10 декабря. Обновлены посты недели.

3 декабря. Друзья, мы поздравляем всех вас с Днем мюзикла - жанра, без которого не было бы нашего форума!) Пусть просмотр любимых постановок продолжает вдохновлять вас на огненные отыгрыши!
В честь этого события и официального начала зимы открыто голосование Звезда сезона по итогам осени. Пожалуйста, участвуйте! Больше голосов богу голосов)

24 ноября. Поздравляем с днем рождения Элоизу Боргезе!

17 ноября. Обновлены игроки месяца.

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

Antonio Salieri Еще лет пять-десять назад хозяйка восхищенно закатывала глаза и цеплялась за итальянщину везде и во всем, однако теперь, кажется, вспомнила, что принадлежит к совсем иной нации. Нации, которая всегда была для Сальери... все же в чем-то ниже, хуже, чем итальянцы. Несмотря на то, что он прожил здесь столько лет. Несмотря на то, что собирается жить здесь и дальше, и однажды — быть может, скорее, чем он думал, — будет здесь похоронен во славе. Во славе, которой он не заслуживает, потому что... [ читать полностью ]

La Nourrice Солгать или признаться? И то, и другое кардинально изменит жизнь наследницы Капулетти. Одно решение может сделать её счастливой, но надолго ли? Впереди сплошная неопределённость, ведь вряд ли родители обеих сторон оценят этот поступок. Другое решение может разбить ей сердце, ведь юная красавица слишком хрупка, выдержит ли её сердце? Что если она сотворит глупость? Что если она никогда не сможет быть счастлива? Даст ли Парис ей всё то, что даёт Ромео? Как же понять, что верно, а что ошибочно? [ читать полностью ]

Willem von Becker В их маленькой квартире всегда пахло растворителем и красками. Кажется, даже стены пропитались этим запахом. Не сказать, чтобы фон Беккер жаловался. Он уже привык к нему, оттого и казалось, что не пахло совсем. Он вошел внутрь, и уже мысленно себе представил, как его друг склонился над белой бумагой, что-то там вырисовывая акварелью — слишком близко, с прекрасной возможностью посадить себе полностью зрение. [ читать полностью ]

Isabella Sorelli Он стал ее первым мужчиной, какие нежные слова он ей говорил, тогда, после спектакля, как восхищался ее талантом, ее танцем. А потом… Просто исчез! За последние две недели ни одного цветочка, ни одной строчки. Пару раз они сталкивались в коридорах, но Его Сиятельство, быстро раскланивался и торопливо вышагивал в сторону кабинетов, где обитали директора. [ читать полностью ]

Theresa Hermann — Темная месса — это... это, — Тесса даже не могла подобрать слово, хотя благодаря книгам с своим словарным запасом она могла бы и с учеными поспорить. — Это то, что объединяет вампиров хотя бы на короткое время. Порой, даже кажется, что это встреча обычных людей, которые не виделись долго друг с другом. Там даже есть танцы.
Тесса оторвалась от своих волос и сделала шуточный реверанс. Еще раз упоминать про жертве Тереза не решилась. В конце концов, когда Магда попадет на бал, сама все увидит. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Contraria sunt complementa


Contraria sunt complementa

Сообщений 1 страница 30 из 33

1

http://s3.uploads.ru/t/Ljz83.png
Лучший эпизод сезона: основная игра, зима 2018

● Название эпизода: Contraria sunt complementa (Противоположности дополняют друг друга - лат.)
● Место и время действия: 24 сентября 1782 года, день, квартира Сальери
● Участники: Antonio Salieri, Wolfgang Amadeus Mozart
● Синопсис: Вероятно, их сотрудничество просто обязано было состояться. "Музыкальный Цербер" Вены и взбаламутивший город заезжий гений - что у них общего? Без сомнения, музыка, но только ли? Связанным мелодикой и гармонией, им тем не менее необходимо найти друг в друге еще что-то, и только тогда их случайное взаимодействие может перерасти... даже в дружбу, почему бы и нет.

+1

2

Сказать, что Сальери не вспоминал о предстоящей встрече с Моцартом и совсем не волновался - значит солгать. Ему это не нравилось, его нервировал сам факт того, что он нервничает по такому незначительному поводу, однако выбросить из головы мысли о визите гениального зальцбуржца к нему и об их разговоре попросту не мог. Взбалмошный, неприятный, диковатый и излишне шумный Моцарт оказывался достаточно понимающим человеком под всей этой наносной шелухой, и более того - человеком, умеющим признавать истинное даже себе в ущерб. Например, отдать первенство в состязании тому, кто этого действительно заслуживает.
И пусть само состязание уже не переиграть, пусть Кристиан Бонно, в которого Сальери вложил так много, оказался побежденным, нежданная (а оттого еще более приятная) оценка его таланта Моцартом грела душу. Быть может, все не так уж и плохо. Быть может... стоит сблизиться с этим Моцартом, чтобы иметь бОльшую осведомленность о нем, его творческих делах и планах. Тогда и бороться с зингшпилями будет проще. Если только еще есть смысл с ними бороться - опера на немецком уже укоренилась в людских умах и уже не воспринималась как нечто особенное, необычное, экстравагантное. Многие даже не понимали, что тем самым их, по сути, унизили, вынуждая слушать те же плебейские немецкие песенки, что простолюдины распевали в дешевых трактирах и на площадях, выпрашивая подаяние. В сражении с зингшпилем заправилы итальянской оперы потерпели поражение, однако Моцарт и без него мешался, привлекая к себе слишком много внимания. Так много, что Сальери никак не мог определиться, испытывает ли он к этому человеку что-то вроде симпатии или же только вполне понятное и оправданное отторжение. И... да, его это тоже нервировало.

Зальбургский выскочка должен был явиться сразу после окончания урока Гретхен Мёллендорф, и по мере приближения назначенного времени Сальери все больше ловил себя на том, что напряжен куда больше обычного и ему приходится прилагать усилия, дабы вслушиваться в песню, которую эта миловидная фройляйн выводила ровно и ладно. Гретхен была дочерью одного из влиятельных людей, покровительствующих искусствам и музыке в том числе. Но, к сожалению, Господь, довольно щедро одарив девушку внешне, поскупился на музыкальные таланты. Гретхен обладала довольно посредственным голосом и лишь зачатками слуха, однако, как назло, именно пение манило ее более всего на свете. Обычно Сальери не занимался с теми, кто не обладал достаточным талантом, не желая попусту их обнадеживать. Но в случае с фройляйн Мёллендорф сделал исключение - больше ради ее отца, чем ради денег, хотя платили за девушку щедро, да и работоспособностью она, как ни странно, не была обделена вопреки расхожему мнению, что юные аристократки больше просто хотят, чем действительно готовы делать.
Занятия с ней начались около года назад - она пыталась выступить на паре приемов, отчего-то полагая, что сможет петь и так, однако получила лишь вежливые аплодисменты и аккуратные советы заняться вокалом. Герр Мёллендорф не поскупился на любимую дочь, и Сальери старался как мог, изо всех сил развивая более чем скромные изначальные данные девушки. Много работы шло попросту с подбором песен и арий - уложиться в ее посредственный диапазон и при этом не позволить ей звучать излишне просто было нелегкой задачей.
Однако теперь, спустя год, Сальери был практически доволен результатом. Гретхен неплохо справлялась с упражнениями и уже могла брать такие ноты, о которых раньше ей приходилось только мечтать. А песня, которую она пела сейчас, должна была стать жемчужиной в маленьком домашнем концерте (персон на семьдесят, не меньше), где девушке предстоит выступить через пару недель. Сальери подобрал композицию еще в мае со всей тщательностью, отработал с Гретхен все сложные переходы и теперь почти с удовольствием слушал, как она аккуратно выводит каждую ноту наверняка уже изрядно поднадоевшей арии. Кажется, он совершил почти невозможное с голосом этой девушки, вовсе не приспособленным для пения. Но на это ушел целый год упорной работы. Да, это вам не чудо за две недели на потеху публике... Сальери не фокусник и не комедиант, он преподаватель, и этого у него не отнять даже Моцарту.

+1

3

Уже чуть больше месяца Моцарт был женат на Констанции. Что ни говори, а это была уже совсем другая жизнь. Моцарт признавал, что был действительно счастлив. Пока молодая чета жила в той квартире, которую снял композитор до свадьбы, Моцарт учил учеников и выполнял заказы и всё пытался поступить на придворную службу.

Папа смирился с тем, что сын женился. И это радовало Моцарта, но он хотел закрепить примирение. Вот с такой примирительной целью он и спланировал поездку в родной город. Вольфганг был уверен, что только папа познакомится с его женой поближе, сразу поймёт какая она чудесная. Вот это и будет настоящий фурор! И Моцарт будет не менее счастлив того дня, когда совершилось «Похищение из Сераля».

Он уже договорился с ученицами – главным источником его доходов не сегодняшний день – о перерыве в занятиях и написал папе, что они приедут в октябре. Однако, на днях граф Орсини-Розенберг передал ему сведения о скором визите великого князя Павла и надежде на то, что сам Моцарт возьмётся дирижировать оперу.

Это означало, что поездка срывается - Амадей не мог отказаться. Нетерпеливая натура композитора была недовольна изменению планов. Он, можно сказать, душой был уже в Зальцбурге, а тут все его воодушевлённые приготовления нужно отложить на месяц, а то и более.

Репетиции пока не назначили, Моцарт продолжал заниматься с ученицами и решил попробовать счастье поговорить с Сальери о поступлении на придворную службу. Вот для чего, двадцать седьмого сентября он явился в дом в Сальери и ждал под дверью, слушая пение одной молодой особы. Никакого удовольствия слушание не доставляло, пела она довольно таки посредственно, но неплохо. Хотя что-то знакомое было в её голосе. Моцарт пытался вспомнить, где он слушал ученицу Сальери ранее, но не удавалось.

«Одна девушка пела просто ужасно год назад! Её голос схож с той… Но не может быть! Год – слишком мало времени для такого прогресса! Сальери должен быть кудесником…» - и всё-таки, чтобы убедится в своих подозрениях нужно было увидеть эту особу, а урок Сальери всё не заканчивался.

+1

4

Минутная стрелка на часах двигалась так медленно, будто специально хотела растянуть ожидание, бередившее Сальери душу. Но всему приходит конец - едва она перескочила нужное деление, а фройляйн Мёллендорф завершила арию несложным, но очень аккуратным и мелодичным пассажем, урок был окончен. Девушка замолчала, ожидая похвалы своего учителя, и Сальери, понимая, что не имеет права ее разочаровать, сказал о достоинствах и паре недостатков - ария в ее устах звучала почти так, как, он надеялся, прозвучит и на концерте. Почти. Еще пара маленьких штрихов, еще пара нюансов, на которые ей стоит обратить внимание при подготовке к следующему уроку. По крайней мере, отец Гретхен определенно будет доволен; едва ли он ожидает чуда и того, что вокал дочери будет звучать как у Кавальери.
- Урок окончен. Увидимся через неделю, фройляйн Мёллендорф, - произнес Сальери, распахивая дверь перед девушкой. - Продолжайте упражняться, вам есть еще, куда совершенствоваться.
Он коротко улыбнулся уголком губ, и в следующий миг невольно замер, наткнувшись взглядом на ожидавшего его Моцарта. Отчего-то в последний миг у Сальери мелькнула мысль, что он не придет. Однако, как ни странно, зальцбургское чудо-юдо появилось вовремя. Точность, говорят, вежливость королей? В таком случае, Моцарт действительно был вежлив и аккуратен.
- Фройляйн Мёллендорф - Вольфганг Моцарт, композитор и любимец венской публики, - не будучи уверен, что они знакомы, Сальери представил гостя и ученицу друг другу.
Однако девушка улыбнулась так приветливо, что у Антонио не возникло сомнений - она его уже встречала. Неудивительно - Гретхен нередко появлялась на приемах... впрочем, петь на них не пыталась достаточно давно, в надежде сначала представить свои достижения семье, а уже потом попробовать впечатлить взыскательную публику на светских балах. Вряд ли она сумеет сорвать множество восторженных аплодисментов - Сальери не слишком обольщался насчет итога их занятий, - но все же девушка, еще год назад безбожно путавшая ноты и не способная воспроизвести голосом простейшей мелодии, способна как минимум удивить людей, слышавших ее ранее.
Выразив радость от встречи с самым нашумевшим композитором в Вене, Гретхен удалилась, справедливо полагая, что ее присутствие едва ли необходимо двум творцам, которым... да, вероятно, было, что обсудить. Она слышала о конкурсе учеников, состоявшемся с месяц назад, но, на собственном опыте зная мастерство Сальери, не придавала его результатам большого значения.
- Рад вас видеть, - проговорил Антонио, как только дверь за Гретхен закрылась.
Действительно рад? Пожалуй, он не смог бы честно ответить на этот вопрос, насколько смешанными и оттого неприятными были ощущения. Он определенно недолюбливал этого человека за чрезмерный шум вокруг его персоны, за абсолютный и удивительный музыкальный дар, за собственную несдержанность пару месяцев назад, в результате которой оказался в непростой и неприятной ситуации с состязанием. Но при этом симпатия, рождавшаяся глубоко внутри, невольно подпитывалась безусловным восхищением его музыкой... и Сальери терялся, пряча смешанные чувства за привычной прохладной и вежливой невозмутимостью, с которой он сейчас и пригласил Моцарта в кабинет.
- Проходите, прошу вас. Надеюсь, ожидание не было слишком долгим? Мы вроде не сильно задержались, - он мельком взглянул на часы.

+1

5

-Вы? - Моцарт просто не смог сдержать своё удивление. Как ни старайся, но сейчас это тщетные попытки, которые не приведут ни к чему хорошему. Да, возможно выражая свои эмоции столь явно, зальцбургский гений мог показаться фройляйн невеждой. Однако, сейчас его это нисколько не заботило. И причина проста: мысли Моцарта были заняты этой молодой особой.

Один из редких случаев, когда Амадей не мог поверить своим ушам: "Это она! Та самая... Сальери кудесник!" Моцарт был настолько переполнен эмоциями, а осознание того, что Антонио Сальери совершил невозможное, научил сие безголосое создание сносно петь, просто не укладывалось в голове. На всякий случай, Вольфганг попробовал вспомнить лицо молодой певице, терзавшей слушателей год назад, чтобы сравнить с фройляйн Мёллендорф, но он слишком хорошо запомнил лицо и голос девушки которая так плохо пела! Он не мог ошибаться!

- Не могу поверить! Сальери! Сальери, вы просто кудесник... - возможно чуть позже он пожалеет и стоит взять себя в руки, но Амадей просто не мог остановится. Он не мог сейчас молчать! - Фройляйн Мёллендорф, вы так паршиво пели год назад, а сейчас! Это невероятно... Вы, у вас самый лучший учитель в Вене!

Вдруг, поймав взгляды Антонио и молодой Мёллендорф Амадей замер. То наступил момент, когда композитор пожалел о сказанном. Он тут же пустился в извинения перед дамой, но извинялся очень плохо и неискренне, потому что в душе считал, что молодая особа терзала его слух не меньше, нежели его заявление о плохом пении. Наконец, наспех попрощавшись с девушкой, зальцбуржец прошёл в кабинет куда его только что пригласили. Он мельком взглянул в лицо Сальери, которое не выражало никаких эмоций, совсем как пение Мёллендорф год назад.

- Простите за... - Амадей потерялся, не сумев вербально выразить то что только что произошло и помог себе жестами. - Но вы величайший учитель! Я не смог промолчать.

Он искренне улыбнулся Сальери и без приглашения опустился на одно из кресел, стоящих рядом.

- Ой, и вы совсем меня не задержали. Это я пришёл слишком рано. - Непринуждённо ответил Моцарт, расположившись в кресле.

+1

6

В отличие от Вольфганга, фройляйн Мёллендорф была воспитана очень хорошо, а оттого не проронила ни одного лишнего слова, способного выразить ее неудовольствие от столь нелестного комментария молодого композитора. Моцарт был прав, но говорить это так открыто, так явно, так... бессовестно? Гретхен ответила лишь улыбкой и аккуратным прощанием, и если ее и задели комментарии зальцбуржца, она никак это не показала. А вот Сальери, возвращаясь в кабинет, где только что пела далеко не самая талантливая из его учениц, был обуреваем смесью неприязни и очарованности, которая, впрочем, куда больше рождалась из музыки, которую Моцарт творил, нежели из его совершенно непристойных манер. Как смеет этот невоспитанный хам говорить девушке в лицо подобные вещи? Как смеет сам Сальери иметь с таким человеком какие-то дела?!..
Выставить наглеца за дверь и забыть о его существовании. Усадить его за фортепьяно и жадно впитывать каждое движение его рук. Боже, да как все это вместить в одно ощущение, одно отношение, одну манеру поведения? Да еще когда неприкрытая дерзость без всяких ощутимых границ переходит в свою полную противоположность - в такое же явное, искреннее, неприкрытое восхищение. Сопротивляться которому тоже практически невозможно.
- Благодарю, - привитая воспитанием сдержанность позволила ответить достойно, ничуть не потеряв лица от комка неразборчивых эмоций в груди. - Это стоило немалого труда при скромном даровании фройляйн Мёллендорф, да и репертуар приходится подбирать очень аккуратно.
Он замолчал, невольно понимая, что говорит сейчас очевидные вещи - Моцарт ведь тоже преподаватель, и пусть даже он не занимается вокалом, но труд педагога ему знаком не понаслышке, а вместе с ним и некоторые секреты этой часто неблагодарной, но притом благородной профессии. "Преподаватель, которому ты проиграл", - неприятно кольнула мысль, но Сальери постарался на ней не концентрироваться, отдавая больше внимания гостю, который, кажется, вполне освоился. Чего-чего, а на скромность для Вольфганга Моцарта небесная канцелярия не расщедрилась, ограничившись, видимо, лишь необычайным музыкальным талантом и пожертвовав ради него всем остальным.
Но тем не менее он гость, а Сальери - хозяин. Радушный хозяин. Он позвонил в колокольчик, и через недолгое время служанка внесла поднос с только что заваренным чаем и вазочкой с широкой мелкой чашей, в которой расположила несколько видов сладостей.
- Прошу вас, угощайтесь, - Сальери сделал короткий приглашающий жест кистью руки, едва девушка поставила поднос на невысокий столик и скрылась за дверью. Сам он только пригубил чай, игнорируя скромное пиршество, хотя в любое другое время не отказался бы от пары пирожных. Но сейчас его куда больше волновало другое. - Вольфганг, в нашу прошлую встречу вы предложили сочинить что-нибудь в соавторстве, - аккуратно напомнил он. - Ваше стремление не успело угаснуть за два дня? И, быть может, у вас появились конкретные идеи?..
Нет, разумеется, Сальери не рассчитывал, что Моцарт с порога предложит ему что-нибудь грандиозное вроде оперы или концерта для фортепьяно с оркестром в нескольких частях. Но слухи о том, как легко и без усилий Моцарт создает музыку, заставляли его слегка нервничать и рождали любопытство, смешанное с недоверием - готовился ли зальцбургский гений к встрече? Думал ли о том, в каком ключе им обоим предстоит работать?..

+2

7

Глядя на Сальери, радушного хозяина, любезно угощающего чаем и сладостями, Моцарт отчего-то вспомнил знакомство с Сальери. В тот день, в начале августа, они, как-то сумбурно, свели знакомство. Ван Свитен, так расхваливающий "Музыкального Цербера" Вены подвёл Моцарта, словно провинившегося школьника, извиниться. Помнится его тогда сильно возмутило что его невинный проступок сочли оскорблением, а ван Свитен и вовсе решил что это ссора. Но Вольфганг ни с кем не ссорился и уж тем более тогда не видел необходимости извиняться. Но Сальери расценил его слова оскорблением... Вот так ещё до знакомства с Антонио он испытал возмущение. Впрочем стоило им заговорить о музыке как случилось диминуэндо и вот уже Моцарт испытывает неподдельный интерес, стараясь узнать о Сальери больше. Ну, а потом, ему и вовсе не хотелось прерывать разговор о музыке! Сальери оказался отличным собеседником!

Но пока его угощали чаем, Амадей вспомнил самое главное: шестое чувство композитора уловило некое сходство с итальянцем, которое моментально вызвало симпатию к Сальери. Сейчас, не примере пусть даже воспитанной и миловидной, но непростительно  безголосой Мёллендорф,  Вольфганг понимал что зря преуменьшал умения Антонио Сальери как музыканта, считая что его мелодии какими бы приятными они не были, забудутся через пару десятков лет. Пусть он не сочиняет оперы за несколько месяцев и премьера его оперы произошла не в двенадцать лет, да и его опера на немецком не произвела такой фурор как "Похищение", но...

"Это же сколько надо сил чтобы вот так изо дня в день слушать это бездарное пение, хвалить за незначительные успехи и всё ради того чтобы  добиться вот такого не вызывающего никаких эмоций, в том числе и раздражения, пения?!" - думал композитор из Зальцбурга, признавая гениальность Сальери только в эту минуту. В этом плане итальянец во многом превосходил его. И Амадею было даже как-то радостно это осознать.

Честно говоря, Амадей очень хотел побольше поговорить с Сальери о его таланте преподавателя, высказать более  восхищение и снова затронуть тему о соревновании, где Сальери так нелепо проиграл, причём по вине собственного ученика. Но как только Антонио напомнил о работе над новым произведением в тандеме, Моцарт так обрадовался что чуть не облился чаем и забыл обо всём на свете.

- Признаться честно, - сказал он, осторожно отставляя кружку на стол чтобы не пролить чай. - Я даже не ожидал что вы воспримите моё предложение всерьёз и упомянете о нём снова... Но я безумно рад что вы сами напомнили о работе в соавторстве! И я рад вдвойне сейчас!

"После того как моё мнение о вас стало ещё лучше. " - подумал Вольфганг.

- Конечно, у меня есть... То есть я думал... - Моцарт засуетился. Встал, потом сел, бросив нетерпеливый взгляд на фортепиано. - Однажды мне заказали оду, которая к счастью так и не понадобилась. Ода должна была выйти величественной, но у меня получилось слишком напыщенной. Я бы очень хотел сочинить в тандеме с вами нечто величественное, вызывающее восхищение. И не потому что ода будет расхваливать кого-то, а действительно вызывать восхищение....

Моцарт не договорил, потому что боялся запутаться в собственных мыслях. Он даже не ожидал вот такого ответа от Сальери и был несказанно рад возможности совместной работы, хотя и пришёл к нему по-другому поводу. Но разговор о поступлении на службу можно отложить!

+1

8

"О чем он думает?" - Сальери со скрытым любопытством наблюдал за своим гостем. Ловил невольно его движения, взгляды, выискивал в облике намеки, обманывался и снова пытался угадать. Находясь в заведомо выигрышном положении, умея и держать лицо, и запечатать в себе эмоции во имя спокойной невозмутимости, он тем не менее терялся. И хоть с оттенком снисходительности воспринимал яркого, пылающего, будто бы распахнутого миру Моцарта как открытую книгу, все же не мог прочитать в нем то, что хотел. Моцарт был для него загадкой, божественной шарадой, которая, казалось, имела простейшее решение, но при этом неверное - потому что в этой элементарной разгадке Сальери был не в силах углядеть то особенное, что должно было выделять гения из круга обычных, ничем не примечательных людей... к которым он пытался не отнести сам себя. Парадокс, необъяснимое противоречие, удивительное и неоднозначное.
Как, как в этом вроде бы обычном человеке может скрываться то особенное, что позволяет ему сочинять музыку, в разы превосходящую все, написанное до него? Сальери ничуть не отказывал в гениальности Баху или Вивальди, но легко было представлять их, пусть и не лишенных недостатков, небожителями, одаренными свыше. Легко было отмахиваться от мемуаров и рассказов современников, не сталкиваясь лицом к лицу с непримечательной реальностью, и льстить себе надеждой, что уж ты-то, безусловно, разглядел бы в них ту искру, к которой остались слепы остальные. Теперь Сальери оказался перед еще одним человеком, удостоенным поцелуя ангела, и понятия не имел, что с этим делать.
Он не хотел поддаваться обаянию, которым буквально лучился этот наглец, будил в себе воспоминания и о первой встрече, воскрешал в памяти еще совсем свежие впечатления о том, как Моцарт отозвался о фройляйн Меллендорф, и все-таки не мог удержаться от улыбки, когда зальцбургский выскочка едва не уронил на себя чашку и чуть не подпрыгнул, с готовностью отзываясь на его слова. И взгляд, который Вольфганг бросил на фортепиано, от него не укрылся. На какой-то момент Сальери почувствовал нелепую зависть к инструменту - уж он-то, безусловно, принимает Моцарта как есть, ничуть не путаясь в противоречивых ощущениях, - но тут же одернул себя и, пряча в уголке губ улыбку и досадуя на себя за нее же, попытался разобраться в сбивчивой, полной восторженных эмоций речи своего гостя.
- Ода, ну что же, почему нет. Прекрасный вариант, - действительно, не самая сложная музыкальная форма. Хотя излишняя критичность Вольфганга к своему творчеству показалась ему несколько странной, пусть даже он едва ли смог бы объяснить, что имеет под этим в виду. - Давайте попробуем.
Однако, в отличие от Моцарта, он не подскочил на месте и не был готов кинуться к инструменту - еще не сочиненная музыка была для него чем-то эфемерным, призрачным, ничуть не зудящим в пальцах и не занимающим весь разум целиком. Слишком общим ему казалось ее определение, чтобы, используя все свои обширные познания, подобрать для нее мелодию, оформление, создать настроение...
- Ода... для кого-то? - Сальери не мог не уточнить, чем больше конкретики - тем лучше, чтобы оба они смогли попасть в одну волну. - Для кого-то, кого мы оба знаем? Или вашей возлюбленной, быть может?.. - Слова вырвались без всякого умысла, и только произнеся их, Сальери вдруг вспомнил, что Моцарт недавно женился. Как раз в то время, когда должен был изо всех сил заниматься со своим учеником, пока сам Сальери вкладывал себя в неблагодарного Кристиана. Надо же, каков прохвост, его ученику и лишних уроков не понадобилось... Подавив волну неприятия, накатившую сразу после искренней симпатии к горячности Вольфганга и его готовности усесться за клавиши сию секунду, Сальери продолжил: - О, прошу прощения, вы ведь не так давно сочетались узами брака.
Ни сарказма, ни насмешки в его голосе не было. Однако мысль о том, что Вольфганг захочет посвятить оду своей жене, была неприятна - насколько Сальери слышал, девушка она была простая и в высшей степени неинтересная, а от этой работы он все же ждал чего-то увлекательного. Впрочем, если Моцарт не сделает выбор сейчас, Сальери и сам без колебаний предложит несколько кандидатур... или даже иных, куда более абстрактных и призрачных понятий, которые легко можно воспеть посредством всемогущей музыки.

+2

9

После того как Моцарт поставил кружку на столик чтобы вновь ненароком не облиться, он не знал чем себя занять и едва заставил себя остаться сидеть на месте, вместо того чтобы уже у фортепиано начать сочинять. Будь вместо Сальери кто-то другой, Амадей так бы и сделал и даже не подумал о том что неплохо бы приглашения к инструменту дождаться. Конечно, это же правила приличия, тому учил отец... Он уважал и старался следовать всему тому чему в своё время научил Моцарт-старший, но вот с правилами приличия была совсем беда! Вольфганг, нет-нет, да говорил не то что нужно, ненароком обижал незнакомцев, и тех кто его уже знал, а если дело касалось музыки - неизвестно что может вытворить композитор в очередной раз.

Даже сейчас, Амадей едва ли не сорвался с места и не побежал к инструменту как вдруг Сальери, сам того не ведая, одним своим взглядом и внешним спокойствием остановил его. Да, для зальцбуржца было достаточно одного взгляда чтобы подумать о том что невежливо бежать к инструменту без приглашения, каким бы  отличным он не был. Да, а Моцарт помнил что у Антонио просто прекрасное фортепиано, как то звучит и как сильно отличается от его собственного. Может, больше от этого ему не терпелось коснуться клавиш?

Одобрение Сальери и его согласие творить оду очень обрадовало Моцарта. Если бы он держал кружку с чаем, то непременно бы облился бы. Так что Амадей поступил очень предусмотрительно прекратив чаепитие. В разговоре о музыке сложно оставаться равнодушным. Тем более, сейчас речь шла о создании совместного произведения с Антонио Сальери.

Признаться, раньше он не считал итальянца выдающимся композитором и был уверен что все труды того быстро забудутся потомками, но после сегодняшнего случая был вынужден признаться что в нём если и нет гениального таланта, то сполна чего-то другого. Чего именно Вольфганг пока не понял, но уже знал что Антонио вырос в его глазах. Может быть ранее он бы не лучился энтузиазмом сочинить что-нибудь совместно, но только не сейчас.

- Кому?... -  растерялся Амадей после того как услышал от Сальери вполне разумный вопрос кому он хочет посвятить оду. Моцарт, признаться честно, только сейчас всерьез воспринял своё желание создать стоящую оду и не подумал кому её можно посвятить. - Кому-то достойному...

Он пожал плечами и на зная куда деть себя опять потянулся за чаем.

- Нет, ну что вы! Констанс сделала меня самым счастливым человеком на свете, но я думаю что эта работа будет интересна только мне... Я ещё успею её что-нибудь посвятить! - Вольфганг улыбнулся собственной шутке. - Может, вы знаете кого-то достойного нашей оды?

Ему очень понравилось как это звучит: "наша ода". Композитор невольно улыбнулся, предчувствуя нечто особенное. Возможно, это произведение будет особенным, тем более на так часто он творит что-то совместно...

+1

10

Разумеется, достойному. И, разумеется, не этой простой и неинтересной девочке, на которой, по слухам, женился Моцарт. Сальери по большому счету не было никакого дела до некой Вебер (зачем он знает ее имя? Ох уж эти быстро разносящиеся сплетни и излишний интерес публики к зальцбургскому гению!), но сочинять вместе с талантливейшим композитором оду во имя невзрачной простушки, которую он никогда не видел, представлялось худшим из развлечений. К счастью, Вольфганг не поддержал этой нечаянной мысли и вполне справедливо рассудил, что такая работа Сальери не привлечет. Однако имя так и осталось неназванным.
- Катарина Кавальери?.. - чуть рассеянно произнес он первое, что пришло в голову.
Самое явное, самое очевидное - посвятить оду первой певице Бургтеатра, Вены и, быть может, стараниями Сальери, даже всей империи. Однако не ей ли, в общем-то, посвящены почти все его оперы, в которых Катарина исполняет главные партии? Слишком просто, слишком обыденно - теперь, спустя столько лет. А хотелось чего-то свежего, чтобы дать и себе, и Моцарту прилив вдохновения. И, наверное, даже больше Моцарту, чем себе, чтобы увидеть воочию и вблизи, как именно творит пресловутый гений. Пожалуй, поэтому Сальери и надеялся услышать предложение своего визави и дал ему возможность самому сделать выбор, при этом подводя себя заведомо под работу неинтересную и малопривлекательную. Однако Моцарт предпочел этим шансом не воспользоваться.
- Нет, нет. - Сальери оборвал сам себя, коротко качнув головой. - Графу Розенбергу?
В целом эта идея тоже была неплоха, тем более что у директора Бургтеатра через пару недель день рождения. Отличный подарок, почему нет. Правда, едва ли ему понравится тот факт, что к его подарку приложил руку зальцбургский выскочка, и без того немало крови выпивший у него за время репетиций "Похищения". На губах Сальери мелькнула тень улыбки - он представил себе, как округлятся глаза бархатного модника, когда он узнает имена авторов музыкального подарка. Пожалуй, ради одного этого зрелища можно было бы выбрать именно этот вариант. Но следом он подумал об именах куда более далеких, но ничуть не менее достойных.
- Софи Арну. Вам доводилось ее слышать? Божественный голос. Или... - Сальери помедлил, выуживая из памяти воспоминания юности. - Каффарелли. Я видел его однажды, еще в Италии. Его выступления - это целое музыкальное событие. К сожалению, он уже совсем стар, но сцена никогда не отпускает до конца.
Два варианта, два равноценно роскошных варианта. Пожалуй, так будет лучше, чем перебирать знакомых им людей, к каждому из которых у них обоих особое, нередко предвзятое отношение. Две музыкальных жемчужины, солнце одной из которых уже почти закатилось, а другая еще свежа в памяти тех, кому посчастливилось застать ее расцвет. Сальери не был уверен, что Моцарт видел обоих, но уж наверняка наслышан - достаточно, чтобы иметь представление о том, насколько и тот, и другая хороши. А этого вполне может хватить и на настроение оды, и на идею, и на несколько подходящих аккордов. По крайней мере, тому, о чьей гениальности буквально кричат в Вене. Тому, в чьей власти писать абсолютно любую музыку, потому что ноты повинуются ему, как дрессированные собачки. Не так ли, Моцарт?

+2

11

От Антонио Сальери прозвучали предложения кому они должны посвятить оду, которую напишут совместно. И по мере озвучивания имён, выражение лица Моцарта кардинально менялось. Если при упоминании имени Катарины Кавальери, Вольфганг лишь равнодушно пожал плечами, то когда Сальери предложил Розенберга композитор недовольно сморщился словно услышал ужасную игру на инструменте или пение мимо нот.

Голос Катарины впечатлял Моцарта, но характер у дивы был просто ужасный, так что красота её голоса меркла... Так считал композитор.  Хотя конечно, она была первой певицей Бургтеатра, её пение впечатляло не только Амадея, сотни восторженных восклицаний в адрес Кавальери он слышал много раз. Но посвящать этой капризной диве оду? - Нет уж, увольте... Хорошо, что Сальери с ним согласен… Моцарт мысленно отметил что в этом вопросе у них мнения сходятся.

Что же касается графа Розенберга… Похоже все в Вене уже были наслышаны о том что эти двое недолюбливают друг друга. И Антонио это известно! Композитор сначала нахмурился, но когда заметил тень улыбки, скользнувшую на лице собеседника - весело рассмеялся. 

- Остроумно, герр Сальери… Очень остроумно! Только боюсь, графа такой подарок совсем не обрадует. – чуть позже прокомментировал он своё поведение.

Впрочем, ещё позже Антонио предложил два имени, которые безусловно заслуживают чтобы им посвятили оду. Вольфганг немного колебался. Он слышал Арну и был согласен с Сальери – девушка обладала божественным голосом, но Каферлли он считал более достойным – не так много певцов способных с такой лёгкостью исполнять женские партии как Каффарелли, но его Моцарту не удалось увидеть не сцене.

- Пожалуй, - заговорил композитор, почти готовый принять решение. – Я больше склоняюсь к Каффарелли. Но, к сожалению, мне не удалось его услышать… Как жаль! Но поговаривают что он с лёгкостью исполнял женские партии, так ли это? Впрочем, вы знаете о нём, верно, куда больше чем я. Я лишь наслышан, а вам, скорее всего, удалось его увидеть на сцене. Может, вы можете поделится своими впечатлениями?

Он мельком глянул на итальянца и его осенило. Моцарт едва не подпрыгнул от собственной догадки. Но в памяти всплыли воспоминания о том что некто упоминал Арну и её учителя - Антонио Сальери. Но Вольфганг был не уверен, в конце-концов, откуда ему знать всех учеников итальянца? До недавнего времени он им не интересовался, считая весьма посредственным композитором.

- Постойте... постойте... - Моцарт энергично замахал руками. - Правда ли то что Софи Арну была вашей ученицей?

Похоже Каффарелли его уже больше не волновал. Амадей забыл о том что секунду назад сделал выбор не в пользу Софи Арну, но подтверждение или опровержение этого вопроса сейчас интересовало куда больше чем история пожилого певца.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (28-09-2016 01:12:20)

+1

12

Сальери не смог удержаться от того, чтобы краем глаза, буквально боковым зрением - дабы не демонстрировать излишнее и невежливое любопытство, - не отслеживать реакцию Вольфганга на предлагаемые им имена.
На имя Кавальери он ничего не ответил, вероятно, ожидая услышать это от Сальери, но не выказывая никакого энтузиазма. Еще бы. От самой Катарины Сальери знал, что и прима была не в восторге от зальцбургского выскочки, игнорировавшего ее высокий статус, превращавшего репетиции в балаган, однако при этом требовавшего и от нее, и от музыкантов пределов возможного. А вот реакция Моцарта на имя графа Розенберга заставила Сальери едва ли не всерьез развеселиться. Не будь ему самому интересна работа с Вольфгангом в той степени, что он даже не до конца в этом себе признавался, он бы попробовал настоять на этом варианте, вне всякого сомнения. Но целью сейчас было именно вдохновенное сотрудничество, а вовсе не эгоистические стремления Сальери доставить несколько неприятных минут двум людям, отношение к которым было у него в равной степени неоднозначным. А потому - нет, все-таки нет. Хотя Моцарт шутку, являвшуюся шуткой лишь отчасти, оценил.
Вероятно, Вольфганг мыслил приблизительно так же, как и Сальери, потому что следующие два имени, которые придворный композитор назвал уже действительно с прицелом на серьезную совместную работу, его заметно заинтересовали. Антонио полагал, что Моцарт скорее выберет Арну - ведь увидеть и услышать ее у него наверняка было куда больше возможностей, нежели познакомиться с легендой прошлого, о которой можно было узнать лишь по чужим рассказам. Однако Вольфгангу удалось его удивить, сделав выбор в пользу Каффарелли. Интересно... Зальцбуржец не боится непростых задач, не боится рисковать, - впрочем, это было ясно и по его работе над "Похищением", - и это влекло и интриговало Сальери.

- Моей?.. - Он даже растерялся на миг, а затем коротко качнул головой. - О, нет. Нет. Я взирал на нее лишь как зритель и поклонник, не больше. А Каффарелли... - Сальери чуть задумался, припоминая. - Его голос, его талант - это нечто особенное. Вы, наверное, и сами понимаете, сколь часто жертва, которую вынуждены принести певцы musico, оказывается напрасной. Дитя, посвященное только музыке, бывает неспособно вынести эту непростую ношу. Но в случае Каффарелли это более чем оправдано. Мне посчастливилось слышать его уже на закате, но звук его голоса оставался все так же сладок и притягателен. Представьте, что вы плывете на лодке по реке, чьи волны - музыка... Вас мягко приподнимает и затем опускает, и воздух пропитан отзвуком мелодии и ее ароматом. И нет в этом ничего по-настоящему человеческого - как ангелы бесполы, так и голос оперного musico не имеет четких границ, выплескиваясь за пределы мужского и женского начала. Кхм.
Сальери замолчал, чувствуя, будто приоткрыл в себе какую-то тайную дверцу, за которую никому, и особенно Моцарту, не должно заглядывать. Безусловно, он много рассуждал о музыке и раньше - хвалил, анализировал, критиковал, сравнивал и выискивал аллегории для более точного описания, но тут... он чувствовал, будто рассказывает одному гению о другом, сам при этом оставаясь за пределами доступного им обоим великолепия - за пределами того, что могли бы создать они вместе. Или один только Моцарт во имя Каффарелли. Будто бы самому Сальери там не было места.
- Ну что же... пожалуй, приступим? - Он сделал короткий приглашающий жест в сторону фортепьяно.

+1

13

С превеликим удовольствием Моцарт слушал Сальери который рассказывал о легенде прошлого – певце musico Кафарелли. Его слова, слог за слогом складывались в красивую историю, ну, а воображение композитора, само-собой, уже создало некоторое подобие мелодии под впечатлением от рассказа итальянца.

Так что когда Антонио сделал приглашающий жест к инструменту, тот самый жест которого так сильно ждал зальцбуржец каких-то пятнадцать минут назад, Моцарт проигнорировал приглашение. Вместо этого он захлопал в ладоши, словно только что Сальери показывал представление.

- Браво! Браво! Герр Сальери, я не ожидал такого от вас! Вы так красиво говорите о музыке! Как никто другой! – с одной стороны фраза звучит как оскорбление, но в голосе композитора не было и полутона злобы. Вот такой он, Вольфганг Амадей Моцарт и похвала у него своеобразная. (Да, сам композитор даже не задумался о том что фраза «Я от вас такого не ожидал» может обидеть Антонио).

- Но ежели нет, - упрямился Амадей вновь заводя разговор об Арну, - То немного странно выходит. Дайте-ка вспомнить…

Он задумался, припоминая что такого особенного он слышал о Сальери и его известной ученицей. Вскоре его осенило, Моцарт обрадовался и разочаровался настолько сильно что ненароком смахнул чашку со стола.

- Ой, прошу прощения! – Амадей тут же опустился на колени и принялся собирать осколки. – Я всё напутал… Катарина Кавальери – ваша ученица, верно?

Он бросил своё занятие и вопросительно посмотрел на собеседника, в тоже время размышляя как это он так спутал таких разных певиц и решил что всему виной напряжённые отношения Вольфганга и Катарины.

- Я припоминаю, папа мне писал в одном из писем о том что фрау Кавальери не видать большой сцены без ваших стараний… - Моцарт собрал все осколки и аккуратно сложил их на подносе, возле других чайных приборов, улыбнувшись Сальери. – Как вы считаете?

+1

14

Чуть раньше Моцарт был готов едва ли не броситься к инструменту, а Сальери медлил, наблюдая, выбирая, раздумывая. Теперь, похоже, они поменялись ролями. Определившийся с музыкальной формой и с объектом музыкального поклонения Сальери предлагал начать работу, но Моцарт, казалось, уже потерял к ней непосредственный интерес, переключив внимание на Арну, Каффарелли, Кавальери... и самого Антонио, так опрометчиво приоткрывшегося ему. И снова - то ли дерзость, то ли восхищение, все смешано воедино, словно лишь для того, чтобы всколыхнуть в Сальери противоречивые эмоции. Он чуть поморщился, не будучи уверен, что в этой ситуации более уместно - оборвать наглеца, мимоходом неуважительно указавшего ему на нехватку то ли впечатлительности, то ли дарования... или же поддаться той волне восхищения, которая шла от Моцарта и чувствовалась едва ли не физически.
Да что же это? Никогда еще Сальери не был в столь затруднительных и противоречивых ситуациях, как во время общения с Вольфгангом. Никогда раньше ему не приходилось так мучительно балансировать между неприязнью, почти брезгливостью и откровенной симпатией. И чем страннее, чем неуемнее был этот сосуд, в который Господь поместил редкостной чистоты талант, тем больше Сальери тянуло к нему в попытках познать, понять, объяснить себе, чем молодой зальцбуржец заслужил свой особенный гений.
- Я же композитор, в конце концов, музыка моя жизнь, - наконец, негромко произнес он, не удержавшись от небольшой колкости и будто возвращая Моцарту его неосторожно-нахальное "вы же музыкант", сказанное более полугода назад точно перед тем, как бездна ада разверзлась перед Сальери, утягивая его в жерло непреходящей зависти.
Он коротко вздрогнул, когда чашка ударилась об пол с громким звоном и разбилась - звук отдернул его от края пропасти, о которой он вспомнил и в которую сейчас снова попытался вглядеться.
- Оставьте. - Сальери сделал короткий жест кистью, но Вольфганг не послушался и принялся собирать все сам. - Да, - чуть рассеянно продолжил он, дотянувшись до колокольчика, чтобы вызвать прислугу. Мягкий серебряный звон разнесся по дому. - Скоро будет десять лет, как мы встретились впервые и я взялся за ее обучение. Что?..
Папа. Кто такой этот ваш папа, герр Моцарт, что смеет такое высказывать и так отзываться о первой певице империи?! Отставив колокольчик, Сальери невольно стиснул пальцами подлокотники кресла. Ее знают все как диву и примадонну, его же, отца Моцарта, знают лишь как хозяина дрессированной обезьянки, которую лет десять-пятнадцать назад выставляли по всей Европе напоказ. И снова Сальери захотелось указать гостю на дверь и навсегда закрыть для себя проход в недостижимые ему миры, где гений соседствует с наглостью.
- Нет, едва ли. - Голос его стал жестче, несмотря на улыбку Вольфганга. И... несмотря на то, что правда в словах Леопольда все-таки была. Едва ли Катарина сумела бы пробиться в Бургтеатр и на первые роли без протекции Сальери. Но говорить об этом открыто, тем более с тем, кто не имеет никакого отношения к закулисным интригам, попросту невозможно. - Ее выделил император, едва ли уместно сомневаться в его компетентности и хорошем вкусе. В конце концов, ведь вас он выделил тоже, поручив "Похищение" именно вам, Вольфганг?

+1

15

- Но согласитесь, прав папа в том что фрау Кавальери так божественно поёт по большей части только благодаря вам. – композитор вернулся в своё кресло где ему было так сложно усидеть. – Император же выделил её, услышав божественный голос фрау, не так ли? Выходит, всё верно: ваши старания и природные данные фрау Кавальери помогли добиться ей таких высот. А, иначе, никак…

Моцарт пожал плечами, мол, не понимаю чего тут так обижаться. И хотя он не был очень проницательный, но лишь слепой не заметит перемену в настроении Сальери. И это только оттого что он сказал правду. Правда, можно это принять как удивление, ибо очень многие боялись открыто о чём-то говорить. Что же касается гения из Зальцбурга, то он никогда не думал чего-то умалчивать. Ну, если только из вежливости к собеседнику.

Вот к слову, сказал-то он о таланте Кавальери из уважения к Антонио, а ему не нравится. Вот дела…

- И вы себе недооцениваете, Сальери! – совсем расхрабрился Моцарт, будто выпил только что не чай, а чего покрепче. – Вы учитель, каких поискать ещё надо. И что касается ваших учеников, я считаю, это ваша заслуга. Кто знает, что бы было со мной, если бы вы обучали меня?

С другой стороны, Вольфганг не мог промолчать ведь это так и вертелось у него на языке, особенно после того как он понял отчего такая капризная особа как Катарина обладает столь прекрасным голосом. Как только он услышал про десять лет – всё сразу встало на свои места, как в аккорде, когда один неверный звук портит всё трезвучие.

Что же касается его предположения о том чтобы было будь его учителем итальянец, так это было сказано также с благими намерениями. Хотя могло звучать как угодно… Но, думаю, всем уже стало понятно что комплименты и похвалы Амадей говорит своеобразно, верно?

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (30-10-2016 21:20:34)

+1

16

Ну вот и что тут скажешь? Сальери чуть растерянно моргнул. Его визави был прав, определенно, и все же ошибался как никто другой. Без усилий, вложенных в Катарину Антонио, она едва ли раскрылась бы полностью, она едва ли получила шанс предстать перед императором, а значит - ее талант и голос оказались бы похороненными в каких-то третьесортных театрах. И все же утверждать, что ее голос - заслуга лишь Сальери, тоже безусловный промах. По всей видимости, для Моцарта непростой характер дивы значил куда больше, чем то, на что она способна вокально, иначе к чему ему говорить подобный абсурд?
Кавальери была безусловно талантлива, она легко запоминала сложные партии и могла, благодаря долгим изматывающим тренировкам, которым ее подвергал Сальери, воспроизвести их быстрее и правильнее, чем другие певицы. И голос ее звучал тонко, хрустально, певуче - так, что сам Сальери испытывал истинное удовольствие, слушая ее со сцены, и даже мог расслабиться, не ожидая от своей протеже никаких нечаянных вокальных подвохов в виде недотянутой паузы или неверно взятого полутона. Не может же Моцарт - Моцарт! У которого у самого вместо крови, кажется, течет музыка! - этого не понимать. Или же... его требования к певицам, исполняющим его музыку, настолько высоки, что даже сама Катарина Кавальери не в силах дотянуться? Кому тогда он доверил бы исполнение партии Констанцы, ангелу небесному?
Вот только преподносить это так, будто Кавальери какая-то девочка с улицы, которая через постель придворного композитора взлетела до самых высот, не пришло бы в голову никому, хоть сколько-нибудь понимающему в приличиях. Или... Сальери просто настолько напряжен из-за визита музыкального гения, что сам невольно ищет подвох везде, даже в том, что в устах более воспитанного человека прозвучало бы как комплимент, а не как оскорбление?
- С этим трудно поспорить, и все же...
Упрекнуть Моцарта в его дурных манерах? Или принять его своеобразную похвалу как дружеское подтрунивание? Сальери словно опять балансировал на тонком перешейке между двух пропастей, не зная, куда склониться. Отнестись к Моцарту как должно, позабыв о едва начавшемся сотрудничестве и расставшись с невысказанной мечтой понять, в чем заключается его несомненная гениальность. Или же поддаться его столь же несомненному обаянию и опуститься на тот уровень панибратских взаимоотношений, где неверно сказанное слово вызывает дружеский смех, а не обиду.
И, пожалуй, он бы принял решение, если бы Моцарт не озадачил его следующей фразой, напрочь выбившей из его мыслей образ Кавальери. И не заставил улыбнуться, пусть нешироко и в бороду, пряча в густых жестких волосках уголки губ.
- Боюсь, в вашем случае я мог бы лишь испортить то, что дал вам Господь, - негромко отозвался Сальери, впервые открыто признавая талант Моцарта и удивляясь сам себе. - Потому, вероятно, Его мудрость и разделила нас столь небольшой разницей в возрасте.
А ведь и верно, они почти ровесники. Но рядом с этим брызжущим жизнью человеком Сальери иногда ощущал себя консервативным и закоснелым в своем воспитании и правилах старцем, будто между ними пролегало несколько десятков лет и Моцарт был совсем ребенком. И в то же время что-то глубоко изнутри тянуло его к Моцарту, уравнивая любовью к музыке различия в привычках, воспитании и прочих пристрастиях.

+1

17

Всего что хотел Моцарт – похвалить Сальери. Но итальянец был либо слишком скромен или что-то другое, так что композитору пришлось приводить несколько доказательств того что тот легендарный учитель. Одно из них, мнение его отца о том что Катарина многим, если не всем, обязана своему учителю. Но даже в этом вопросе у них возникло недопонимание.

Антонио был слишком воспитан чтобы оставить свои мысли при себе, а Амадей слишком наивен чтобы заметить того что его похвалу собеседник воспринял иначе.  Он же искренне хотел похвалить Сальери, но сделал это в своеобразной манере, не так как принято. А раз неприятно, значит и непонятно....

Вот так это недопонимание осталось недосказанным. Что  же до Вольфганга, то он на самом деле восхищался талантом Катарины. Будь он чуть моложе ему было бы этого достаточно. Но сейчас он считал что одного таланта недостаточно. Ему встречались несколько музыкально неодарённых людей, которые достигли больших успехов, Сальери например.

- Сальери, - ответил он, улыбнувшись. – Учитель – это не показатель возраста.... Это статус! Молодой или старый учитель сможет вложить лучшее в своего ученика.

Он хотел добавить, то Антонио снова скромничает, да и с чего ему протить его талант? Разумеется, это не значит что папа справился с задачей воспитания музыкального гения хуже. Он не хотел жаловаться или сравнивать Леопольда и Антонио. Просто хотелось помечтать, подумать: «А что бы было, если...?»

- Ладно, давайте приступим? – Амадей посмотрел в сторону фортепиано, мгновенно «настроившись» на создание оды. 

Он бы с радостью побеседовал с Антонио. Но, видимо, продолжать этот разговор не стоит. Зальцбуржец весьма своеобразно выражает свои мысли. Так что Сальери сложно его понять...

0

18

- Тут вы абсолютно правы. - Сальери кивнул, удерживая на языке другую фразу, просившуюся следом.
Фразу о том, что и талант, мастерство в абсолюте своем не имеют прямой зависимости от возраста. Сам он с легкостью назвал бы пару десятков более или менее успешных композиторов, достигших преклонного возраста, но при этом не обретших и толики того ослепляющего гения, которым обладает Моцарт. Но... нет, нет. Он и без того сказал больше, чем намеревался.
Хвалить нахального зальцбуржца в его планы не входило вовсе, однако он то и дело возвращался мыслями к тому факту, что действительно не в силах отрицать - несмотря на вздорный характер, на нетерпимость и вспыльчивость, Моцарт все-таки умудрялся оказывать на Сальери какое-то влияние. И умудрялся делать так, что требовательный и малоэмоциональный Антонио сначала поддавался и лишь затем, спустя непростительно долгие пару мгновений, спохватывался и испытывал раздражение, гнев, недовольство и самодовольство, позволяя им заслонять флер симпатии, царивший в его душе на протяжении этих самых мгновений.
Однако будь он действительно стар, опытен, знай он о музыке все и чуть больше, имей он практические знания абсолютно во всем, что касается нот, ритмов и созвучий, и то едва ли он сумел бы вложить в Моцарта что-то новое. Что-то такое, чего не хватает его произведениям. Что-то, благодаря чему можно улучшить и крупные оперы, и небольшие симфонии. И особенно - "Похищение из сераля".
Нет, все-таки иметь такого ученика, как Моцарт, для Антонио было бы невозможно без ущерба для собственного достоинства. Пусть даже мало кто это смог бы понять, но он сам понимал бы превосходно.

- Да. - Сальери посмотрел на фортепиано, следуя за взглядом своего гостя, но затем вместо того, чтобы подать пример и сесть за инструмент, снова глянул на Моцарта. - Я слышал, вы с легкостью способны написать мелодию и аккорды, не прикасаясь к инструменту, лишь на бумаге. И даже для четырех рук. Насколько слухи о вашем мастерстве преувеличены? Нет-нет, я не предлагаю вам написать всю оду самостоятельно на бумаге, конечно, нет. - Он чуть улыбнулся. - Лишь несколько тактов. Но не сочтите за невежливость мое любопытство. Слишком много говорят о вас в свете, и мне трудно упустить шанс опровергнуть воочию хотя бы часть бесконтрольно распространяемых слухов. Или подтвердить их.

По большому счету, в написании мелодии только на бумаге, когда автор не имел желания или возможности проверить созвучие посредством игры на инструменте, не было ничего особенного. Нередко композиторы писали именно так. С той лишь разницей, что позднее, добравшись до инструмента или инструментов, правили уже написанное в угоду не эфемерному, но фактическому благозвучию. Да и занять такая работа могла куда больше времени, нежели процесс непосредственного наигрывания и записывания нот вслед за подчиняющимися вдохновению пальцами.

+2

19

Как только прозвучала просьба Сальери, (Впрочем, как ещё назвать то что только что произнёс итаянец? Вызов? Пари? – Всё не то, ибо Антонио был довольно дружелюбен, скорее раздираемый любопытством, нежели желанием опровергнуть слухи) Моцарт моментально оживился. Зальцбуржец подскочил с места и в два прыжка оказался у инструмента, где лежали партитуры, сборники и прочие нотные бумаги. Его интересовало только одно: пустая бумага для сочинения.

- Сейчас-сейчас... – пробормотал он, роясь в поисках пустого листка. – Конечно, я напишу, только, герр Сальери, есть ли у вас свободная бумага и чернила?

Получив то что просил, Моцарт разместился за первой попавшейся поверхностью напоминающей стол, прямо на крышке закрытого фортепиано, и принялся быстро выводить одну за одной ноты, бекары, бемоли, диезы и прочие музыкальные символы, появляющиеся на пустом листке как по по мановению волшебной палочки.

«Си-бемоль... Четыре восьмых,  Шестнадцатые... Си - соль, потом целая и ля-бемоль.... И держать четыре такта?  -  Нет, шесть! Далее, четвертные с ключевыми знаками или фа-диезом?  Нет, нет, нет, нет,  не фа-диез — и потом после двендатого такта переходим в  восемь восьмых...» - Моцарт вдруг замер, прекратил записывать некую мелодию так, словно ему кто-то её диктовал  и бегло пробежался взглядом по нотам. Двенадцать тактов до смены размера. – «Интересно, что скажет Сальери? Вот только аккорды...»

Моцарт снова "проиграл" мелодию в голове и быстро, буквально за пять - десять минут, дописал ко всем тактам с мелодией аккомпанимент.

- Взгляните, пожалуйста, – сказал Моцарт, не глядя на итальянца. Он ещё раз внимательней просмотрел то, что ему удалось написать за это время. К слову, Вольфганг даже не заметил, сколько времени он потратил на создание этого отрывка на двенадцать тактов. Он протянул бумагу Антонио, последний раз взглянув на написанное, и уступил место у фортепиано, освободив крышку от бумаг и чернил. – Что скажете?

Амадей задал вопрос таким  тоном, словно он был на экзамене, где проверяют способности в сочинительстве, а Сальери, само-собой, экзаменатор. Конечно, сейчас всё совсем иначе, никакого экзамена нет, но тем  не менее, Моцарту было очень интересно узнать мнение итальянца.

+1

20

По большому счету, Сальери был готов даже к отказу. Он не скрывал своего любопытства и допускал, что у Моцарта, и без того наверняка уставшего от всех этих "а правда...? а вы правда...?", не возникнет никакого желания что-то доказывать еще и здесь. И уже успел понять, что Моцарт едва ли из тех, кто вежливости ради, скрипя зубами, выдавит из себя пару тактов на потеху публике. Потому отказ, если бы таковой имел место быть, не слишком бы его огорчил или разочаровал. Сальери принял бы его с легким недовольством и, возможно, чувством собственного превосходства - все же Моцарт, значит, оказался бы куда меньше, чем в это хотелось верить людям.
Однако Вольфганг с энтузиазмом, которого Сальери и вовсе не ожидал, попросил бумаги и чернил.
- Вот, пожалуйста. - Он придвинул к гостю несколько аккуратно разлинованных нотных листов и чернила с очиненным пером. Еще несколько перьев, готовых к работе, лежали на подносе на трюмо, и Сальери очень рассчитывал ими сегодня воспользоваться.
Он не стал садиться обратно в кресло, оставшись стоять, не в силах сдержать интерес - Моцарт, совершенно не заботясь о комфорте, пристроил бумагу на узкой крышке фортепьяно и принялся писать... писать так, будто набрасывал по памяти хорошо знакомую мелодию, в которой ошибиться попросту не мог. Сальери слегка поджал губы, чувствуя, как скептицизм в нем сначала вскипает, а затем оседает и тает.
Быть может, Вольфганг сейчас записывает давно придуманную, но еще не представленную публике музыку? Да, да, наверняка. Сочинять так быстро, так ловко, что рука едва поспевает за разумом и фантазией, попросту невозможно. Нельзя. Недоступно обычному человеку, хоть сколь угодно талантливому. Сальери и сам неоднократно сочинял без инструмента, поначалу не имея возможности садиться за него каждый раз, как ему хотелось, позднее - приобретя навык слышать музыку в воображении, превращать нотные значки в фантомные звуки. Но разве хоть раз он делал это с такой невероятной скоростью? И все же по каким-то едва заметным жестам, по взглядам, по изредка возвращавшемуся к началу перу он видел, что Моцарт... действительно пишет музыку здесь и сейчас, у него на глазах, опровергая все, что Сальери было известно прежде. И как бы ему ни хотелось верить в подлог, его чутье музыканта и композитора, беззаветно влюбленного в музыку и в свое дело, безжалостно и однозначно уверяло: все правда. Все так и есть. И спорить с этим, отвергать это означало бы заниматься самообманом.
Когда Моцарт протянул ему листок, Сальери невольно взглянул на часы, отмечая, что прошло не более четверти часа. Четверть часа! А на листе уже полноценное начало композиции, с мелодией и аккомпанементом. Он несколько растерянно принял его из рук Моцарта и, преодолевая легкое головокружение, всмотрелся в нотные знаки. Повинуясь давно выработанному навыку, они зазвучали в его воображении статно и ровно, будто мелодия сама сошла с листа, минуя клавиши фортепьяно. И... Господи, это было великолепно.
Сальери коротко выдохнул, на миг в его глазах зажегся огонек, а в душе в эту же секунду вспыхнуло черное пламя зависти. Он так не умел. Он никогда не умел так - легко, свободно, воздушно и безусловно гениально.
- Прекрасно, - наконец, проговорил он, дочитав ноты до конца. - Вам удалось произвести на меня впечатление. - Он чуть улыбнулся, присаживаясь за фортепьяно, поднимая крышку и превращая его из импровизированного стола в музыкальный инструмент.
С мастерством пианиста, привыкшего играть ноты любой сложности практически с листа, он пробежался пальцами по клавишам, даря черным значкам на белой бумаге полноценный звук и жизнь и чувствуя, как зависть снова кольнула его изнутри. Вот так, звучащая в воздухе, мелодия была еще прекраснее, чем в его воображении. Пальцы Сальери пару раз замедлились в непривычных аккордах, но, быстро сориентировавшись, двигались вновь.
Когда нотные знаки на бумаге закончились, он не перестал играть - пальцы словно сами находили нужные ноты, повинуясь внутреннему чутью, почти бездумно, и Сальери доверился этому чувству, не слишком часто посещавшему его: чаще он подбирал созвучие нот разумом, используя знания и опыт, нежели просто плывя по течению. Сейчас течение было задано Моцартом, и он невольно стремился удержаться в этих рамках, добавляя, впрочем, мелодии той ровной, аккуратной стройности, которой отличались его собственные работы.
- А дальше вот так... И так, - еле слышно прокомментировал Сальери, пока его белые музыкальные пальцы, полускрытые кружевными манжетами, которые он позабыл откинуть, ласкали клавиши.

+1

21

Моцарт сам от себя не ожидал что вот это "Прекрасно", сказанное Сальери и улыбка итальянца так его обрадуют. Зальцбуржец просто ликовал услышав похвалу от Антонио, пусть даже он ограничился только одним предложением и лёгкой улыбкой. Отчего-то композитору казалось что произвести впечатление на Сальери не так-то просто. Но ему удалось! Именно эти мысли и подтолкнули Моцарта принять, так называемый, вызов и сочинить эти двенадцать тактов. Разумеется, ещё Вольфгангу самому было очень любопытно что у него получится в этот раз, ибо каждый раз, приступая к созданию музыкального произведения, Моцарт сам никогда точно не знал что выйдёт в конечном итоге. Да и потом, музыка никогда не была ему в тягость. Даже будучи маленьким и выступая с концертами с сестрой он снова и снова подбирал мелодию на слух, играл на фортепиано с завязанными глазами, часами изучал с отцом теорию музыки и никогда не жалел о потраченном времени. Каждый раз, садясь за инструмент или беря перо чтобы написать очередную мелодию, он словно растворялся в музыке, терял счёт времени и только чувство голода или дикая усталость могли вернуть молодого композитора к действительности.

- Я очень рад, герр Сальери. - совершенно искренно ответил зальцбуржец.

Даже до того как Антонио воспроизвёл двенадцать тактов на инструменте, Моцарт уже знал как они будут звучать. Поэтому ничуть не удивился - получилось нечто божественное, словно ангелы пели этот отрывок. Кроме пения ангелов, в написаной им же музыке, Моцарт услышал треск дров в костре, да и в целом, получилось что-то цикличное и непохожее ни на что другое. Так что стройность, которую добавил Сальери, была только великолепным дополнением. На миг Моцарту показалось что это как раз то что не хватало мелодии.

- Прекрасно! Прекрасно... Замечательно! -  как ребёнок обрадовался композитор и схватив с пюпитра нотный листок с начатой одой и чернила, а также добежав до ближайшей поверхности для письма - стола, принялся записывать услышанное.

Вольфгангу не нужно было повторять дважды. Как известно, помимо таланта к композиторству, Моцарта всегда отличала способность тут же воспроизвести услышанное. Сальери, вообще, мог не останавливаться и продолжать играть без страха что какая-то нота может быть упущенной. И тем не менее, когда итальянец таки сделал паузу, Моцарт снова подошёл к инструменту и показал листок Сальери.

- Смотрите! Я всё записал... У нас прекрасно получается! Знаете, я впервые вот так создаю что-то в соавтарстве.  А вы? - Без всякой задней мысли поинтересовался Моцарт.

+1

22

Наверное, не стоило так откровенно давать понять Моцарту, что Сальери впечатлен. Наверное, следовало сдержаться, промолчать, процедить что-то положительно-нейтральное и не позволить зальцбургскому выскочке еще раз подстегнуть и без того излишне высокое самомнение. И Сальери наверняка так бы и поступил, если б... если б дал себе время подумать, унял бы своих демонов зависти, утоляющих жажду из того же источника, что и его восхищение Моцартом. Но момент упущен, лишние слова уже вырвались на свободу, и правда, о которой следовало бы молчать, уже успела обрадовать молодого композитора, умудрившегося наделать шуму в Вене и внести смуту в душу Сальери.
Господи, да они тут беседуют как добрые друзья! Или, по крайней мере, как люди, которые должны стать таковыми в ближайшее же время. Нонсенс, нелепость, вздор! И все-таки как непросто удержать рвущееся наружу признание. Моцарт достоин этих слов. Моцарт достоин и гораздо большего. И какие бы Сальери ни плел интриги - внутри себя или же снаружи - едва ли он способен это изменить.
В некотором замешательстве он смотрел, как Моцарт восторженно бросился записывать ноты - такая наивная ребяческая поспешность и умиляла, и раздражала разом, вновь вынуждая Сальери балансировать на перепутье. Этот нелепый большой ребенок, этот невежда и смутьян - и есть посланник Господа, несущий в мир великолепную, совершенную музыку? Сальери не переставал удивляться, злиться, пылать от негодования и растерянности. Дикая, вопиющая несправедливость творилась прямо у него на глазах, под самым носом, и он был полностью бессилен ей воспрепятствовать и не в состоянии осознать, понять, проникнуться замыслом Всевышнего, кажущимся глупым, случайным, непродуманным. А оттого, почти потерявшись в мучивших его мыслях и сомнениях, едва не прослушал вопрос, заданный Моцартом.
- Что?.. А, да. Неоднократно. - Сальери чуть улыбнулся, невольно подчеркивая свою несомненную опытность, хоть и во многом превосходившую таковую у Моцарта, но все же включающую куда больше труда и куда меньше безусловного восхищения, которым вся семья зальцбургского гения кормилась лет десять-пятнадцать назад.
Их пути были очень разными, не всегда простыми, хоть и вели их обоих в одну точку, в один день и час, когда Моцарт и Сальери встретились и соединили свои музыкальные устремления в звучную и эффектную мелодию, и в ней стремление к идеальной симметрии Антонио слилось с витиеватой легкостью Вольфганга.
И все-таки Сальери лгал. Потому что ничто из его совместных с кем-либо попыток музицирования не могло сравниться с этим, здесь и сейчас, когда, казалось, две влюбленные в музыку души не могли отказаться друг от друга. Как и никто из его партнеров не мог сравниться с Моцартом.
- Вы не шутите? - Антонио, просматривая испещренный нотными знаками лист, невольно бросил взгляд на своего гостя. - Ведь вы столько путешествовали, успели познакомиться со столь многими несомненно талантливыми музыкантами и авторами. Неужели ни с кем из них не сложилось творческого союза? Вот эти такты очень удачные, предлагаю сделать репризу.
Он невольно сбился на их общее творение, не до конца отдавая себе отчет в том, как сильно его волнует результат нынешней встречи. Как полно его захватывает эта музыка, в которой звучат разом и привычные ему гладкие нотные переливы, и виртуозный стиль Моцарта. Взгляд Сальери скользил по еще не просохшему листу, покрытому некрупными, легкими, словно бы летящими нотными знаками. И придворный композитор, борющийся глубоко внутри с беспокойно ворочавшейся завистью, даже не подозревал, с какой болезненной обреченностью будет всматриваться в этот почерк через десять лет...

+2

23

Невероятно. Он никогда не думал, что такое возможно. Но вот ноты легли на лист и прозвучали в воздухе – и Вольфганг словно взглянул на хорошо знакомую вещь под совершенно другим углом, увидел ее в новом свете. Сочинение их совместной мелодии настолько захватило его, что он уже почти позабыл о первичной причине своего визита. Позабыл с постыдной легкостью, как не преминул бы ввернуть отец.  Но, если подумать, что в этом удивительного? Ведь причиной всего, что с ним происходило, всегда была и будет музыка.
Музыка. Она была первым, что он услышал в своей жизни, и его единственной любовью. Непреходящей, неизменной. Нет, Вольфганг любил музыку совсем не так, как любил Констанцу. Его чувства к жене были теплыми и глубокими, замечательно надежными. Он любил ее так, как можно любить человека. Но это было не сравнить с тем, что он испытывал, когда перо оставляло чернильный след на бумаге, а в голове у него уже играл, набирая силу, неземной оркестр – звуки, которым невозможно противиться, для которых он был всего лишь инструментом, проводником. Это было выше его. Пожалуй, это можно было сравнить только с любовью к богу.
Отчего-то Моцарт знал, что Сальери понимает его. Возможно, тот был единственным, кто чувствовал музыку так же, как и он. Единственным, кто мог оценить все нюансы, которые, к досаде Вольфганга, так часто ускользали от других. И как же невыразимо приятно, когда есть кто-то, кому не нужно доказывать с пеной у рта, что, ради всего святого, это же очевидно, что вот здесь в мелодию закралась фальшь, а вот здесь куда лучше было бы использовать ре минор, а не фа мажор.
- Вы знаете, я раньше просто об этом не задумывался, - сказал он. – Пока не встретил вас.
На этот раз он не собирался делать Сальери комплимент, а просто озвучил то, до чего только что дошел сам. Это было правдой. До знакомства с неоднозначным итальянцем он ни разу не испытывал желания разделить с кем-то процесс создания музыки. Напротив, это казалось ему чем-то неправильным, даже кощунственным. Все равно что пригласить постороннего в исповедальню. Глупо и немыслимо.
Однако теперь его мнение изменилось, и наскоро покрытый чернильными закорючками листок был прямым тому подтверждением. Кто бы мог подумать, что одну из лучших композиций он напишет именно вместе с Сальери - своей полной противоположностью? 
Многое в характере итальянца сбивало Моцарта с толку. Сам он полагал, что для того, чтобы писать хорошую музыку, нужно быть открытым для мира, пропускать его через себя. Сальери же казался ему абсолютно закрытым, неприступным, почти зажатым. Вольфганг искренне недоумевал, как этот талантливый человек, при всей своей очевидной любви к музыке, может оставаться таким холодным и равнодушным ко всему остальному.
Он не стал облекать эти мысли в слова. Не хотелось бы своей врожденной бестактностью испортить то, что – он чувствовал – с каждой минутой росло между ними. Он еще не знал этому названия, но именно оно прозвучало в только что безупречно отыгранных Сальери аккордах, именно оно зажгло глаза итальянца огоньком вдохновения, которое испытывал и сам Моцарт. Да, это было оно. Одно вдохновение на двоих. Слияние умов и чувств в прекрасной, захватывающей дух музыке, способной возвысить их обоих.
- Реприза, да, да, вы совершенно правы, - подхватил он, не отрывая взгляда от листка с их общим творением. – А потом заключительная партия.
Он несколько раз сжал подрагивающие от нетерпения чуть взмокшие пальцы. Им овладело сильное, почти болезненное предвкушение – такое случалось с ним только при создании особенно удачных работ. Чувство, что находишься в шаге от шедевра. Что еще немного - и удастся коснуться краешка небес. Осталось только добавить последний аккорд, и тогда земное ненадолго соединится с божественным. В такие моменты он знал, что совершает чудо. В такие моменты невозможное становилось возможным.
- А вы верите в чудеса, Сальери? - спросил он, повинуясь внезапному порыву.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (26-08-2017 05:54:42)

+1

24

"Пока не встретил вас". Эти слова отдались в Сальери глубже, пронзительнее, сильнее, чем он ожидал... и чем мог себе признаться. Они с Моцартом шли своими извилистыми жизненными путями, как и все прочие люди, но в пересечении множественных судеб момент их встречи оказался особенным. Будто осветился, озарился, заставил две тонкие линии закрутиться в тугой узел, чтобы навсегда оставить на себе отпечатки друг друга. Для Моцарта это означало новую веху в творчестве, о которой он прежде не задумывался, еще один виток его виртуозно закрученной жизни. Для Сальери...
Боже, если бы сам Вольфганг знал, в какие воды бросил камень неосторожных слов. Вся жизнь успешного и вполне счастливого придворного композитора, как хрупкий сосуд, дала трещину, незаметную со стороны, однако необратимо испортившую ценную вещь. И счастье, довольство собственным существованием, самоуважение и самоценность вытекали вон, оставляя лишь острый тонкий край и гулкую, болезненную, звенящую пустоту. Музыка, музыка... кто мог ведать, какая сила сокрыта в тебе, сколь неумолима твоя власть. Жестокая, восхитительная, ты одаряешь и караешь, подпитывая зависть. Зовешь к небесам и смеешься заливисто, как аллегро Моцарта, нанося аккордами болезненные, кровоточащие, однако невидимые ранки. Вероломная, отворачиваешь свой божественный лик от своего верного слуги и коварно снимаешь маску, которую носила все эти годы будто бы истинное лицо. Повергаешь ниц, обрушиваешься совершенством созвучий, уничтожаешь без остатка и вынуждаешь восстать из пепла, потому что, слыша тебя, невозможно жить... и умереть невозможно тоже.
"Пока не встретил вас" - да, Сальери было, что вернуть Моцарту в этой фразе, и в то же время он отчаянно не желал этого показать. Чудесная, свободная, насквозь фальшивая жизнь до встречи с зальцбургским гением теперь кривилась уродством в треснувшем зеркале, двоилась, троилась, подчеркивая собственное несовершенство. А Сальери ловил ее, ускользающую, сквозь пальцы, отказываясь признать, что пути назад нет. Что скоро, совсем скоро он утеряет последние ее крупицы, а вместе с ними и разум. Что колосс на глиняных ногах уже кренится в сторону, и остановить его падение невозможно. Что черная бездна, раскрывшаяся в душе еще зимой, на репетиции "Похищения из сераля", пожирает изнутри все его существо.
Будущее скалилось ему в лицо мерзкой рожей фарфорового клоуна, взрывалось безумным пьяным хохотом.
А Сальери все так же касался пальцами нотного листа, покрытого быстрыми и легкими, точно стрижи, нотными знаками.
- Это чудесно, - тихо проговорил он, оценивая написанное, созданное, сыгранное, вновь коснулся пальцами белых клавиш, пробегая ими главную мелодию, до гениальности простую и образную, и лишь потом оторвал взгляд от инструмента, возвращаясь в реальность, где... истинное чудо задает ему вопрос о вере в чудеса?
Рассмеяться бы сейчас в лицо Моцарту. Тяжело, болезненно, отчаянно, с насмешкой над самим собой.
Нет, Сальери не верил в чудеса. Его взлет был чудом, но восторженность юности осталась в прошлом, и, как бы ни был он благодарен Гассману, как бы ни ценил счастливый случай, позволивший амбициозному мальчишке из Леньяго стать первым композитором империи, сейчас он не мог бы ответить положительно на этот вопрос. Циничный, коварный, плетущий интриги и умело дергающий наивного императора за тонкие марионеточные нити, Сальери не обольщался насчет себя. Он наверху, но привело его сюда не чудо, а долгая, усердная работа, ум и значительная доля везения. Но вот теперь... он стоит перед самым настоящим чудом и не может, не вправе отрицать его существование.
- Иногда, - он слегка изогнул губы в улыбке, пряча уголки в аккуратно подстриженной бороде, а вместе с ними и долю горечи, которой не имел права показать. - Чудеса крайне редки, но все же отрицать их существование вовсе было бы несправедливо. - "По отношению к вам, Вольфганг Моцарт, в первую очередь". - А вы? Впрочем, я, кажется, знаю ответ. Но случались ли они в вашей жизни?

+1

25

Вольфганг чувствовал, как изменилась атмосфера в комнате после того, как оба – и он, и Сальери – спонтанно отдались правящей их жизнями страсти, на время забыв о всех обидах и разногласиях. Музыка соединила их, склеила две противоположности, превратив в нечто странное и любопытное - химеру, которой по всем законам реальности существовать просто не могло. Она жила только в ощущении, которое он испытывал, глядя сейчас на Сальери. Витала в паузах между словами миллионами недосказанностей, в самом голосе Сальери, куда помимо привычной сдержанности закралась толика мягкости и даже… теплоты?
Нечто подобное он испытывал после первого поцелуя с Констанцей. Те эмоции, разумеется, были совершенно иными, но одно оставалось неизменным: глубокое удовлетворение и осознание того, что все идет как надо. Что он на верном пути и продолжит идти по нему, во что бы то ни стало.
Это слегка пугало и одновременно будоражило Моцарта. На волне только что написанного и сыгранного шедевра – а в том, что ода произведет фурор, не было никаких сомнений – он ощущал пьянящую эйфорию, которая вылилась в немедленное расположение к собеседнику. Сальери наверняка чувствовал то же, что и он, не мог не чувствовать – головокружительную легкость, после которой хотелось пуститься в пляс или совершить нечто в равной степени безбашенное, даже безумное. На мгновение он представил Сальери скачущим по комнате и вытворяющим сумасшедшие па, и чуть не расхохотался, настолько нелепым и абсурдным было это зрелище. Ответ на вопрос о вере в чудеса напрашивался сам собой. Он был очевиден. Чем была музыка, если не самым расчудесным из всех чудес? На удивление  доступным и вместе с тем ускользающим, как воздух или вода, на которые не обращаешь внимания, пока не лишишься одного из них.
- Случались ли? – повторил он, ничуть не пряча охватившего его веселья. Музыка разрушила рамки, в которые он почти насильно себя заковал, переступив порог дома итальянского композитора. По дороге он не мог отделаться от грызущего чувства, что направляется прямиком в логово врага, в пасть свирепого цербера, который уже не раз демонстрировал желание его сожрать. Но все оказалось совсем не так, как он ожидал. И в этой неожиданности заключалось еще одно чудо.  – Ну, разумеется, случались. Как бы вы назвали то, что мы только что создали, Антонио?
Впервые и неожиданно для самого себя назвав Сальери по имени, Моцарт ощутил прилив смущения, что в последнее время случалось с ним не так уж и часто. Мог ли он сболтнуть лишнего? Не хотелось в очередной раз произвести впечатление экзальтированного грубияна. Что-то подсказывало ему, что в глазах многих за ним уже прочно закрепилось это амплуа – взять того же Розенберга, с которым Сальери, по слухам, был не разлей вода. Обычно Вольфганг плевал на подобные мелочи. В конечном счете, все, что имело значение – это успех, триумфальное шествие его музыки по сценам и салонам капризных столиц. И это ему удавалось, раз за разом и практически без усилий – он даже не задумывался о том, насколько легко. В свои относительно молодые годы он получал то, к чему многие стремились – и чего никак не могли достичь – на протяжении всей жизни.
Чувствовал ли это Сальери? Обжигающие язычки зависти, грозящие при малейшей провокации перерасти в настоящий пожар?
Его охватило смятение, усугубленное досадным приливом крови к щекам. По лицу сидящего к нему вполоборота Сальери мало что можно было сказать. Он, в отличие от Вольфганга, почти никогда не терял голову. Он всегда владел собой, ревностно охранял чувства за тщательно выстроенным фасадом сдержанной вежливости, из-под которого лишь иногда выползала парочка готовых ужалить неугодных хозяину змей.
Стоит ли извиниться за фамильярное обращение? Куда деть ставшие еще более неуправляемыми руки? С какой стороны встать, чтобы не оказаться слишком близко или наоборот слишком далеко? Вопросы, вопросы – у Моцарта не было ответа ни на один. А, может, он слишком много себе навоображал, поддавшись эмоциям, и теперь ему грозит выставить себя еще большим глупцом, чем его и так считают? Но слишком уж ему нравился их разговор в тишине комнаты, где только что отзвучали звуки их творения. Вольфганг не хотел, чтобы он заканчивался. Не хотел и чувствовал, что как только перейдет к делу, хрупкое волшебство разрушится.
- Возможно, это прозвучит банально, - сказал он, чтобы хоть как-то скрыть неловкость, - но я глубоко убежден, что большинство чудес творим мы сами. Взять хотя бы вас, герр Сальери. Я ведь отнюдь не ради красного словца назвал вас кудесником. То, что вы сумели проделать с голосом фройляйн Мёллендорф – это ли не настоящее чудо? Как видите, я не сумел скрыть своего удивления... пусть и в ущерб этикету, - добавил он, чувствуя еще большее смущение от того, что тараторит, словно оробевший мальчишка.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (01-10-2017 06:29:42)

+1

26

То, что они только что создали - чудо? Быть может. Мелодия и впрямь вышла чудесной, притом ровной и правильной, храня в себе и Моцарта, и Сальери разом. Если ее доработать, если написать продолжение и добавить еще пару-тройку музыкальных инструментов, если из небольшого отрывка музыкального произведения создать что-то настоящее, что можно без стеснения представить взыскательной публике, если... да, она и впрямь может быть чудом. Вот только ничего сверх-особенного за нею при этом не стоит. По крайней мере, со стороны Сальери. Быть может, Моцарт просто лукавит, отдавая дань лишь своему вкладу, очевидно необыкновенному, дарованному свыше?
Неудивительно. Он может позволить себе роскошь считать музыку, которую он пишет, истинным чудом, снизошедшим свыше легко и без всяких усилий. В то время как Сальери вынужден кропотливо ставить ноту к ноте, будто выкладывая мозаику из крохотных кусочков, и полагаться лишь на свое выработанное годами мастерство слышать музыку с листа. Быть композитором - это труд, это долгий путь к недостижимому совершенству, это идеальный слух и отточенное до предела понимание правил созвучия, гармонии, тональности. Сальери выбрал его сознательно, чувствуя, как душа его, скрытая за видимой невозмутимостью, стремится ввысь по восходящим гаммам как по ступеням. Моцарт же... он был выбран сам по себе еще, возможно, до своего рождения. Выбран свыше как человек, обладающий редчайшей способностью слышать музыку Вселенной и из величайшего многоголосья всех музык, которые только могут существовать, выбирать отдельные мелодии. Выбирать, доставать оттуда и записывать - быстро, почти не задумываясь, с той же скоростью, с которой Сальери переносит одобренную его взыскательным вкусом композицию с черновика (а часто и нескольких) на чистовик, чтобы потом представить ее императору.
Пожалуй, будь Моцарт не столь откровенно впечатлен и не столь явно восторжен, Сальери решил бы, что тот над ним потешается. Боже, как можно видеть и понимать человека глубже, чем он, кажется, воспринимает себя сам?..
За всеми этими размышлениями его имя, прозвучавшее из уст Моцарта, почти затерялось. Почти. Антонио, надо же. Как будто они добрые друзья, как будто и впрямь все это не почти случайная встреча, а начало чего-то долгого, основательного, почти личного. Даже граф Розенберг не позволял себе подобной дерзости, а уж он-то скорее имеет на это право, чем какой-то зальцбургский выскочка. И Сальери мог бы, точно мог бы осадить зарвавшегося фаворита венских приемов, подпустить в голос холода и поставить Моцарта на место. Но тогда ниточка, протянувшаяся между ними фортепьянной струной, навсегда бы порвалась. И он уже никогда не сумел бы утолить ту тягу, что терзала его изнутри с той самой репетиции в Бургтеатре, с арии Констанцы из "Похищения" - тягу, мешавшуюся с раздражением, но тем не менее отравляющую Сальери жизнь. И, подчиняясь желанию удержать Моцарта возле себя подольше (или самому задержаться рядом?) он лишь проговорил:
- Счастливой случайностью, быть может? Какова вероятность, что двое людей, столь по-разному нашедшие свои пути к музыке, смогут объединиться и создать нечто поистине гармоничное... Вольфганг? - Имя было возвращено с некоторой иронией, впрочем, не злой, а лишь намекающей, что переход был слишком скор, однако в целом принят. - Что же до Гретхен Мёллендорф... то вы мне льстите. Это не чудеса, а лишь долгая скрупулезная работа учителя с учеником, их общее упорство и стремление.
И нет, то, насколько ему приятно признание Моцарта, Сальери едва ли позволил бы ему увидеть. И то смущение, что овладевало Моцартом, Сальери чувствовал иначе, еще старательнее пряча его за невозмутимым фасадом, за непроницаемым лицом и сдержанным жестами рук, невольно и неспешно перебирающих нотные листы.
- В нашу прошлую встречу вы говорили, что не слишком любите преподавание, - продолжил он, поднимая взгляд на Вольфганга, а затем отходя к каминной полке, где красовалась фарфоровая статуэтка, похожая на Катарину Кавальери - пожалуй, его лучшую ученицу, - девушка с высокой прической в пышном и открытом на грани вульгарности платье кокетливо приподнимала юбку, обнажая тонкую изящную щиколотку. Сальери коснулся пальцем складки на ее наряде, будто всерьез любуясь. - Почему? Разве, обучая, вы... не чувствуете то же, что и когда пишете музыку? Из ничего вдруг создается прекрасное, способное звучать. Нет?

+1

27

Какого-то черта красноречие оставляло его именно в обществе Сальери. Натренированным ухом Вольфганг, безусловно, слышал насмешливые нотки. Он бы нашел, что сказать, будь на месте Сальери кто-то другой. Поймал бы наглеца за вертлявый язык и вернул бы оскорбление сторицей. Правда, никакого оскорбления вроде как и не было, но охватившее его нелепое смущение никуда не делось, а только лишь усилилось, когда Сальери, следуя его примеру, назвал его по имени. И вот ведь какая штука: обычно это имя ему нравилось, а тут вдруг как-то неприятно царапнуло слух. Вольфганг… Как собака тявкнула, честное слово.
Но тут, к счастью, Сальери отвлекся на непонятно почему заинтересовавшую его каминную статуэтку – не видел он ее раньше, что ли? - и Моцарт тут же уцепился за возможность восстановить самообладание. Оставалось надеяться, что его дрожащий и излишне глубокий вдох не прозвучал в тишине комнаты слишком уж громко.
Он сделал над собой усилие, направляя внимание изнутри наружу. Но по мере того, как Сальери продолжал говорить, Вольфганг все больше и больше недоумевал. Вероятность? Какая вероятность, о чем он вообще? В его жизни все складывалось само собой, и не было никаких причин искать второе дно. Это было даже опасно, ведь задавая слишком много вопросов о сути вещей, можно было тем самым вызвать гнев божий и отвернуть от себя удачу. Любой талант Вольфганг воспринимал как данность – он или есть, или его нет. У него он был. Был он, несомненно, и у Сальери, и Моцарта изрядно сбивала с толку та мрачная усмешка, появившаяся на дне темных глаз итальянца, когда в порыве чувств он весьма легкомысленно назвал их творение чудом. Возможно ли, что его слова каким-то образом задели Сальери?
Но если это было и так, тот этого ничем не выдал. Можно было лишь позавидовать его самообладанию. И это было вдвойне смешно, поскольку в корне опровергало устоявшееся мнение о вспыльчивых итальянцах и сдержанных немцах. Как будто оба они оказались не совсем на своих местах – и теперь, когда, выражаясь языком алхимиков, вдруг вступили в контакт, произошла незамедлительная реакция.
- Не слишком люблю – так я сказал? – повторил Вольфганг. – Ну, это я погорячился. Сказать по правде, я его просто ненавижу. Нет, нет, - поспешно перебил он сам себя, – не подумайте чего, я считаю преподавание очень уважаемым ремеслом. Но в нем я, увы, не преуспел. А на Ваш вопрос отвечу так: обучая, я чувствую только, как перетекают в мой кошелек чьи-то денежки, и как с каждым днем все неподъемнее становятся чужие ожидания, а вместе с этим тает мое терпение. Как вы, вероятно, успели заметить, я им не отличаюсь… - последняя фраза получилась какой-то извиняющейся, и Моцарт прикусил губу, радуясь, что его сейчас не видят.
«Да что я несу!» - с досадой подумал он. – «Как новичок, в самом деле».
- А вы, значит, все объясняете случайностью? - тут он решил, что лучше будет перевести тему. - Мой отец бы с Вами поспорил. Мне с детства внушали, что случайностей не бывает. И я склонен этому верить. Слишком все… - он замолчал, щелкая пальцами и пытаясь подобрать вновь ускользающие от него слова. – Слишком уж все взаимосвязано. Нет, я категорически отказываюсь полагать, что наша встреча случайна.
Вольфганг помолчал, осмысливая только что сказанное. Потом махнул на размышления рукой, поскольку и так зашел уже слишком далеко и поворачивать назад было поздно.
- Как бы то ни было, я рад, что она состоялась. Может быть, начали мы и не на самой хорошей ноте, но бывает ведь, что и злейшие враги становятся друзьями. Антонио, - добавил он, внезапно развеселившись. Было что-то забавное в том, чтобы вот так запросто называть по имени грозу всея музыкального мира. И тут же словно бы разрядился воздух, и, наконец, дышать стало легче.

+1

28

- Так, или что-то вроде, - Сальери сделал короткое движение плечом, едва успев вставить фразу прежде, чем Вольфганг продолжил свою.
Ненавидит, вот как?.. Еще один занятный факт в копилку того, что различает Моцарта и Сальери. Еще одна горсть песка в противовес крупной жемчужине их общей влюбленности в музыку. Она лежит на чаше весов, гладкая и драгоценно-роскошная, и перебивает своим крошечным весом уродливые тяжелые мешки, что пытаются тянуть вниз вторую чашу. Чудо? Или лишь его иллюзия?
Что могло бы привлечь Сальери в Моцарте, не будь ее? Что зацепило бы их друг за друга? Нет ответа, ведь прежде два столь разных человека еще не были принуждены существовать бок о бок, испытывая разом и притяжение, и отторжение непривычного, чужого, постороннего. Пылкость Моцарта виделась Сальери излишней горячностью затянувшейся юности, ребячеством и незрелой непосредственностью, однако он не мог отрицать, что судить об этом ему приходится лишь по поверхности. И в тот момент, когда он, кажется, уже раскусил своего оппонента до самых непривлекательных глубин, находилось еще одно крепкое и крупное ядро, проникнуть в которое ему не под силу. Где же, как же в нем запрятана та искра, благодаря которой его музыка возносится к сферам, коих никогда не увидать Сальери?
"Да. Не отличаетесь," - маэстро промолчал, однако на язык просилось подтверждение неосторожных слов Моцарта о нем самом же. Сияющий, как падающая звезда, и столь же яркий, столь же притягивающий к себе внимание - он был для Сальери вспышкой, манящей и внушающей благоговейный трепет. И каждый раз, когда он пытался недооценивать Моцарта, тот вновь и вновь находил способы напомнить о себе. Провидение сталкивало их, вело будто за руку в одну точку, в которой их пути запутывались еще больше, чтобы не расцепиться уже никогда.
Он повернулся и снова устремил взгляд на Моцарта - прямой и черный, изучающий, будто рентгеновские лучи, которых не изобретут еще целое столетие, и в то же время будто поверхностный. Словно он сознательно отказывался видеть их связь через музыку - оба они еще могли ей сопротивляться, но каждый наверняка подспудно чувствовал, что пути возврата нет.
- Случайности выстраивают наш мир, и нередко хочется назвать их чудесами, но... я предпочитаю держаться подальше и от тех, и от других, - Сальери чуть улыбнулся уголком губ, будто давая понять, что сказанное им - всего лишь шутка. - Чудо как результат своего труда мне, пожалуй, ближе.
Шутка или нет, но в его словах была доля истины. Он привык работать и вкладывать в каждое свое произведение максимум возможного, начиная с точного следования канонам и заканчивая идеальным созвучием инструментов, от первых неуверенных нот ученика до великолепной в своей сложности арии, требующей безошибочного интонирования и вершин в постановке дыхания. Он любил свое дело, но какой труд надо вложить, чтобы писать музыку, подобную музыке Моцарта? Хватит ли целой жизни Сальери, чтобы в конце нее добиться совершенства звучания хотя бы одной мелодии Вольфганга?
И... нет, пожалуй, положа руку на сердце, в случайности он не верил. Не здесь, не сейчас, не так. Сальери жил под счастливой звездой, но свет ее вел не к его собственному благополучию - он был всего лишь отражением ореола музыки, облаченной в сияние, что обволакивало Моцарта. И именно до Моцарта он добрался, идя по своему пути, полному побед и удач, но полному и упорного труда тоже. Нет, не случайность вела его - закономерность. Как бы он ни желал закрыть на это глаза, здесь ему нечего было бы всерьез возразить Леопольду, чей сын покорил Вену во второй раз, двадцать лет спустя.
- Поверьте, это взаимно... Вольфганг. Нам, должно быть, стоило попробовать еще раз.
Они стояли будто бы на разных концах моста, соединяющего пропасть. Моцарт, превозносимый переменчивой публикой, которая сегодня благоволит ему, а завтра без труда забудет, и Сальери, прочно обосновавшийся на вершине своих побед. Две крайности, две противоположности, двое, что никогда не смогли бы найти даже точек соприкосновения, если бы не музыка.
- Возможно, эта встреча окажется судьбоносной.
И, пожалуй, за весь этот разговор Сальери не желал солгать так отчаянно, как сейчас. Ему хотелось верить, что нет в их беседе ничего особенного. Что едва за Моцартом закроется дверь, как за сотней других людей, посещавших его дом по той или иной причине, он сможет без усилий выбросить из головы и зальцбуржца, и его музыку. Но глубоко внутри те самые демоны, что пожирали его заживо, когда Кавальери пела партию Констанцы, хором тихих издевающихся голосов твердили: все так, все именно так. Эта встреча должна была свершиться. И, быть может, именно к ней Сальери шел всю свою жизнь - шел так гладко и ровно, словно тот, кто желал столкнуть пустое трудолюбие с истинным гением, самолично мостил ему дорогу.

+1

29

А что, если это всего лишь сон? Моцарту вдруг страстно захотелось ущипнуть себя, чтобы проверить сей факт. Даже в самых диких мечтах он не мог представить, что он и Сальери станут кем-то еще, кроме заклятых врагов. Что они будут вполне мирно стоять в одной комнате и вести запутанную игру слов, каждое из которых при желании можно интерпретировать как заблагорассудится.
Но ни в каком сне он не смог бы увидеть столь сложную гамму своих и чужих эмоций. Вольфганг отметил легкую улыбку, чуть затронувшую уголки чужих губ, и слабым отблеском отразившуюся в глазах. Зная свою любовь к драме, он мог смело предположить, что во сне эта улыбка была бы куда шире, а подобный (разумеется, абсурдный) диалог звучал бы намного аффективнее и радужнее. Что-то вроде: «Так давайте же отныне будем не разлей вода, Вольфганг!» «Ах, вы тысячу раз правы, Антонио!» «Позвольте вас расцеловать, милый друг!» «Нет, любезный, позвольте мне!» - и так далее в том же духе.
Моцарт с трудом сдержал глупую улыбку и вернулся в действительность, где неизменно мрачный Сальери вслух обдумывал возможность их дружбы – словно она была деловой сделкой, согласиться на которую можно было лишь посредством длительных и серьезных размышлений.
В какой-то момент ему даже стало страшно – показалось, что он сам не до конца осознал серьезность своих слов и привязанную к ним ответственность. Понимал ли он, на что идет, предлагая этому непростому человеку дружбу? Может, согласно тому же провидению, которому Вольфганг привык слепо доверяться, им было бы лучше оставить все, как есть? Не потому ли они с самого начала оказались по разную сторону баррикад?
Но нет, нет, ответ уже был ему известен. Ответ пришел к нему в звучании музыки. У их союза определенно была высшая цель – в этом не могло быть никаких сомнений.
Второй раз собственное имя на чужих губах уже не вызвало неприятных ассоциаций. Моцарт всегда быстро привыкал к новому, и эта ситуация не была исключением.
- Я рад это слышать. Правда, очень рад, - сказал он, без всякого удивления отмечая, что ничуть не покривил душой. – И, наверное, не так важно, что это – случайность или закономерность. В конечном итоге, главное только результат.
Он, наконец, нашел в себе смелость сделать то, чего ему хотелось – сократить разделяющее их расстояние, приблизиться – вот так, глядя прямо в глаза. Встать напротив, пока внутри натягивается, тихонько звеня, тугая струна. Протянуть руку.
- Так давайте же… - он улыбнулся, осознав, что повторяет фразу из только что нафантазированного сна. - Давайте формально скрепим это судьбоносное знакомство.
И зачем-то прибавил:
- Я только сейчас понял, что уже давно ни с кем не знакомился по собственному желанию.
Смущение тут же опустилось на лицо душной колючей рукавицей. Вольфганг рассмеялся и свободной рукой откинул волосы со лба. Да, ему куда легче было перевести неожиданный и не вполне понятный ему порыв в шутку. Пускай Сальери решит, что он совсем рехнулся, пускай сочтет его кривлякой и пустозвоном – но, главное, не разглядит чего-то более глубокого, движущего сейчас его действиями. Это нечто в глубине изрядно пугало Моцарта. Рядом с Сальери было чрезвычайно трудно держать контроль. Как будто тот был единственным, кто мог видеть его истинную суть. Кем-то, кто видел его насквозь, со всеми шероховатостями и недостатками, со всеми честолюбивыми и недостойными творца мыслишками. И это ощущение одновременно притягивало и отталкивало.
Откликнувшись на эту мысль, пальцы на вытянутой руке начали мелко, но ощутимо подрагивать. Пожалуй, этот момент был бы идеальным, задумай Сальери отомстить ему за все причиненные неудобства. Тогда от него потребовалось бы всего лишь проигнорировать протянутую руку. Где-то в глубине души Моцарт понимал, что Сальери как раз из тех, кто никогда и ничего не прощает. Однако пока был шанс, что пропасть между ними сократится, он готов был рискнуть.

+1

30

Результат, вот именно. Важен только результат.
И результатом этим должна быть полная и безоговорочная победа классических музыкальных канонов, выработанных годами, столетиями, над нелепой оперой на немецком и всем прочим, чем Моцарт наполняет свои мелодии. А значит, полная и безоговорочная победа Сальери, как представителя лучших из лучших в итальянской опере, как первого композитора империи и человека, без чьих аккуратных советов император почти не принимает решений в том, что касается музыки. "Почти" - это о Моцарте. О том, кто заполонил собою умы и сердца венской знати... на время. На время, чтобы потом кануть в безвестность и небытие.
Как Сальери хотелось бы в это верить. Как ему хотелось бы за это уцепиться и искренне, без тени сомнения, твердой рукой вести свой корабль музыки сквозь бурю, устроенную Моцартом - непотопляемый, мощный, готовый ждать, сколько понадобится, тихих и привычных спокойных вод. В которых имя Моцарта никто уже и не вспомнит... либо со смехом воскресит в памяти нелепость, оперу на каркающем немецком, глупый сераль и его кичливо-пышное убранство, давно вышедшее из моды.
Если бы. Даже вот так, в мыслях, невольно фантазируя, он не смог бы себя в этом убедить.
Моцарт гениален, и Сальери либо смирится с этим, либо сойдет с ума, балансируя на перешейке между негодованием, отрицанием, и безоговорочным восхищением. Моцарт гениален, и личность его, его взбалмошность, несдержанность, эмоциональная резкость, ребяческая дерзость, над которыми Сальери хочется насмехаться, которые претят ему и раздражают его, к несчастью, тоже обладают определенной властью над ним. Будто запутавшись в паутине, он не в силах питать к Моцарту неприязнь, когда тот так легко и открыто протягивает руку... и будто бы хочет сказать: "Так давайте же... обнимемся и скрепим начало нашей дружбы".
Какая нелепость. И тем не менее она дурманит Сальери, насмехается над его разумом, пока он, наконец, не встряхивает коротко головой и не смаргивает ее - прочь, прочь. Если Моцарт искренен в своем порыве, пусть, это его выбор, его право заблуждаться. Его наивность играет с ним злую шутку. Но что играет злую шутку с самим Сальери, когда он, будто раздвоившись, наблюдает, как его рука поднимается навстречу Моцарту и сжимает его кисть в дружеском, искреннем жесте?
Пальцы Вольфганга мягкие, горячие, будто такие же нервно-восторженные, как и он сам. Пальцы, которые чертят нотные знаки и порхают над клавиром, извлекая из инструмента созвучия, незнакомые миру прежде. Ладонь Сальери сухая и прохладная, с холеной гладкой кожей, истертой до тонкости на подушечках пальцев - результат постоянного труда, профессиональный недуг всех истинных музыкантов. Сальери показалось, что рука Вольфганга дрогнула, но лишь до того, как сам он вежливо и аккуратно сжал ее, скрепляя тем самым соглашение о дружбе - к мрачному удовлетворению своих демонов, к непритворной симпатии чего-то светлого, что еще оставалось в душе.
А потом две части Сальери, две противоположности, разделившиеся на миг, вновь слились воедино в человека, раздираемого бесконечными противоречиями, не способного смириться с превосходством Моцарта и не имеющего возможности сопротивляться его обаянию.
- Действительно?.. - Он приподнял брови, будто в удивлении. Ах, да... Юный вундеркинд, ручная обезьянка, диковинка, демонстрируемая по всей Европе на радость скучающим аристократам. Сальери никогда не задумывался, что в действительности приходилось выносить человеку, чья жизнь протекала на виду у всех, который не имел никакого права жить для себя, а был вынужден обернуть свой гений в балаган для удовлетворения амбиций семьи и для заработка денег. Будто ученый зверь в бродячем цирке, ей-богу... Да и сейчас не лучше, вся эта шумиха вокруг "Похищения"...
Тем страннее и забавнее слышать от Моцарта эту фразу, аккуратно, но недвусмысленно подчеркивающую, что знакомство, грозившее и впрямь перерасти в приятельство (ну не в дружбу ведь всерьез, правда? вздор какой), ему и впрямь приятно. И тем ощутимее царапает изнутри чувство, что сам Сальери едва ли может похвастаться искренностью, что, казалось, излучал Моцарт. Двуличие, которого он прежде в себе не подозревал (в самом деле? а как же Кавальери при живой любящей и любимой жене?..), завернулось в спираль, сплетая черную зависть со светлой радостью.
Но вслух он произнес совсем иное.
- А вот с вами, наоборот, все желают водить знакомство. И лишь я немного опоздал.
Может, и к лучшему. Ведь тогда Сальери был бы одним из многих вокруг светила гения музыки. А теперь... теперь, пожалуй, у них всерьез появился шанс узнать друг друга лучше, прочувствовать друг друга, сплестись друг с другом в музыке. На счастье или на беду.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Contraria sunt complementa