзя танцевать. И в их первую встречу, и сейчас она смотрела на мужчину, как на воплощенное божество. А как иначе относиться к человеку, умеющему создавать Музыку?
«Что же он говорил мне тогда?». Чтобы вспомнить ту сцену, не требовалось больших усилий. Они в тот вечер вышли из трактира и Антонио, едва стоявший на ногах, показывал ей на ночное небо, называя Луну и звезды незнакомыми ей именами, среди которых был и Моцарт. Похоже, он высоко ценит этого композитора, чью музыку знает даже простой народ. Только почему тогда он говорит о нем так? Лорин совсем запуталась в этом хитросплетении человеческих взаимоотношений. Но в одном она теперь уверена точно – причиной дурного настроения Антонио в их прошлую встречу был именно Моцарт. Но что между ними произошло? Об этом она вряд ли узнает. Поди, разбери этих знатных господ. У них проблемы совсем не такие, как у обитателей венских трущоб.
- Так измените мечту. – Улыбнулась девушка. Для нее это было само собой разумеющееся. – Разве можно жить, не мечтая? Хоть о чем-нибудь.
Она хотела бы рассказать ему, что, живя на улице, мечтала о собственном доме, о том, чтобы ее кто-нибудь ждал и любил, чтобы она была нужной. Хоть кому-то. Прошли годы, прежде чем ее мечта сбылась. Но все это время мысли о ней поддерживали Лорин в самые темные времена. Рассказать ему об этом она по понятным причинам не могла. Но Антонио Сальери нужна такая же мечта, которая сделает его счастливым. Вот этом она ему должна сказать. Обязательно!
Все мысли улетучились из головы танцовщицы, когда Антонио потребовал показать ему руку. Видимо, он все-таки заметил блеск дорогого металла на ее пальце. Лорин потребовалось все ее самообладание, чтобы не измениться в лице. Ей вдруг стало страшно. И было отчего. Что скажет этот знатный господин, когда узнает, как супруга почтенного доктора Фрая сбегает из дома и еще промышляет воровством? Имя ее мужа не должно звучать ни при каких обстоятельствах, даже если Антонио Сальери устроит допрос с пристрастием. Маттиас не виноват, что женился на такой сумасбродке, как она.
Лорин уже знала, что скажет мужчине. Это же так очевидно, учитывая ее прошлое, в котором было место и воровству. Но пока она просто тянула время, надеясь, что Антонио и сам догадается, что кольцо ворованное, и не станет ее ни о чем расспрашивать, чтобы лишний раз не смущать.
Когда он протянул к ней руку с раскрытой ладонью, Лорин с интересом уставилась на пересекающие ее линии. Гадать по руке она умела, правда, весьма посредственно, и знала лишь самые общие законы этой хитрой науки. Впрочем, их обычно хватало, чтобы заговорить человеку зубы.
- Долгую жизнь проживете, господин. – Проговорила танцовщица, не отрываясь от ладони Антонио, а свою руку продолжая держать на колене. – Лет до семидесяти – точно. А то и больше.

+1

16

Под любую, правда? Для Сальери это прозвучало странно, будто бы девушка в один миг уравняла всю музыку на свете в одну мелодию, в один ритм, который то ускоряется, то замедляется, то витиевато взлетает вверх, то, наоборот, падает вниз тяжелыми медленными нотами-каплями. Задорные короткие песенки превращались в тягучие, многослойные концерты, трагические арии соседствовали в следующем такте с мессами, воспевающими Господа. И музыка звучала единым фронтом, из которого, быть может, самые талантливые и выдергивали уникальные, особенные мелодии, позволяя остальным людям не потеряться в бесконечной какофонии, а услышать хотя бы часть того, что существовало помимо и вне человеческой воли. Но дело было даже не в этом - дело было в том, что и его, Сальери, музыка тогда тоже была лишь крохотной линией, которая звучно струилась рядом с божественными мелодиями Моцарта. Он не нашелся, что ответить.
А еще через короткое время Лорин вконец его ошарашила, перехватив инициативу в тот момент, когда он меньше всего ожидал.
Сальери вздрогнул, сморгнул, машинально свел пальцы, скрывая линии на ладони, и почти уже подался назад, отказываясь от первоначальной затеи, но через несколько секунд медленно, будто нехотя, снова раскрыл ладонь перед девушкой. Нет, он не верил в предсказания, в гадания, в то, что уличная плясунья действительно может прочитать его по руке. Он никогда не играл с судьбой, не обращался к знахаркам и избегал подобных балаганных забав, внешне будучи уверен в строгой зависимости судьбы от собственных усилий вкупе с божественным провидением, а внутренне, очень глубоко, лелея мрачное суеверие и страх излишнего знания. Но теперь, когда жизнь его надломилась, когда все его идеалы и устремления валялись кучкой побитых глиняных божков в сточной канаве, терять было уже нечего. К тому же... да, прозвучавшее предсказание было просто нелепо. Выгоревший за последние годы буквально дотла, полузадушенный демонами зависти и неудовлетворенности, Сальери не верил, не мог верить, что проживет еще так долго. Семьдесят лет!.. Вздор, форменная чепуха. Взгляд его налился тяжестью, губы искривились в улыбке, и тот тихий короткий звук, что слетел с его губ, был похож на смешок.
- Неужели?.. А что еще ты видишь? Может, то, о чем мне следовало бы мечтать?
Это слово, будто бы отзвук святой бесхитростной веры в лучшее, царапало ему горло, и Сальери очень хотелось обвинить Лорин в наивности. И все же он отдавал себе отчет в том, что едва ли будет при этом справедлив. Нельзя, невозможно остаться наивной, если жизнь твоя течет по кабакам между столов с пьяными посетителями. Если твой ужин зависит от того, удастся ли обчистить карманы зазевавшегося прохожего. И Сальери не может и не должен нападать на девушку только за то, что жизнь ее, пусть и трудная, не переломилась под тяжестью несбывшегося, как у него. Он сбавил тон.
- Погадай мне, - уже не требованием, просьбой.
Он не рассчитывал открыть для себя истину, вовсе нет. И какой-то путь по выжженной пустоши наметить - нет, нет. Он, скорее, бросал ей вызов, бросал вызов своей сломанной судьбе, тем ангелам, чьи крылья укрывали его тридцать лет, а потом, видно, устали это делать. Нелепая грустная история одного композитора, жаждавшего стать особенным. И что бы эта девушка ни наплела ему сейчас, Сальери четко и твердо знал одно - его линия жизни, если только она действительно способна отразить реальность, должна прерываться на руке где-то... где-то, по всей видимости, на середине, если верить названному Лорин сроку. Потому что только каким-то чудом он пережил прошлый год.

+1

17

«Неужели получилось?».
Услышав просьбу композитора, Лорин на мгновение замерла, словно пытаясь осознать, что он, действительно, этого от нее хочет. Она не особо рассчитывала, что ей удастся увлечь его предсказаниями, прочитанными по руке, однако, это, внезапно, и произошло. «Высмеять надумал?». Но Антонио смотрел на нее без тени насмешки. И танцовщице бы порадоваться, что она так удачно избежала весьма щекотливой ситуации с кольцом, но радость застряла где-то в горле. Сидящий напротив мужчина хотел узнать свою Судьбу, и Лорин, наверное, впервые разглядела в его тяжелом темном взгляде искорку надежды. Это была надежда особого сорта, когда готов поверить любой небылице, лишь бы услышать хоть от кого-то, что все у тебя будет хорошо. До этого состояния просто так не доходят. Девушка медлила, но уже знала, что не откажет Антонио в этой его просьбе.
Читать людей по руке ее научила одна старая цыганка Рубина, жившая в венских трущобах, на самой окраине города. Она приехала с табором, уже будучи тяжело больной. Не в силах продолжать кочевую жизнь, Рубина осталась в Вене, пытаясь вылечиться травами или хотя бы дожить свои дни без боли. К Лорин, которая часто помогала ей собирать эти самые травы, она относилась особенно тепло и говорила, что чувствует в ней кровь своего вольного народа, согретого Солнцем. Рубине не нравилось, что девушка зарабатывает на жизнь только воровством. Она однажды отвела ее на площадь и показала, как выступают уличные артисты, а потом стала учить гадать по руке. «Даже если ты будешь уметь танцевать и гадать, ты уже не пропадешь», - говорила Рубина, вновь и вновь заставляя свою ученицу повторять названия и значения основных линий на ладони. По правде, танцы увлекали Лорин куда больше гадания. Она запоминала сложную науку не из интереса, а больше для того, чтобы не разочаровывать Рубину, которая доживала последние недели своей жизни. Умирая, она предрекла Лорин, что Судьба готовит для нее серьезные перемены. Об этих словах девушка вспомнила только после того, как познакомилась с доктором Фраем.
«Погадай мне». Не прозвучали бы эти слова, танцовщица еще могла свести все это к шутке, попытаться уболтать Антонио и увести разговор куда-то в другую сторону. Но подобная просьба – своеобразный закон для гадателя. Отказать нельзя. Вздохнув, девушка взяла руку мужчины, склонилась над ней, водя пальцем по линиям, как ребенок, который только учится читать по слогам. Знания, заложенные Рубиной, всплывали в памяти сами собой, стоило только всмотреться в линии на ладони Антонио. Они были четкими, но местами прерывались и путались, предрекая внезапные жизненные повороты, душевные терзания, и желания, от которых у Лорин мороз шел по загривку.
Дойдя до линии судьбы, девушка едва заметно вздрогнула, а потом первый раз за все время гадания недоуменно взглянула на Антонио, словно пыталась в его глазах отыскать подтверждение того, о чем поведали ей линии на его ладони. Перед ней сидел странный человек. Он не был злодеем, но Тьма в нем боролась со Светом. Она точно не знала, что композитору пришлось пережить за последние годы, но ряд прерывающихся линий говорил о том, что он был на грани: событий, чувств, эмоций. Качался, как канатный плясун, одного дуновения легкого ветерка было достаточно, чтобы он сорвался вниз. Линия сердца имела такой же «побитый» вид, показывая человека, идущего по осколкам своих надежд и планов. В свете всего этого, попойка композитора в их первую встречу была более чем логичной. Он искал защиты от той Тьмы, которая готова была поглотить все то хорошее, что в нем еще осталось.
- Дайте другую руку. – Голос ее изменился, стал более серьезным и требовательным. Из него исчезли нотки ярмарочной актрисы, изображающей прорицательницу чужих судеб.
Еще несколько минут ушло у нее на то, чтобы сравнить линии на обеих руках, для окончательно предсказания это было необходимо. Все это время Лорин молчала и выглядела крайне сосредоточенной. Ей предстояло решить, что сказать Антонио, а о чем следует умолчать. Она отпустила руки мужчины, когда за спиной на импровизированной сцене трактира зазвучала скрипка, кто-то из музыкантов начал работать.
- У вас будет другая мечта. – Наконец, сказала Лорин. – И она исполнится, но это не принесет вам счастья. – Говорить было чертовски сложно, но дело следовало довести до конца. - Вас будут помнить еще очень долго. Много-много лет, даже после того, когда от вас останется только ваша музыка.
Помолчав немного, словно переводя дух, танцовщица обернулась к трактирной стойке, за которой кроме хозяина суетилась пара его помощников.
- Эй! Принесите мне еще кружку глинтвейна!

+1

18

Молча, сомкнув губы, нацепив на лицо непроницаемую (как он считал) маску, Сальери ждал. Ждал и невольно выискивал ответы сам - в том, как Лорин смотрит на его ладонь, как лицо ее озаряется будто бы то пониманием, то сомнением, то словно занавешивается тенью, за которой уже не разглядеть ни правды, ни лжи. Что она расскажет? Что увидит, о чем наврет? Только для того ли, чтобы он позабыл кольцо, или в надежде и вправду приоткрыть перед ним кулисы, за которыми решается его жизнь? Он не верил ей, но еле слышное "а вдруг" холодком сомнения тянулось по спине, подрагивало между лопаток. Сальери неуютно повел плечами, прогоняя это ощущение, но так и не смог отмахнуться от настойчивого голоса, звучавшего в его мыслях и наводящего туман на уверенность в том, что все эти нелепые предсказания - лишь балаганные уловки предприимчивых нищих для получения наживы. Раньше он никогда бы на это не пошел. Но это "раньше" осталось за пеленой прошлого, в той жизни, где он еще не знал Моцарта или еще не был настолько разочарован в собственных силах и мечтах. А теперь... разве у него не осталось, что терять? Терезия и их общее дитя... Пальцы Сальери дрогнули, будто желая сжаться, скрыть от пристального взгляда трактирной плясуньи уязвимую ладонь, но он усилием воли вновь развел их. Ладно, что уж теперь, пусть говорит. Все равно он в это не поверит. Наверняка нет.
Он с видимым спокойствием и с глубоко запрятанной нервозностью встретил недоуменный взгляд Лорин, не желая приоткрывать ей ни намека на сокровенные тайны, которые люди обычно сами выбалтывают ловким "гадалкам". Он понятия не имел, что она видит, и видит ли вообще; быть может (и скорее всего), она ждет от него самого тонкой нити, потянув за которую, умело подбирая слова, заставит взглядами, мимикой, жестами поведать ей правду. Нет уж.
Другую руку Сальери протянул с готовностью, будто бы ничего не скрывая, а в действительности невольно убеждаясь, что девушка растеряна и пытается выйти из положения при помощи обычных уловок. Хотя голос ее изменился, стал будто бы тверже, весомее... нет, и все равно он не верил. Ни в ее сосредоточенность, ни в серьезность, ни в то, что она действительно читает по его холеным рукам, по линиям на белых ладонях и тонким мозолям на кончиках пальцев нелицеприятную правду. Он сам не заметил, что задержал дыхание в невольном ожидании, и едва ли не с нетерпением ждет итога молчания и раздумий Лорин. А когда она, наконец, заговорила, его маска холодной, почти надменной невозмутимости дала трещину.
-  И это все? - невольно выдохнул Сальери, не веря, что теперь, после столь долгого и... правдоподобного спектакля девушка отделается лишь общими фразами.
Не может быть, хотя в иное он и не верил. Другая мечта, которая не принесет счастья - черт с ней, счастья он уже и не ждет. Память потомков - заманчиво донельзя, но разве не это он и сам бы с легкостью предсказал любому тщеславному композитору лишь потому, что проверить сказанное попросту невозможно? Сальери почти разочарованно подался назад, убирая руки, чувствуя разом и облегчение от того, что все его тайны остались сокрыты, что белая исполосованная линиями кожа ладоней не выдала его, и едва ли не негодование из-за того, что он поддался на такой нелепый трюк. Вот и все, забыть и закрыть. Но что-то в облике Лорин, в ее торопливости, с которой она сделала еще заказ, в ее взгляде, не устремленном на него, а оттого будто бы что-то скрывающем, даже в том, как звучал ее голос, когда она произносила эти общие и малозначащие фразы, не позволило Сальери расслабиться.
- Это ведь не все, так? - Он смотрел на девушку пытливо, внимательно. Немного нервно провел пальцами по волосам, убирая с виска и щеки длинную прядь, выпавшую из перетянутого черной бархатной лентой хвоста. Мельком глянул на свою ладонь, будто бы убеждаясь, что на ней ничего лишнего - ни слов, ни иных знаков, понятных людям. - Есть что-то еще. Верно, Лорин?

+1

19

На вопрос Антонио, полный разочарования, Лорин ответила нагловатым прищуренным взглядом. Мальчишка-прислужник как раз принес ее глинтвейн, и танцовщица, не теряя зрительного контакта с «черным человеком», сделала пару больших глотков горячего напитка. Слишком уж веяло холодом от взгляда сидящего напротив нее мужчины. Пусть хоть вино компенсирует этот полный провал незадачливой гадалки.
Чего он от нее хочет на самом деле? Неужто как и многие до него, конкретных мест, событий и имен? Девушка только хмыкнула. Иногда люди были такими смешными! Сначала фыркали и отказывались верить в способности гадалки. А потом требовали с нее рассказать всю свою жизнь в подробностях. Как будто у них не ладонь, а эн-ци-кло-пе-дия! Этому умному слову ее когда-то научил один опустившийся ученый. Говорят, раньше он был известным, а потом как-то незаметно спился. То ли от непризнания, то ли его какая-то очень умная теория оказалась ошибочной или просто была признана такой. Так вот когда он выпивал, то сыпал разными красивыми словами. Правда, значения большинства Лорин не знала, но кое-что запомнила. Он тоже не верил в гадалок. И хотя танцовщица сама не придавала большого значения предсказаниям, она, по крайней мере, знала, что линии ладони способны рассказать только о направлениях в жизни конкретного человека. Предупредить его о чем-то, например. Разве недостаточно она сказала Сальери о его жизни? Даже обладая весьма скромными знаниями в гаданиях, танцовщица вряд ли могла бы прочитать по линиям больше.
Но ему было мало. Да. Он из тех людей, кому всегда нужно больше, чем они имеют. Даже если у них уже есть все, чтобы жить и радоваться. Антонио, как стихия, спалить готов ради своей цели. Разметать. Уничтожить. Безумец. Вон как смотрит на нее. Ох, и взгляд у него. Когда он произнес «Это ведь не все, так?», Лорин вдруг отчетливо поняла, что так просто он ее из-за этого стола не выпустит. Душу вытрясет, а получит свое.
Его вопрос повис в воздухе. Девушка молчала, прислушиваясь к звукам скрипки. Музыкант попался ужасный, инструмент дребезжал, кажется, вот-вот и порвется струна. А то и не одна. Нельзя так издеваться над скрипкой. Просто нельзя. Лорин откинулась назад и неторопливо пила глинтвейн. Горячее терпкое вино обжигало горло, и танцовщице, по правде, очень хотелось надраться, чтобы как-то пережить все события последних суток. А главное – вопрос Сальери, заданный требовательно, словно он никогда не знал отказа.
- Это все. – Спокойно сказала Лорин, больше не глядя на раскрытые ладони композитора. – Я ведь и не гадалка вовсе, а простая танцовщица.
Она не заметила, скорее, просто почувствовала, как что-то изменилось во взгляде Антонио. Как будто там захлопнули окно, еще и занавеску задернули. Непроницаемый, холодный, таким она увидела его тогда, в трактире. От него хотелось сжаться, а потом еще посыпать голову пеплом, что она не оправдала его надежд.
Но Лорин сделала, как обычно, все наоборот.
То ли глинтвейн так подействовал, то ли она просто устала бояться все и вся, а особенно этого «черного человека», давившего на нее сейчас так, как только он это умел. Страх отступил, Лорин вдруг неудержимо захотелось высказать композитору все, что она о нем думает. Она допила глинтвейн, и шваркнула кружкой о стол, так что их ближайшие соседи начали оглядываться. Плевать!
- Послушайте, господин, я, не глядя на ваши ладони, могу сказать о вас если не все, то многое. Достаточно вспомнить нашу прошлую встречу, а потом заглянуть в ваши глаза, в которые многие так боятся смотреть прямо. Вы – хороший, добрый человек. Вы – талант! Но откуда в вас эта тьма? Хотите знать? Или, может, вы сами это знаете? Конечно, знаете!
Лорин чувствовала, что сказала лишнего. И ей пора замолчать, но ее несло, и остановиться уже не было никакой возможности. Словно это жило в ней всегда, и ждало лишь нужного момента – встречи с Сальери, чтобы излиться потоком слов.
- Вас изнутри сжирает ненависть к кому-то, злость, зависть, гордыня! Потому что вам мало быть хорошим. Вам надо быть лучшим! Лучше того, кого вы так ненавидите. Вас эта ненависть доводит до того, что вы даже, возможно, думаете о смерти. Вы ее не боитесь, особенно, когда пьете! Только вам суждено прожить всю свою долгую жизнь, до последнего дня! А тому, кого вы ненавидите, нет.
Танцовщица вдруг резко замолчала, прижав руку ко рту. Зачем она сказала последнюю фразу? Она просто сорвалась с губ. Сама собой. Предрекать кому-то смерть жестоко и неправильно. Цыганка Рубина бы ее точно не похвалила. Но слово – не воробей…
- А теперь давайте, смейтесь надо мной. – Сказала Лорин уже гораздо тише и как-то безэмоционально, словно выплеснула все в своей пламенной речи. – Я же такая глупая уличная девка.
«Хорошо, если он молча стерпит. За такое можно и оплеуху схлопотать», - подумала девушка, глядя на композитора исподлобья.

+1

20

"Это все," - сказала, как припечатала. Ну а что он ждал, не веря и в то же время требуя? Нет, все это вздор и чепуха. Сальери был уверен с самого начала, что не услышит ничего хоть отдаленно похожего на настоящее, что все искусство чтения по руке - лишь заработок для комедиантов, развлечение для состоятельных господ, желавших послушать чужие фантазии. Что-то потухло в его взгляде, и сам он будто отгородился и от Лорин, и от всей этой своей нелепой жизни, которую невозможно было прочитать по руке. Быть может, на том бы все и кончилось. Если бы только девушка не заговорила снова, и каждая ее фраза хлестала его будто перчаткой по лицу. На, держи, получи, доволен?! Дырявые руки, не способные удержать тайн. Обернувшаяся жестокой истиной игра. Правда, которой он слышать не хотел, но тем не менее добивался именно ее, когда пытался играть по извечным правилам хитрых гадалок и их скудоумных клиентов.
Сальери стиснул пальцы, запоздало скрывая предательские ладони, и сжал зубы так, что на скулах вздулись желваки. Во взгляде его собралась чернота, но замерла будто в удивлении, ошалев от обрушившихся сведений, которые... никак, просто никак не могли быть прочитаны по исполосованной линиями коже. Сальери прервал бы ее, прервал бы не один, а несколько раз - споря, возражая, не соглашаясь, - но слова удерживались на его языке только одной мыслью. Что еще? Сколько еще? Насколько глубоко она заглянула? Насколько глубоко он сам ей дал возможность увидеть? Слова впивались в него иглами, и только привычное самообладание, непроницаемый футляр, который он носил с юношества или даже еще раньше, умело пряча за ним эмоциональную уязвимость, не позволило ему сорваться.
А ведь он бы, наверное, ударил ее. Эту самую уличную девку, змею, пролезшую в запретное и закрытое, превратившую их нелепую, но все-таки безопасно спокойную беседу двух старых знакомых, в срыв масок и покровов. Ударил бы наотмашь, тыльной стороной кисти по губам, разбивая их в кровь перстнями. Чтобы выбить из нее эти слова до того, как они будут произнесены. Как будто это что-то бы изменило.
Нет, нет. Пусть она у самого подножия лестницы, а он на самом верху - Сальери не будет бить женщину. Одно движение, один этот поступок опрокинул бы его обратно в ту бездонную тьму, из которой он несколько месяцев выбирался. Туда, где не будет ни Терезии с их пока еще нерожденным ребенком, ни... его самого. Окончательно. Он закрыл глаза, медленно, медленно вдохнул, ногти до боли вжались в ладони.
- Ложь, - хрипло уронил Сальери, будто горло его перехватило спазмом. Теперь он жег девушку взглядом, цепко удерживая в его плену. - Даже если. Если. Все остальное имеет какое-то отношение к действительности. Откуда ты можешь знать о нем по моей руке? Вина, - это уже было адресовано прошмыгнувшему мимо пареньку. - Самого крепкого, что есть. Быстро.
Он решил не пить? Выбрался на городскую ярмарку за подарком любимой жене? Какая нелепость, Сальери. Ваш удел - надираться в дешевых тавернах, позабыв про учеников и про то, что вы, вообще-то, композитор, и композитор востребованный. А самое нелепое в этом, что причина всех ваших горестей читается по вам так легко, что это походя делает какая-то уличная девчонка, промышлявшая даже не гаданием, а воровством. Девчонка, над которой ему очень захотелось посмеяться. Но губы сложились только в кривую и злобную усмешку, а из горла не вырвалось ни звука.
Одно Сальери знал точно. Больше никогда, ни одна гадалка, цыганка или хоть сколько-то на них похожее существо не прикоснется к его ладоням.

+1

21

Лорин молча смотрела на Антонио и чувствовала, как с каждой минутой тучи сгущаются над ее головой. Сидящий напротив человек, похоже, был готов обрушиться на нее разрушительной стихией, разметать, уничтожить, не оставив следа. «А ведь он меня сейчас ударит», - как-то отстранено подумала девушка, глядя в черные омуты глаз. Его безмолвная ярость буквально трещала в воздухе, как разряды молний. И Лорин в эти мгновения очень хотелось оказаться рядом с мужем, чтобы укрыться от гнева Антонио за его широкой, надежной спиной. Но Маттиас был далеко, наверняка, ждал ее дома, волновался. А она тут устроила представление одной Кассандры.
Только было ли это представлением? Лорин и сама не знала, что на нее нашло. Она ведь собиралась отделаться парой общих фраз, тех самых, какие обычно говорят гадалки своим клиентам, а ее будто сорвало, и она резала, и резала по живому, выдавая все, что так хотел добиться от нее Антонио. Нет, ничего такого, чтобы он сам о себе не знал, она не сказала. Только ведь одно дело носить это в своем сердце, и совсем другое - когда это выливают на тебя, словно ушат ледяной воды. Непросто слышать правду.
В том, что она практически ни в чем не ошиблась, танцовщица была уверена. Сложно объяснить, откуда у нее появилась эта уверенность. Возможно, по реакции Антонио. Возможно, по какой-то другой причине, не поддающейся осознанию и законам логики. Девушке показалось, что в тот свой порыв она была всего лишь пешкой в чьей-то большой игре, и то, что срывалось с губ, было чем-то большим, чем простое гадание по руке. Сказать ему? Нет уж, рассмеется ведь только или разозлится. Еще разнесет тут все. И тогда их обоих заберут жандармы. Что она мужу скажет? Как объяснит, чем занималась в компании другого мужчины в трактире?
Девушка вся как будто сжалась, ожидая удара, но глаз не отвела. Для нее важно было выдержать этот яростный напор, исходящий от композитора. Пусть видит, что ей ни капельки не стыдно оттого, что она сказала ему. И не страшно. Последнее, конечно, неправда, потому что Лорин боялась «черного человека» до икоты. И ожидала от него всего, чего угодно.
«Откуда ты можешь знать о нем по моей руке?». Вопрос прозвучал тяжело и веско, словно   Антонио предъявлял ей обвинение, уличая во лжи. Лорин молчала какое-то время, думая, как лучше объяснить ему, чтобы не вызвать новой вспышки гнева. Или все же не объяснять ему ничего и попробовать прикинуться дурочкой.
А он уже заказал вина. Значит, хорошего ждать нечего. Как бы смыться до того, когда он надерется, словно сапожник. Но девушка уже знала, она не бросит его здесь, если он напьется так, что не сможет стоять на ногах. Нехорошо это. Неправильно. Впрочем, может, еще есть шанс отговорить его от этого. Равно как и разозлить еще больше.
«Ох, чур меня, чур».
- Я вижу по линиям на ладони лишь вашу судьбу, господин. - Проговорила Лорин тихо, опасаясь новой бури. - О других людях я была не вправе говорить, не знаю, что на меня нашло, вы должны простить меня. Это все глинтвейн. Я совсем не умею пить.
Не нужно строить из себя великую предсказательницу. Но и признаваться во лжи она не хотела. Потому что это не так. Но, может, удастся хоть как-то увести его от этого, отвлечь. Расставаться на такой тяжелой ноте не хотелось. А он все еще смотрел на нее хищной птицей, злая улыбка кривила губы. Да, она задела его за живое, похоже. По-настоящему задела. Просто чудо, что он ее не ударил.
Хорошо еще, что за всем этим шумом как-то само собой забылась история с обручальным кольцом, украшавшим палец Лорин. Иначе вечер точно превратился бы в бесконечное выяснение отношений. Пока мужчина не видел, девушка под столом стянула кольцо с пальца и спрятала его в карман платья.
- Не принимайте мои слова слишком близко к сердцу, Антонио, я ведь простая танцовщица, а не гадалка. - Сказала Лорин примирительно. Она следила за фланирующим между столов служкой, который нес кружку с вином для композитора.
- Ваш заказ. – Прозвучало над ухом.
- Вам это не надо. - В последний момент девушка перехватила кружку у мальчишки, за несколько глотков ополовинила ее, задохнулась с непривычки, и, чувствуя, как земля уходит из-под ног, плавно осела на скамью.

+2

22

Сальери показалось, что она будто бы сжалась под его взглядом - притихла, подобралась, чтобы занимать как можно меньше места и как можно больше пространства оставить под его гнев, страх, возмущение. Под ту черную ярость, которая затопила его полностью и, по всей видимости, отразилась в глазах. Так и пусть. Если б она сейчас попросту сбежала, оставив его в одиночестве, он был бы только рад. Если б можно было повернуть время вспять и сдать ее жандарму как воровку до того, как она принялась копаться в самых сокровенных тайниках его души, он, не раздумывая, сделал бы это. Лишь бы только сохранить свое хрупкое равновесие и не окунуться снова в пучину безумия, из которой, сама того не осознавая до конца, его вытащила Терезия. А теперь вот он снова опасно балансирует на краю, потому что тщательно охраняемые внутренние демоны, спрятанные от целого мира в его душе, показали свои уродливые лица какой-то... уличной девчонке, певичке, играючи прочитавшей по ладони невидимый текст его пороков.
- Судьбы нет, - веско бросил Сальери, будто припечатав, приоткрывая тем самым и для себя глубины собственного разочарования.
Верил ли он в судьбу сейчас, разуверившись в собственной удаче, презрительно плюнув в лицо своему ангелу-хранителю, не получив ответов свыше ни на один заданный в исступлении вопрос, сказать было сложно. Эти категории теперь находились за гранью его веры в провидение и Господа, отвернувшегося от своего детища. И судьба, раньше принимаемая со смирением и благодарностью, раньше освещавшая его дорогу путеводной звездой, сейчас казалась лишь словом, звуком, нужным в качестве отдушины для тех, у кого все сложилось иначе, чем хотелось. Поверить в то, что ему на роду написано быть неудачником, достигшим всего, кроме истинно желаемого, было непросто. Свыкнуться с этим - непросто вдвойне. Но за последние месяцы он как-то научился с этим жить, не до конца принимая свою обреченную участь... и все же столкнуться со всем этим еще раз, снова, лицом к лицу, да еще вылетевшим из уст нищенки-побирушки, было выше его сил.
Взять себя в руки. Это всегда было нетрудно, Антонио Сальери умеет прятаться за ширмой, непроницаемой для чужих глаз, какие бы темные бездны ни приходилось скрывать. Всего лишь девчонка, перебравшая глинтвейна... Всего лишь попала в яблочко, почти не целясь. И дно безумия, из которого Сальери выкарабкивался, цепляясь за любимую женщину и единственное доступное ему будущее, щерилось в предвкушении заполучить его снова. Нет.
Он прикрыл глаза, смаргивая черную ненависть. Не ради Лорентины, неосторожно ступившей на скользкий путь откровенности с тем, для кого эта искренность была ядом, но ради себя самого, Терезии и крохотного чуда их любви, что фрау Сальери носила под сердцем, будто в утешение своему излишне размечтавшемуся мужу.
- Но это не значит, что следует обходиться с нею так беспечно. Люди бывают безжалостны к тем, кто неосторожен со словами, - в голосе Сальери будто звучал тот самый яд, которым ее откровенность отравляла его разочаровавшуюся душу, рисуя жестокие и неприглядные картины неслучившегося. - Кто-нибудь за этакую неосторожность мог бы тебя и избить.
Кто-нибудь. Не Антонио Сальери, который... нет, не такой. И таким быть не хочет. И, кажется, все-таки не будет. Если несдержанная на язык Лорентина в компании глинтвейна не вскроет мимоходом еще какой-нибудь нарыв, сокрытый от мира. И если он сумеет удержаться от...
Пальцы сделали короткое неоконченное и какое-то беспомощное движение в воздухе, когда Сальери потянулся к кружке, принесенной парнишкой. Девушка успела раньше. Будто почувствовала, поняла, что сам он, оправившись от первого потрясения, уже не слишком уверен в только что принятом решении. Что не хочет возвращаться на те самые глубины мрака и ада, из которых только что выкарабкался с большим трудом, и еще будто чувствует на себе тяжесть тьмы и тлена, готовых снова принять его в свои объятия.
- Зачем же тогда пьешь? - Он немного отклонился назад, словно стараясь сознательно увеличить расстояние между собой и Лорин, а в тяжелом взгляде все отчетливее проступала холодная насмешка. Как знак победы над собой, над доверием к чужим словам, над всей пылающей нелепостью ситуацией, в которой Антонио Сальери все-таки удержался на краю, пока Лорин, кажется, падала. - Тебе - надо?..

+1

23

«Судьбы нет» - сказал он. Лорин тоже когда-то так считала. После того, как ее ребенком упекли в монастырь, избавились, точно от ненужной вещи. После того, как, сбежав оттуда, она начала бродяжничать, ночуя в подворотнях, перебиваясь куском черствого хлеба. Судьбы нет, если ты сам ничего не предпринимаешь, просто плывя по течению жизни. Где бы она была сейчас, если бы не начала танцевать на площади, пытаясь зарабатывать деньги честно, не нашла бы себе постоянный угол у фрау Шпигель? Возможно, она опустилась бы на самое дно, а, может, ее просто уже не было бы в живых. Лорин отчаянно цеплялась за жизнь, каждый день меняя свою судьбу простой уличной бродяжки, заставляя ее делать крутые повороты.
Она знала, что больше не хочет замерзать в подворотне, с жадностью глядя на ярко освещенные окна богатых особняков. Мечтала отыскать на этом свете родную душу, быть нужной и любимой. И вот теперь у нее есть Маттиас и маленький Макс, ставший ей если не сыном, то другом. Что она вообще делает здесь, в этом трактире, одетая в свое старое платье уличной танцовщицы, когда дома ее ждут? Муж, наверняка, уже заметил исчезновение Лорин, понял, что она снова удрала из дома. Насколько еще хватит ангельского терпения доктора Фрая с сумасбродной женой? Девушка знала, что играет с огнем, рискуя разрушить свое счастье. И все равно делала это, словно ждала знака свыше, который убедит ее в том, что роль жены и матери, действительно, то, что ей необходимо. А вовсе не свобода и уличные танцы.
Судьбы нет? Это не так. Но вступать в философские дискуссии с Антонио на эту тему и раскрывать ему душу, она не собиралась. Это было не нужно в первую очередь ему. Да и ей… Черный человек меньше всего был похож на жилетку, в которую можно поплакаться. Скорее уж, он сам нуждался в такой жилетке, хоть и старается скрыть это за высокомерными взглядами и закипающей в бездонных глазах яростью. Лорин это больше не пугало. Точнее, не вызывало животного страха, как в их первую встречу. Антонио был слабее и беззащитней, чем казался на первый взгляд. Такой гордый, сильный, состоятельный. Известный композитор. Красивый фасад, а за ним… Она сегодня приподняла лишь край пестрого полотна его жизни. По его собственному желанию, кстати. Предполагал ли он, чем все это закончится? Вряд ли. Но тем лучше, может, не станет больше связываться с гадалками. Дурное это дело.
- Тому, кто может ударить, я бы гадать не стала. – Буркнула танцовщица, уже с некоторым трудом связывая слова во фразы. Вино делало свое дело - дурманило, затягивая Лорин в бездну, в которую она не дала нырнуть Антонио. Слишком мало у нее было опыта в этом деле. Да и вино оказалось крепким. Шум вокруг, голос композитора – все это доносилось словно откуда-то издалека. Девушка с трудом разбирала, что говорит ей Сальери. Но еще труднее оказалось ответить ему. Язык точно налился свинцом, никак не желал четко выговаривать слова.
Она хотела сказать ему, что сделала это просто для того, чтобы Антонио не сорвался, не напился, не начал снова ломать свою жизнь. Если бы она выхватила из его рук кружку и просто вылила это вино на пол, он, вероятно, мог и взбеситься. А так… Она просто приняла на себя удар, предназначенный для него. В конце концов, это ведь из-за ее слов композитор решил напиться.
- Ммм… - Вместо этого многозначительно промычала Лорин. – Мммм… - Добавила она в ответ на вопрос композитора. И еще живописно икнула, опуская голову на руки.
А дома ждет Маттиас. Эта мысль прожигала сознание, выдергивая девушку из алкогольного забытья. Ей предстоит непростой разговор с ним, когда она вернется домой. Если она вернется домой… От этой мысли стало страшно и одновременно пусто. Видеть упрек в глазах мужа, беспокойство за нее, вновь и вновь сбегающую из дома, невыносимо. Но по-другому она пока просто не могла.
- Мне надо. Надо! Да.
Лорин достала из кармана золотое обручальное кольцо, которое еще пол часа назад так хотела скрыть, и бросила его на стол.
- Может, теперь ты мне погадаешь, Антонио Сальери.
Она даже не заметила, как назвала композитора на «ты». Да это, впрочем, сейчас было неважно. Как и то, что при виде золотого кольца, Сальери вновь может заподозрить ее в воровстве и сдать жандармам.

+1

24

Не стала бы? Она так уверена, что способность ударить с легкостью прочитает по лицу? Или по руке?..
А ведь Сальери и сам не был убежден, что удержится и не отблагодарит танцовщицу за слишком ретивое исполнение его маленькой необдуманной просьбы. Как же нелепо все вышло. Сколько на улицах Вены неудачливых гадалок, которые лишь примеряют на себя образ провидиц, как Кавальери - очередную личину героини оперы? Сколько людей ежедневно оказываются обмануты, и в какое количество раз возрастает их число в бесшабашные ярмарочные дни? Многие гадают неоднократно, многие покупают это развлечение спокойно и не задумываясь, будто леденцы. Почему-то Антонио казалось, что даже граф Розенберг не раз испытывал судьбу, протягивая мягкую холеную ладонь какой-нибудь оборванке, что с легкостью пророчила ему богатство, уважение, любовь роскошной дамы или еще какую-нибудь очевидную ересь. Отчего же у самого Сальери все вышло иначе?
Он с некоторым удовлетворением, сродни издевательской насмешке, наблюдал за девушкой. За тем, как она уронила голову на руки, как силилась что-то сказать, как отчаянно боролась с подступившей дурнотой и заставляла отяжелевший язык двигаться... Пить она не умеет, это верно. Да вот только и Сальери не подписывался на то, чтобы разыгрывать из себя ее няньку. А потому едва ли не с мстительной жестокостью беззвучно ухмыльнулся, глядя на ее устало опущенные плечи и рассыпавшиеся по ним волосы, когда Лорин прижалась лбом к руке. Теперь все наоборот, и это ему придется нанимать запоздалого извозчика, чтобы доставил девушку по домашнему адресу? Да и есть ли у нее адрес, звучащий хоть наполовину пристойно, такой, от которого не отмахнется кучер, справедливо не желающий ехать в помойные венские задворки, в скопище нищих, карманников и прочих любителей поживиться за чужой счет?
Это, пожалуй, было бы даже забавно, хотя у Сальери, помимо памяти о прошлой встрече (за которую, как он полагал, он уже расплатился потерянным кошельком), не было никакого резона заботиться о Лорентине. И все же он был готов отыграть свою последнюю роль в этой неловкой комедии о слишком проницательной гадалке и скрытном композиторе, однако девушке неожиданно удалось его удивить. Кольцо вмиг вернуло Сальери к тому моменту, когда он заметил его на ее руке, перед тем как Лорин увела его мысли в сторону. Скрыть хотела, не иначе. А теперь вот - с какой-то даже остервенелой откровенностью призналась, выдала самое сокровенное. Сокровенное, верно?..
Он поморщился от проскользнувшей в ее словах фамильярности, но больше по привычке, нежели всерьез цепляясь к недостаточному уважению. После того, что Лорин ему наговорила, после того, как заглянула в самую душу, сама, возможно, того не ожидая, требовать от нее официального обращения не было никакого смысла - все равно что старательно поправлять на голове чуть сдвинувшийся парик, стоя посреди людной площади в одних туфлях на босо тело.
С медленной вальяжностью протянув руку к кольцу, Сальери взял его кончиками пальцев, аккуратно и слегка брезгливо, будто ворованную вещь. Поначалу он так и подумал.
- Украла у очередного учителя музыки? - Он коротко, но в целом беззлобно хмыкнул, рассматривая кольцо, а затем нахмурился и перевел взгляд с золотого ободка на девушку.
Нет. Вряд ли украла. К чему тогда прятать? Сама призналась, что не брезгует чужими кошельками, да и колечко вовсе не приметное, не угадать, с чьей руки сняла. Что-то другое Лорентина хотела утаить за ним, что-то, о чем Сальери знать не положено. Как и ей было не положено так глубоко и болезненно заглядывать к нему в душу. А значит... он имеет право на это тоже. Пусть даже оно ему и не нужно, говоря по правде.
- Нет, не украла, - не спросил, сказал, будто черту подвел. - Оно твое, потому и прятала. И дорого тебе.
Золото поблескивало, скрывая свои тайны, и Сальери, помедлив, заговорил, полагаясь не на сверхъестественное чутье и не на сакральные знаки, а на логику.
- Одна маленькая вещица, а способна рассказать о тебе больше, чем линии на руках. Люди часто пытаются укрыть от других то, что их отражает, выдает с головой. Кольцо или... чувство, неважно. Ты замужем, - он будто припечатал девушку словами. - И муж твой хороший человек. Тебе уютно с этим кольцом, хотя оно и... не подходит тебе.
Сальери чуть нахмурился, не сводя с Лорин черного пронизывающего взгляда, имеющего, впрочем, мало общего с истинным ясновидением. Той оборванке, что сидела перед ним, никак не шло добротное украшение из драгоценного металла, с которым она, похоже, так сроднилась, что не чувствовала его и не думала о нем, пока Сальери сам не обратил на это внимание. Значит, носит его постоянно. Значит, семья для нее естественна и дорога, а ей там, среди своих, комфортно и спокойно. Быть может, он ошибался - пусть, для него сейчас нет какой-либо острой необходимости быть правым и взрезать непреложную истину, как выброшенную на берег рыбину. Но почувствовать себя ненадолго властителем чужой судьбы занятно. И... расслабляет. Шаг, еще шаг прочь от мрачной бездонной бездны, на краю которой он совсем недавно балансировал, с трудом удерживаясь от повторного падения.
- Почему он разрешает тебе петь в трактирах и воровать?
И еще до ответа Лорин Сальери ответил сам себе. А еще через мгновение внезапно подумал, что этот хороший человек, супруг Лорентины, может быть... попросту мертв.

+2

25

Да, пить она, действительно, никогда не умела. Да и не любила особо это дело. За всю жизнь, может, пару раз и напивалась до беспамятства. Один раз – на спор, что выпьет из украденной бутылки больше всех, другой раз… А, неважно это. Да и вспоминать стыдно. Особенно теперь, когда Лорин отвечает не только за себя. Она обязана думать о муже, о его репутации и добром имени. «Ну, да, именно это и привело меня сегодня в кабак», - подумала Лорин. Мысли думались невероятно медленно и тягуче, точно патока.
По-хорошему, ей следовало бы встать, попрощаться с композитором и пойти домой. А там попросить прощения за свой побег у Маттиаса, который, наверняка, уже заметил отсутствие жены. И стать, наконец, приличной женой, такой, какой бы ее муж гордился. Следовало бы, да. Готовить ему и Максу завтраки по утрам. И забыть про улицу, никогда больше не танцевать на площади.
Никогда. Больше. Не танцевать.
Это было, пожалуй, сложнее всего. Танец долгое время был ее жизнью. Ее страстью. И способом честно зарабатывать на жизнь. Лорин так нравилось, когда толпа хлопала ей в такт, и лица людей были такими воодушевленными в эти мгновения. Словно они забывали все свои проблемы, и сами готовы были пуститься с ней в пляс. Маттиас после свадьбы запретил ей танцевать на площади. И его можно было понять. Что станут говорить о докторе, у которого жена развлекает толпу, танцуя? Ничего хорошего. Но для Лорин, всем сердцем любившей мужа, этот запрет стал костью в горле. Словно она предавала то, что умела делать лучше всего. Паршивое ощущение, надо сказать. Именно оно гнало танцовщицу из дома, заставляло преступать запреты доктора Фрая. И этим она в какой-то степени предавала уже его. И это еще хуже. Потому что потерять Маттиаса значило для нее потерять саму себя.
- Ммм… - Вновь промычала девушка, и на этом красноречие ее иссякло. Винные пары затуманили разум танцовщицы, притупили все инстинкты. А еще ее мутило, голова кружилась, а тело было ватным, будто чужим. «Что я делаю?». Но действия ее, увы, сейчас опережали разум. И когда обручальное кольцо тускло блеснуло на столе, Лорин осознала, что пропала. Отпираться уже слишком поздно. Антонио смотрел на нее с мрачным торжеством, словно карточный игрок, получивший шанс отыграться, а то и сорвать куш. Она ему нагадала не слишком приятные вещи, он вот-вот вернет ей их сторицей. Хищник заприметил добычу и готовился вонзить в нее острые когти. От некстати пришедшего на ум сравнения Лорин стало холодно, и она попыталась обнять себя руками за плечи, но промахнулась и едва снова не упала на стол лицом вниз. Какая досада!
«…оно и... не подходит тебе». Брависсимо, маэстро. Девушка улыбнулась, улыбка вышла кривой. Он сам, наверное, не осознавал, как точно попал в цель. Изящное золотое кольцо, действительно, было не для ее пальцев, однако, любовь оказалась сильнее любых преград и предрассудков. Осталось понять, что ему ответить на это. Что муж ее – прекрасный человек, которого она безумно любит? Что его запрет на свободу, к которой она так привыкла, несколько омрачает тихое семейное счастье, потому сегодня она здесь и, не раздумывая, выпила вино, предназначенное Антонио? Меньше всего Лорин хотелось бы, чтобы ее ответ напоминал пьяную исповедь с признаниями, жалобами и слезами. Поэтому она решила ограничиться кратким, но емким по своему смыслу ответом:
- А он и не разрешает.
Вот так. Имеющий уши, да услышит. Антонио совсем не глуп, и он, скорее всего, поймет, что Лорин хотела донести до него. Ей было даже интересно, как он отреагирует. Нахмурится или рассмеется? Девушка даже представляла, какой у него мрачный колючий смех. И не хотела бы услышать его в свой адрес. Нет-нет, только не сейчас, когда ее сердце и так болит и кровоточит.
Страх быть осмеянной Сальери пересилил все возможные законы физики, и Лорин все же поднялась из-за стола. Попытки с третьей вернула обручальное кольцо на нужный палец. Пробормотала «ауф видерзеен, герр», опасно пошатываясь и натыкаясь на столы и стулья, на нетвердых ногах двинулась к выходу.

Отредактировано Loreen (06-12-2016 09:53:27)

+1

26

Сальери ждал ее ответа с мрачной решимостью, с жесткой иронией - не слишком хорошо запрятанной, а оттого почти очевидной. Даже если он неправ, что с того? Не его эта стезя - заглядывать из любопытства в чужие души. В своей бы разобраться, со своими бы демонами примириться. А что уж там горит-полыхает у других, что подтачивает их изнутри будто червь, что отравляет их мысли, не его дело. Пусть Лорентина возразит, пусть опровергнет его предположения, высказанные, впрочем, почти ультимативно. Пусть посмеется над его попыткой воцарить на пьедестале, до сих пор принадлежащем лишь ей самой и таким же, как она, проворным и ушлым женщинам с улиц. Неважно. Главное, что ей (Сальери был уверен) на недолгое время стало всерьез страшно. Оттого, что кто-то, как и она сама, сможет внезапно заглянуть глубже, сможет увидеть сокрытое от чужих глаз и вытащить наружу. И даже если потом все ее существо затопило облегчение, страх уже успел парализовать ее и доставить хотя бы толику тех малоприятных ощущений, что сам Сальери испытывал до сих пор - как послевкусие от нежданной откровенности трактирной певички. Маленькая месть за жадность и умение смотреть в душу. Маленькая расплата за взгляд в бездну, которая должна была остаться неувиденной.
Он сглотнул ее улыбку как десерт - задело. Значит, в чем-то он оказался прав. Хотя вовсе не испытывал в действительности той непререкаемой уверенности, с которой говорил о семье Лорентины, о ее муже и проблемах; с которой ринулся в эту чужую и непривычную ему область, полагая, что банальной логики и догадливости ему хватит на то, чтобы уколоть ответно. Говоря по правде, если бы Сальери был дан еще один шанс разгадать тайну золотого колечка, он сказал бы о матери, передавшей украшение дочке на смертном одре. Или о возлюбленном, который по какой-то причине не имеет никакого представления об истинной природе Лорин. Или о краже, в результате которой произошла удивительная в своей важности история, и расставаться с ней, а, значит, и с кольцом девушка не хочет. Но, к собственному удивлению, он вроде бы угадал. И качнул головой, поднимая брови - то ли иронически сопереживая Лорентине в ее затруднительной ситуации, то ли отмечая собственный не слишком ожидаемый успех. А затем издал короткий жесткий смешок, несколько озадаченно потирая подбородок.
Сколько тайн скрывается за фасадом каждого из живущих. Сколько в обычной девчонке с улицы такого, что, кажется, совсем не вяжется с ней. Куда проще было бы ожидать, что муж Лорин - такой же вор, как и она, иногда успешный, иногда не очень, нечист на руку и на слово. Выкрал колечко, да и подарил подельнице, по совместительству любовнице. Сальери дошел бы и до этого варианта в своих предположениях, но к чему, если в действительности все вовсе не так. Если Лорин и впрямь пьяна и вместе с тем искренна - руки не слушаются, в лице то ли сожаление, то ли боль проскользнула.
Не спуская с губ кривой усмешки, он наблюдал за тем, как она силилась собраться, как надела кольцо с третьей попытки, как нетвердо двинулась в сторону выхода, едва стоя на ногах. Победа, кажется, была за ним, хоть он и слишком поздно осознал, что разговор вышел за рамки пустопорожних бесед. Сейчас бы отвести глаза и позабыть о встрече. И решить, что это все было лишь каким-то странным недоумением, а спустя месяц другой - и вовсе убедить себя, что лишь сон свел его вместе с девицей, в чьей компании он напивался почти год назад, и не больше. Вместо этого Сальери поднялся следом, бросил на деревянную столешницу несколько монет, не забыв оплатить свой "глинтвейн", и двинулся следом за Лорентиной.
Догнав девушку, он сжал ей руку чуть выше локтя - одновременно помогая поддержать равновесие и в то же время давая понять, что не позволит ей попросту уйти. Пальцы его были мягкими, холеными но при этом сильными и гибкими.
- Пора завершить карьеру в театре и заняться предсказаниями. Неплохо получается.
Прозвучало как-то примирительно, хотя в мыслях у Сальери не проскользнула и намека на то, что ему следует расстаться с Лорентиной на дружественной ноте. По сути, он не чувствовал себя вполне отмщенным, только лишь частично - какие бы тайны она ни прятала в себе, едва ли они могли сравниться с его собственным адом, выстроенным из самоуничижения и зависти. Он в определенной степени отдавал себе отчет, что излишне высокое самомнение вкупе с годами выработанным эгоизмом диктуют ему такой подход, однако ничуть не собирался пересмотреть свое отношение. Собственные демоны всегда страшнее и изощреннее чужих.
- Ты забыла украсть кошелек, - веско припечатал Сальери, чувствуя, что предыдущая фраза прозвучала излишне мягко. - Интересно, что скажет супруг, обнаружив у тебя вещи чужого мужчины.
С улицы пахнуло почти весенней свежестью и прохладой; небо потемнело, и в переулках начали сгущаться предвечерние сумерки. Невдалеке шумела ярмарка, зажглись первые фонари. Все так же удерживая Лорин рядом и крепко сжимая ее локоть, Сальери небрежно махнул свободной рукой, подзывая неторопливо покачивающуюся повозку, и, пока кучер направлял поводья, пока лошадь лениво переставляла ноги, еще не осознавшая в полной мере, что ей сейчас предстоит работа, бросил на девушку косой тяжелый взгляд.
- Цени то, что имеешь, Лорентина, - негромко проговорил он. Слова будто камни падали с его губ.

+2

27

Короткий путь от стола до выхода показался Лорин поистине бесконечным. Она чувствовала, как дрожат руки, как подкашиваются колени, и к горлу подходит тошнота. «Только этого еще не хватало». Она не так уж много и выпила, почему ей так плохо? Хуже ее состояния были только взгляды. Окружающие пялились на нее с беспощадным любопытством. Или ей это просто казалось? Многие посетители знали ее, помнили ее выступления на площади и в трактирах. Хорошо, что никому в голову не пришло окрикнуть ее или удержать за руку. Иначе она бы точно сорвалась. Запустила бы кружкой в голову. Или выцарапала глаза. Нет, это была не злость на Сальери. Скорее, уж на себя, на свою неспособность быть счастливой рядом с горячо любимым мужем. «Я одна во всем виновата».
Казалось бы, так просто все исправить. Она любит Маттиаса. Он любит ее. Почему бы не забыть свое прошлое, не отказаться от него? Что там было? Холод, голод, нищета. Выживание, а не жизнь. Но там была еще и свобода. И танец. Возможность с помощью танца делать простых людей чуточку счастливей. От этого отказаться было сложнее всего. Не смотря на все доводы доктора Фрая, которые, конечно, были разумными и правильными. Но Лорин казалось, что она предает саму себя. И в этом была вся проблема. Если бы небеса подали ей хоть какой-то знак, возможно, она перестала бы разрываться между прошлым и настоящим, и стала, наконец, хорошей женой Маттиасу, какую он, безусловно, заслуживает.
Новый приступ тошноты подошел к горлу. Перед глазами все поплыло. Лорин покачнулась, но ощутила, как кто-то удержал ее за руку. Она даже не обернулась. Танцовщица знала, кто это. Чувствовала его тяжелое дыхание, кажется, даже слышала, как бьется его сердце. Или, это у нее просто в ушах стучит? В эти минуты танцовщице очень хотелось оказаться дома, рядом с мужем. Прижаться к его груди маленькой беззащитной птичкой, отогреться, найти утешение и защиту. Сальери стоял позади черной тенью, и Лорин знала – так просто он не даст ей уйти. Видимо, ее слова задели его сильнее, чем она думала. И он хотел реванша. Такие господа, как он, привыкли оставлять последнее слово за собой.
«Ты забыла украсть кошелек». Танцовщица вздрогнула и остановилась. Она едва заметно дрожала. Слова композитора были точно пощечина. Даже хуже. Больнее. Как нож в спину, так что в первые секунды ей было тяжело дышать. Может, Антонио и создавал хорошую музыку, а, может, и нет. Лорин знала точно одно – бить словом он умел виртуозно. Так, что танцовщица сразу ощутила всю свою ничтожность, подлость и гадость. Она не достойна Маттиаса. Просто не достойна. Почему добрый доктор терпит ее выкрутасы? Как до сих пор еще не выгнал? Такой, как Сальери, например, не стал бы церемониться. Наверное.
Ей хотелось уйти поскорее. Исчезнуть, раствориться в вечерних сумерках. Лишь бы не быть снова мишенью для его слов. А вдогонку неслось: «Интересно, что скажет супруг, обнаружив у тебя вещи чужого мужчины». «Ну, давай, добей уже. Добей». Он выиграл этот маленький поединок между ними, эту игру в правду. Вышел победителем. Молодец. Правда, легче от этого никому не стало. Лишь больнее.
Девушка стояла у трактира, глядя невидящим взглядом в темноту. Она слышала стук колес о мостовую, цоканье копыт. Все повторялось. Как в их первую встречу. Только на месте композитора теперь была Лорин. Она едва держалась на ногах и боролась с тошнотой. И со всеми своими демонами, жившими глубоко в сердце.
«Цени то, что имеешь, Лорентина». Такие простые слова. Но они вдруг заставили замолчать тех самых страшных демонов. В голове стало тихо и ясно. Может, это и есть один ответ на все ее многочисленные вопросы? Девушка дернулась, вывернулась из-под руки Сальери и забралась в подъехавшую повозку. Она сразу тронула кучера за плечо, пусть едет, адрес она назовет ему позднее. Не хватает еще, чтобы композитор провожал ее до дома.
«Цени то, что имеешь». Эти слова стучали в висках. Лорин казалось, что они были ответом на все ее вопросы. Лошадь переступала копытами, готовая тронуться с места. Когда танцовщица  вновь взглянула на Антонио, в ее взгляде уже не было страха или враждебности, лишь спокойная сосредоточенность и почти сестринская забота.
- Ты тоже. – Тихо проговорила Лорин, прежде чем откинуться назад, на сидение.
Ей предстояло обдумать, что она скажет мужу, который, наверняка, уже заждался ее дома.

+1

28

Девушке было ощутимо нехорошо, и хотя Сальери не слишком присматривался и не беспокоился вовсе, ее внутренняя тяжесть, наливавшаяся с его слов, ощущалась почти физически. Что ж, действительно квиты. В тот раз он уносил в себе боль, которую не мог разделить ни с кем, тем более со случайной попутчицей, трактирной певичкой. В этот - ее черед. И что бы там ни было, какие бы тайны ни хранила Лорин, сколь бы глубоки ни были ее беды, это - ее крест, ее путь. Вот пусть и идет, пусть и несет его... как сможет. Как сам Сальери катится незашедшей звездою, потерянным перекати-полем через обедневшую пустошь собственных мечтаний и стремлений.
Поначалу он не собирался давать денег извозчику. Пусть сама выкручивается - воровство дело прибыльное, должно быть, раз стольким людям по душе. И плевать ему, пусть хоть сойдет за следующим поворотом и облапошит беднягу-извозчика. Но в итоге почти не глядя, машинально, отсчитал пару монет. Потянулся за кошельком, чтобы убедиться, что тот на месте, едва Лорин оказалась в повозке - и каким-то естественным и правильным виделось сделать этот жест. Не в счет доброго отношения, не ради того, чтобы показаться лучше, чем он есть, просто... потому что мог. И лишь затем Сальери взглянул на девушку, ожидая увидеть неприязнь, злость, раздраженную растерянность - словом, все то, что заслужил после нежданного успеха проклюнувшегося таланта гадалки. Лорин, вероятно, даже имела бы на все это право. Если б не тот факт, что это ее рука первой проникла на чужую территорию, а чуть позже - ее слова вскрыли не предназначенное для посторонних. Сальери ответил бы ей холодной невозмутимостью, кривой улыбкой в бороду и полным осознанием собственной правоты. Пусть себе думает, что хочет, он отразил удар, как сумел.
Однако в ее взгляде, в голосе, в мягкой заботливости он на миг увидел Терезию. И - смешался, невольно теряя и холодность во взгляде, и жестокий сарказм в изгибе губ. Будто острое, жесткое, бездушное полускрылось за вуалью, запечатлевая лишь призрак истинного жестокосердия, которым уже не оправдать ни жажду оставить последнее слово за собой, ни желание поставить твердую, безоговорочную точку.
Сальери ничего не ответил ей. Не нашелся, что - ни словом, ни жестом. Он никогда не умел мгновенно подстроиться под резко меняющиеся обстоятельства, путаясь в оттенках эмоций и настроений, не умел быстро, вовремя вставить нужную фразу, если не был готов к переменам. Неторопливость, неспешность, продуманность, аккуратное сплетение долгоиграющих интриг - его стихия, а здесь... Он лишь проводил ее взглядом, чуть растерянно посмотрел вслед удаляющейся повозке и качнул головой, сам не понимая, то ли с согласием, то ли с отрицанием. То ли принимая нежданную заботливость Лорентины и вернувшийся ему совет, то ли отвергая и то, и другое.
А чуть позднее, бездумно развернувшись в сторону ярмарки и сделав несколько шагов, отправляясь затуманенными мыслями назад к тому, с чего начинался этот бесконечный день, почти мгновенно решил все же купить для супруги фарфоровую куклу с длинной пшеничной косой, так похожей на волосы Терезии. Потому что ни одна безделушка не сможет пробудить в человеке демонов, которых в нем изначально нет. А Антонио Сальери... уже перезнакомился со всеми своими. И ему не оставалось ничего другого, как принять их, часть его души, и примириться.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » You know my name