Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » In the cobwebs and the lies


In the cobwebs and the lies

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

● Название эпизода: In the cobwebs and the lies | В паутине и во лжи
● Место и время действия: кафе ”Tatli afyon”, 15 апреля 1782 года
● Участники: Janusz Orlowski, Sterre Eberhardt
● Синопсис: Информация – дороже золота. Особенно, когда она необходима для успешного выполнения контракта. Владелица кафе «Сладкий опиум» наверняка что-то знает о нужном человеке, Януш видел их вместе. Пора поиграть в кошки-мышки, притворившись добрым милым котом, который и в жизни ни мышонка не обидел.

Отредактировано Janusz Orlowski (14-05-2016 19:12:14)

+1

2

Стерре, Стерре, Стерре Эберхардт. Януш чувствует, как это имя ворочается на языке драгоценным камнем. И второе имя – Пинар. Интерес карабкался по внутренностям, как паук – по паутине к беззащитной, запутавшейся в сетях бабочке.
Януш не может отказаться от контрактов, других, поменьше. Особенно сейчас, когда до основного действия еще далеко, а скука одолевает с нестерпимой силой. Именно контракт ведет его, тянет цепь, обвившуюся вокруг шеи, к дверям кафе. «Tatli afyon».
Информация – его главная цель. Он видел мужчину, мужчина был ему нужен, то, что пряталось в его голове. А рядом с ним – женщину, владелицу этого кафе. Связи – как нити в руках кукловода. Вытягиваешь одного человека, за ним тянется другой.
Кто-то должен быть кукловодом, Марла.
Он узнал о ней кое-что прежде, чем прийти сюда. У нее есть сын. Она бежала от живого мужа. Януш бы счел ее распутной, но она так ни с кем и не сближалась за время пребывания в Вене, в Австрии – либо очень хорошо скрывалась. Прошлое ее было окутано флером тайны, пришлось усердствовать. Но его не волновало, какие секреты она скрывает. Что ее связывает с его контрактом? Что она о нем знает? Должно быть что-то ценное, что-то, что можно будет использовать в «переговорах».
Януш думает, что легко бы было шантажировать ее жизнью сына. Маленький беззащитный ребенок, он, должно быть, целый мир для матери, раз она не бросила его с отцом. Легкая добыча. Припугнуть ее, и она сразу скажет. Интересно, она поет ему колыбельные?..
- Что, неужели наш охотник размяк? – ехидничает Марла, распахивая перед ним двери.
Нет, Марла. Зачем приплетать ко всему этому невинное дитя, когда можно обойтись другими средствами? К тому же, если она все скажет сразу, поддавшись моему обману, нам это не потребуется.
- О, милый, я надеюсь, она будет молчалива и неразговорчива. Так ведь неинтересно! – канючит Марла. Он входит внутрь.
Запах сладкий, приятный, как запах крови. Януш втягивает его неспешно, крылья носа подрагивают. Он почти пьянит. Воистину сладкий опиум. Но время забыть себя, время стать милым, скромным англичанином Томасом Дейвисом. Надеть другую маску. Томас Дейвис оглядывается по сторонам в поисках хозяйки.

+1

3

Юрген. Никто лучше него не мог успокоить ошалевших лошадей. Никто кроме него не был таким жестоким с этими благородными животными. Потому его опасались даже те, кого ангелами называли только в детстве. Среди одиноких, безжалостных людей Юрген был самым одиноким и безжалостным. Высокий, хмурый, кривоногий, с осунувшимся лицом, спрятанным в черных паклях, этот мужчина пользовался такой всеобщей нелюбовью, что благосклонности фрайхерра фон Герстле никто не мог ни истолковать, ни просто понять. Юрген видел ненависть, которой был окружен, но враждебность этого мира его не пугала.
Самая ужасная судьба может обернуться неожиданным подарком. Герр Юрген Кирхнер, ближайший помощник фрайхерра фон Герстле, отправлялся в Вену. Его переполняла какая-то мрачная гордость. Теперь он стоит над ними! Над всеми! Лошадям за их выносливость и терпение бросают сено, а ему что? Власть! Он помнил, как когда-то он учил молодого барона держаться в седле. Тогда он бежал за рысаком и куски земли с травой летели из-под копыт скакуна прямо в него, били по лицу, ослепляли, но давали надежду. Это было давно. А сегодня фрайхерр полагался на него. Всё меняется.
 

Когда она стояла перед ним, ощущала под ногами бездну, которая черной нитью соединяла прошлое и завтрашний день. И не оборвать эту нить, не заполнить бездну, не преодолеть, ибо она и есть жизнь Пинар. С каждым днем бездна становилась всё больше. Она была уже не под ногами, она окружала со всех сторон, окольцовывала, как те круги, изображение которых преследовало Пинар повсюду: на подсвечниках, на деревянных решетках, на красочных коврах и ручках дверей. Круги переплетались своими черными нитями, свивались, складывались в дивный узор. Паутина. И Пинар была в ней. Она боялась пауков с детства. Когда бабочка трепыхалась в паутине, пытаясь разорвать ненавистные сети, душа маленькой девочки в ужасе сжималась. Затем становилось легче, потому что пауки приходили не за ней. Им нужен был кто-то другой. Теперь же черная паутина оплетала именно её. Напряжение, почти осязаемое, наполняло воздух, заставляло прислушиваться и вздрагивать каждый раз, когда она видела его. Юрген! Ни отказываться, ни перечить ему нельзя. Она берегла свой новый дом. Не представляя, как можно вырваться из этой паутины, с бездной под ногами, она берегла свой дом. Для Тобиаса. И для себя. Но пока Юрген рядом, пока он в Вене, пока он ходил по земле, возможности жить свободно у Пинар не было. Хотя это Австрия. Здесь никто не принадлежал себе ни в постели, ни в могиле.
Она запекала в сиропе нити тончайшего теста с миндальным орехом. Кадаиф. Удивительно сложная и простая сладость. Белая паутинка очень быстро становилась золотой, вбирала в себя сироп. Пинар грустно улыбалась одними глазами и спрашивала о гостях тех, кто вбегал на маленькую кухоньку. "Не хочу сегодня никого видеть!" Но если бы она хоть раз взглянула на молодого мужчину, который только что переступил порог кафе...
Женщине не всегда нужно смотреть и знать: она наделена особым умением чувствовать. Нити невидимой паутины заиграли неожиданно. Пинар дернулась и с каким-то лихорадочным ожесточением посмотрела на дверь. Хозяйка кафе бросила свое занятие так же внезапно, как и занялась им. Она выбежала из тесной и душной комнатки так быстро, что никто ничего не успел не то что спросить, но и понять. Пинар часто удивляла людей, привычных или равнодушных ко всему.
"И кто же тут у нас сегодня?" Она прислонилась к стене у самого входа в зал для посетителей. Лицо её было в полумраке, но глаза всё равно посверкивали. Обвела хозяйка свое кафе взглядом и успокоилась: среди посетителей Юргена не было. Пинар скривилась и потерла виски: "Неужели обманулась?! Как же мне всё это надоело!"
Однако обратно к сладостям она не вернулась. Для здешних кафе - это только слово. Место. Обязанности. Восточному человеку этого мало. Он всё хочет превратить в свой дом. Любая работа для него это не безымянные и безликие люди, которых можно не запоминать, а гости под крышей родного дома. Потому Пинар выполняла роль хозяйки дома, а не хозяйки необычного заведения. Она поправила плечи темно-зеленого платья, сшитого на манер фераджи, провела руками по складкам набедренной шали. Волосы положила на плечи, затем снова отбросила назад. И, пробормотав коротенькую молитву,  вышла к гостям.
Трое мужчин с задумчивыми лицами пили кофе. Сразу видно, что мешать им не нужно. Пинар прошла возле каждого из них, уничтожив расстояние, но не нарушив уединенность. Был ещё один... Мальчик? Нет, молодой человек похожий на скромного подростка. Он упрямо держался у входа в кафе так, словно надеялся на незримую поддержку Австрии в этом кусочке Османской империи. Пинар решила не беспокоить его: пускай осмотрится, вдохнет Восток поглубже и привыкнет к этому месту.
С безразличием вечности она, украдкой поглядывая на робкого гостя, принялась менять местами подушки на подоконниках.

Отредактировано Sterre Eberhardt (17-05-2016 22:34:43)

+1

4

А она красивая, эта восточная женщина. Красива экзотичной красотой, своей необычностью, которая ощущалась даже больше не внешне, а внутренне, во взгляде и жестах. Януша это интригует. Того же цвета у нее кровь или, быть может, темнее? Какова она на вкус? Как восточная сладость? Или, быть может, едкая для него, дитя с Запада, отравленная враждой и ксенофобией?
Атмосфера этого места проникает под кожу, как наркотик. Какое подходящее название, не находишь, Марла?
- Не забывай о работе, Виктор, - усмехается Марла, и ее дурман перебивает дурман кафе.
Ему приходилось бывать в Османской империи, в погоне за целью, которая особенно не хотела умирать. Он провел там несколько незабываемых дней, пропуская сквозь пальцы песок в надежде найти драгоценный камешек среди мелкой крошки. Но ему понравилась прямолинейность. Ему понравилась глубина веры, искренность и фанатичность религиозного чувства. И пытки, пытки очень интересные. Можно многому научиться.
Он кидает взгляд на хозяйку кафе, не столько заинтересованный, сколько изучающий. И не как диковинного зверя в клетке, а скорее как равного себе, как человека, в котором есть, что нужно познать, открыть, выведать. С улыбкой он идет к свободному месту.
Никогда раньше не пробовал этих сладостей, Марла. Сладки ли они, как пролитая кровь врагов? Сладки ли они, как религиозное исступление? Сладки ли они, как слезы преданной женщины?
Януш смотрит на нее с интересом и со своего места. Будто взгляд может проникнуть под кожу, отыскать в крови тайны, иглы воспоминаний, путешествующие от сердца к мозгу, от мозга к сердцу. Марла садится за стол, прямо напротив Януша. Смотрит на него, улыбается, зная, что рано или поздно его взгляд вернется к ней. Он всегда возвращается к ней.
Ну же, подойди ко мне. Давай поговорим. Неужели тебе не кажется, что я отличаюсь? Что и на меня порой смотрят, как на диковинного зверя в клетке?
Но он действительно отводит взгляд, он смотрит на меню, но вместо названий видит совершенно другое:
Я ХОЧУ ЗНАТЬ ВСЕ ТВОИ СЕКРЕТЫ
Я ХОЧУ ЗНАТЬ ВСЕ

+1

5

Кто мог заглянуть в восточную душу? Даже Тобиас и Магдалена - самые близкие для Пинар люди - не могли сказать с уверенностью, как она поведет себя с другим человеком, какие первые шаги сделает, что ей понравится: спокойствие или страсть, очевидное или скрытое от глаз.
Когда-то её окружало безразличие. Теперь густой паутиной оплетала враждебность, выдаваемая за интерес и участие. Перед Пинар склонялась прислуга, вежливо и учтиво общались с ней сильные мира сего, только Магдалена иногда кривила губы, сталкиваясь с необъяснимыми капризами Пинар. А маленькая турчанка в основном их недолюбливала. Наверное, из-за крови. В ней не было ничего ценного. В жилах Пинар - Аллах, а все эти люди ходили пустые, как дом без хозяина, и ждали, когда их тела достанутся всемогущественным страстям и причудам. Те, у кого в жила течет такая кровь, одинаково прокляты в глазах всех Богов. Те, у кого в жилах течет такая кровь, неизменно вероломны. Кровь - вот что в человеке самое главное! Она алая...или бордовая. Она намного ярче любой розы. Но она столь же пьянящая. Да, кровь одурманивает, как розы с их маревым, десертным ароматом, как опиум с его приторно-сладким, горьковатым запахом. Сладкий опиум. Tatli afyon.
С Пинар творилось что-то неладное. Она посмотрела на гостей, поймала пристальный взгляд стальных глаз, вспыхнула, отвернулась к окну и раздраженно отшвырнула подушку на обтянутый кожей подоконник. "Вот тебе и тихоня!" Никто, кажется, не заметил, как этот скромный юноша преобразился. Сейчас за столиком сидел броский, широкоплечий мужчина в нехитрой одежде, а его глаза...
Как раз в эту минуту из коридорчика, ведущего в кухоньку, появилась молодая и довольно симпатичная девушка, которую портило лишь прошлое. Посмотрев, каким делом занимается хозяйка, она улыбнулась, подошла к ней на самих носочках (как это делают балерины) и что-то шепнула на ухо. Пинар с несвойственным ей жаром ответила и махнула рукой: "иди! Ялла, ялла!". Девушка беззвучно засмеялась и исчезла во мраке. Пинар же вернулась к своему занятию. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться вслух, она отошла к дальнему окну и уже оттуда весело следила за гостями.
Однако стоило ей вспомнить взгляд, проникающий в самое сердце, как лицо хозяйки кафе быстро сделалось серьезным и задумчивым.
Дед рассказывал ей, что в Стамбуле существовала должность "мудрых людей". Государству недостаточно воинов и правителей. Они приносят пользу, когда им помогает мудрость. Мечу и твердой руке всегда нужен ум.
Между бездной и небесами лежала земля. И в ней нужно укорениться. Раньше Пинар была уверенна, что сделала это детьми. Теперь знала, что укореняться и твердо стоять на земле нужно умом. Был бы рядом мудрый человек... Но кто? Может стоило его поискать? Но где? Кажется, только теперь, став хозяйкой кафе, Пинар поняла, что ей с самого начала требовался советчик. Тяжело одной. Тяжело молодой матери рассчитывать только на свою проницательность и смышленость. Где же ей взять этого "мудрого человека"? 
Пинар ошиблась в посетителе. Она всё поняла неверно! В этом городе, в этом кафе настоящими были только вещи. Скромность и столь испытующий взгляд...ничего не сходилось. И сойтись не могло. Необычный мужчина с необычным манерами и глазами. Его откровенное "любопытство" красноречивейшим образом говорило, что он не из конфузливых. "Зачем ты здесь?" - мысленно спросила Пинар молодого человека. Ответа не было. Турчанка прислушалась к себе. В этом мужчине сплеталось нечто ужасное и неземное, потустороннее. С подобным сочетанием вполне извинительно не скрывать свою занимательность людьми. Но Пинар сомневалась. Она хотела спросить "мудрого человека", ей нужен был совет. Она медленно бродила по залу, насмешливо поднимала брови, терпеливо стояла, пока её изучали. Пинар приняла ещё более дружественный вид, хотя это и казалось странным. Было видно, что турчанка к такому привычна. Только вот отвечать на взгляды необычного посетителя она пока не собиралась. Хозяйка кафе покрутилась немного среди посетителей, а затем нырнула в проем, что вел к кухне, и спряталась там.
Двое, допив свой кофе, покинули кафе. Один вошёл. Хозяйка кафе не появлялась. Пинар выжидала. Она велела принести "тихоне" поднос с разнообразными сладостями и мятный чай. Расчет у турчанки был на то, что мужчина останется и подождет её, а она тем временем как-нибудь да поступит. Сам виноват: нечего было скромником прикидываться! Да и время сейчас неподходящее: на кухне Пинар уже ждали. Женщина попробовала три десерта, кого-то поправила, кого-то похвалила, погладила по волосам сына...
"Он ещё сидит? Сидит! Влюбился что ли?" - пошутила турчанка. Был соблазн подойти к "тихоне" прямо, не таясь, но Пинар решила, что правильнее воспользоваться одной из боковых дверей, ведущих в зал. 
- Извините, что я, быть может, мешаю вам... - мягко зашептал голос у правого ушка мужчины.
Турчанка осторожно появилась, осторожно подошла, осторожно заговорила. Она сделала всё, чтобы её волосы, одежда и дыхание не коснулись гостя. Пинар представляла, что очень близко наклоняется к костру. Пламя могло обжечь.
-...но мне интересно, как вам мое кафе?
С этими словами молодая женщина ловко и быстро расположилась на стуле слева от гостя, подогнув под себя ногу. Она улыбнулась, подперла щеку ручкой и замерла в ожидании.
Ах, если бы тогда Пинар могла поговорить с "мудрым человеком", то он наверняка напомнил бы ей стихи Руми: "Разве я не говорил тебе - не ходи в ту пустыню?"

+1

6

- Сколько еще ты будешь ждать? – недовольно спрашивает Марла, но Януш лишь усмехается себе под нос.
Милая девочка, хищникам нужно уметь ждать. Ждать подходящего момента, чтобы впиться в горло добычи, когда она этого совсем не ожидает. Выдашь себя раньше, чем нужно – все пропало, прекрасная лань ускользает от тебя, и все, что ты можешь почувствовать, - дуновение ветерка, коснувшееся твоих так и не сомкнувшихся на ее нежной шейке клыков.
Подняв взгляд от меню, Януш замечает лишь движение юбки. Его добыча прячется там, где его глаза не могут ее достать.
- Это твой подходящий момент? – с нескрываемой издевкой спрашивает Марла.
Януш откладывает меню в сторону. Он все еще ждет, он все еще не поднимает волчьей морды из высокой травы. Беззвучно постукивает пальцами по столу. Его мало интересуют другие посетители. Он думает о том, сколько времени еще пройдет прежде, чем она решится выйти к нему, и нетерпение подстегивает его обжигающими ударами хлыста.
Но приносят поднос с чаем и сладким. Януш сдерживает торжествующую улыбку.
Подходящий момент, Марла. Что я говорил?
Похоже, не только в пытках эти люди знают толк, но и в угощениях. Тогда, когда он выслеживал свой контракт, времени пробовать местную кухню у него особо не было. Сейчас же, прикоснувшись языком к частице Востока, он прикрывает глаза, пытаясь расчувствовать все грани вкуса.
Тебе не кажется, Марла, что таким был бы на вкус запретный плод, если бы нам довелось его попробовать?
- Мне кажется, у запретного плода вкус вина, а не мятного чая, - ехидничает Марла. Януш бы разбил чашку о ее самодовольное лицо, но трость Дюбе, его учителя и наставника, свистит в воздухе. Его слишком хорошо выдрессировали не показывать свое безумие другим. Во всяком случае, пока не придет время.
Возможно, ты и права, Марла.
Марла облизывается. Януш видит, как по алым губам скользит змеиный язык.
Он ест неспешно. Он знает, что пройдет еще достаточно времени прежде, чем пугливая лань отважится подойти к нему.
Смотри, Марла. Все эти угощения. Они похожи на людей, правда? У каждого свой вкус, своя сердцевина, которую надо раскрыть, распробовать. И, только уничтожив их полностью, ты познаешь их до конца. Какое угощение ты, моя милая Марла? Какое угощение Вы, недоверчивая лань?
Януш подносит к губам чашку. Секунду медлит перед тем, как сделать глоток. Дурманящий аромат. Он вспоминает те дни, проведенные в Англии, когда отец еще был жив, когда жизнь казалась счастливой и беззаботной. Бывало, родители Марлы приглашали их с отцом выпить вместе чаю. Черный, крепкий чай. Януш не мог пить его без сахара, а Марла посмеивалась над ним, говорила, что сладость лишь прячет его истинный вкус.
Ты совсем как черный чай, Марла, черный чай с сахаром. Кажешься сладкой, милой, заманчивой. А потом раздираешь ногтями грудную клетку.
Марла обиженно хмыкает.
- Ну, что ж, Виктор, тогда бы я сравнила тебя с отравленным вином! – говорит она в отместку. Ее ногти яростно барабанят по столешнице. – Кружишь голову поначалу, а потом заражаешь весь организм, как болезнь, причиняешь боль, убиваешь.
Януш усмехается, делая еще один глоток.
Не сердись на меня, девочка. Это был комплимент. Ты столь же очаровательна, сколь и смертоносна.
Марла посмеивается. Дробь, напоминающая яростный хлест летнего ливня по крышам, затихает.
- Что ж, мы с тобой во этом похожи, - усмешка змеится по ее лицу, глаза блестят. Янушу кажется, что зрачки у нее вертикальные, тонкие, как два острейших лезвия. – Я не выдумываю. Ты действительно похож на отравленное вино.
Хорошо, Марла. Рене Делакруа любит вино.
- Извините... – раздается голос совсем рядом, и Томас Дейвис вздрагивает, опускает чашку на стол и рассеянно смотрит на обратившуюся к нему хозяйку кафе. Мысли унесли его слишком далеко, чтобы заметить ее приближение.
- Ну и кто теперь хищник? – смеется Марла, поднимаясь из-за стола. Подходит к Янушу, кладет руки ему на плечи.
Томас Дейвис приветливо и в то же время несколько смущенно улыбается.
- Нет, что Вы... На самом деле, я был бы только рад компании.  Я не так давно приехал в эту страну и еще не успел обзавестись друзьями, с которыми... – Томас Дейвис запинается, понимая, что слишком разговорился, а затем, чуть мотнув головой, продолжает. – Впрочем, не важно. Вы не помешаете.
Он смотрит ей в глаза, внимательно, все с той же мягкой улыбкой, даже тенью улыбки.
Глаза, Марла, не зря называют зеркалом души. О чем она думает? Посмотри на эти две бездны. Они хранят многие тайны, они укрывают их в своей тьме. И все, что нужно, - придать все огню. Ведь что, как не пламень, всеуничтожающий, очищающий, ведет нас сквозь мрак?
- Тебе не кажется, что слишком уж много ты философствуешь, милый? – хихикает Марла. Томас Дейвис продолжает:
- Я нахожу это место чарующим и поистине удивительным. Чувство, как будто и в самом деле переносишься в другую страну, хотя разум упрямо напоминает, что ты все еще в Австрии, в Вене.
Он отводит взгляд в сторону.
- Волшебная, ни на что не похожая атмосфера.
Томас Дейвис вздрагивает, вспомнив, что до сих пор не представился.
- Ох, где же мои манеры? Томас Дейвис, - поддельное имя ложится на язык, как родное.

+1

7

Пинар посмотрела словно бы сквозь гостя, а затем изящным движением покрутила серебряный поднос с оставшимися сладостями. Взгляд же собеседника целиком принадлежал ей. Уголки его губ сначала поползли кверху, а затем, смутившись, упали.
Женщина не любила смотреть людям в глаза слишком долго, потому что чувствовала себя в капкане. Пойманной. Зажатой между голубыми, серыми, карими, зелеными тисками, которые давили со всех сторон. И искали правду. Потому-то Пинар и любила свои глаза, глаза цвета тьмы. Тьма скрывает свет. Тьма скрывает правду. В тьме исчезают люди, дома, города. Наступают черные дни и черные ночи. Тьма - это дар. Но люди всё продолжают искать. Аллах! Они вглядываются, но смотрят не туда, упускают из виду важное, не умеют отделить игру теней от игры света... Но тьма пока есть. Илля Аллах! 
Кажется, гость немного растерялся, но всё же окончательно не растерял умения вести себя в обществе. Заговорил. Не как уличный босяк и не как надменный дворянин, а как тот, кто смог оценить необычность, красоту и своенравие этого кафе, его золотое величие и его одиночество, и вызов, которое оно бросало Вене.
"Ты говоришь обдуманно и вместе с тем наивно. Чего можно ожидать от такого человека?" Пинар взглянула на собеседника с веселым удивлением, будто в жизни не видывала человека интересней. Но что-то её настораживало.
Слова мужчины были такими же мягкими, как и те, что написаны каламом. В Османской империи пользуются тростниковыми перьями. Они таят в себе что-то привлекательное: то ли необычную легкость, то ли удивительную змеистость букв, играющих на бумаге всеми оттенками черного, то ли чудесную мягкость того, что ими написано. Пинар всегда трогала мягкость слов. Турчанка до боли по ней скучала. А когда человек страдает от чего-то, самым необходим и незаменимым лекарством становится любимое дело...
Пока она слушала гостя, вдруг поняла, что фразы, заготовленные для большинства посетителей кафе, сейчас будут лишними. Ненужными.
"Аллах! Да что же с ним не так?"
Слова, мягкие и взвешенные, вонзались в уши, ибо внутри каждого из них была сталь. Хороша же сердцевина!
Но это не то.
От невольной догадки Пинар отшатнулась. Кажется, турчанка услышала его сразу. Ходила по залу, останавливалась у окон и уже тогда слышала...шипение змеи. Теперь вот, пожалуйста:
- Томас-с-с-с Дейвис-с-с-с.
В этот миг её охватила странная, необъяснимая неприязнь. Дедушка рассказывал, что на их родине много змей, маленьких и больших. Турки думают о них каждый день: в Османской империи никогда не знаешь, не умрешь ли ты завтра, случайно встретившись со змеей. Наверное, поэтому маленькая Пинар даже не закричала, когда гадюка на её глазах укусила девочку, с которой они часто играли. Внезапное воспоминание заставило турчанку собраться. Она, медленно вздохнув, позвала про себя джиннов, невидимых и бесшумных созданий Аллаха, которые могли успокоить шипящих злых духов или поразить их, если те окажутся слишком враждебными.
Прошла минута или две. И на Пинар нахлынуло облегчение: она уже не боялась того, чего должна была бояться. На сердце стало легко и радостно. Даже лицо Томаса теперь казалось другим. Турчанка увидела мужчину будто впервые. Ревниво отметила его манеры, правильно подобранные слова, подходящие жесты.
"А он привык к тому, что его всегда забывают? С кем сейчас рядом, те помнят, потому что любят или ненавидят. Исчезает человек с глаз - прочь из памяти. - Такой вывод родился в ней сам по себе, взращенный жизнью в Вене. - Все одиноки, как Аллах. Ты тоже одинок...или...о тебе кто-то помнит?"
Пинар опять смотрела и не смотрела на собеседника.
- Могу только позавидовать вашему вкусу, - загадочно улыбнулась турчанка. - Это кафе, наверное, необычно на самом деле...Как его хозяйка, могу сказать вам, что место со временем приобретает те качества, которые в нем видят.
Женщина опять оперлась локтями на стол, уложила голову на ладони и представилась:
- Меня зовут Пинар. 
Её губы сложились в улыбку, которая предвещала не знак расположения, а что-то другое.
- Я бы с удовольствием открыла турецкую баню в Вене...но сама эта идея...вызывает...массу неудобств, - она явно насмешничала.
Трудно было объяснить этот выпад чем-то иным, кроме желания проверить остроту ума своего собеседника.

+1

8

Она смотрит на него, но в то же время она так далеко, что, протяни он руку, она бы прошла сквозь. Мираж, иллюзия. Декорация, скрывающая то, что есть на самом деле. Его это злит, да, как злит все, что идет не по плану или против его желаний, но в то же время завораживает. Как вкус мятного чая, раскрывающийся постепенно, глоток за глотком. Как изысканное угощение, не идущее ни в какое сравнение с теми, которые сейчас стояли на серебряном подносе, манили, кричали: «Возьми меня! Съешь меня!»
Пинар. Ты еще не знаешь, как много я о тебе знаю, милая. И все еще хочу узнать больше.
Улыбка загадочной женщины сбивает его с толку. Нет, не дружелюбие. Будто она уже знает, кто скрывается за маской Томаса Дейвиса, а потом дразнит, чтобы разъяренная змея показала голову и выдала себя шипением.
И губы – флейта заклинателя, слова – мелодия. Но Януш знает, как этому сопротивляться. Он привык разыгрывать роли. Он привык вживаться в чужие жизни так, будто она его собственная.
Томас Дейвис смущенно улыбается. Он слишком вежлив, чтобы ответить насмешкой на насмешку. Опускает взгляд, смотрит на угощения. Посмеивается, облизнув губы.
- Люди еще к этому не готовы, - дружелюбная шутка, не более. – Пускай меня и завораживает идея посещения подобного заведения. Чистота – половина веры, верно?
Он поднимает на нее взгляд. В серых глазах мелькает сталь, но она тут же сменяется теплом симпатии. Он не хочет ее отпугнуть, эту милую, игривую лань, особенно сейчас, когда она вдруг подобралась так близко к нему.
- Должно быть, и с кафе было непросто? – интересуется он с участием, делая глоток чая. Мятный вкус тает на языке, раскрывается, как фейерверк. Интересно, так же раскроется вкус ее крови, когда он вонзит клыки в ее шею? Когда он вырвет из ее груди трепещущее сердце, прикоснется к нему губами, ощущая, как затихают последние удары.
Но затем вспоминает: у нее есть сын. Он думает о маленьком мальчике, о себе, когда был в его возрасте, о колыбельных и нежных прикосновениях отца, таких заботливых, таких надежных, что в них, казалось, можно было спрятаться от всего на свете. Если он убьет эту женщину, кто позаботится о ребенке? Об этом маленьком, беззащитном создании? Мир надругается над ним, мир будет к нему враждебен. Мир враждебен ко всем, кто слаб и беззащитен. Это Януш осознал на своем собственном опыте.
Но эту женщину явно беззащитной не назовешь. Стоит взглянуть в ее глаза, и видно, сколько она выдержала, сколько вынесла. Рядом с ней малышу нечего опасаться. Януш ощутил внезапно подступившие к горлу слезы, но они ушли вместе с очередным  глотком чая.
Он на работе. Нельзя поддаваться эмоциям.
- Люди с подозрением относятся к тому, что отличается и выбивается. Только если это не принадлежит им. Тогда они исполняются гордости и жадности, - говорит он задумчиво. Кому же принадлежала ты, Пинар? Принадлежала ли ты этому человеку? Принадлежала ли ты своему мужу? Принадлежишь ли ты сама себе? Томас с тихим вздохом опускает взгляд. – Простите, я просто задумался.

+1

9

Молодой человек молчал так долго и сидел с таким смущенным выражением лица, что Пинар была готова рассмеяться.
- Чистота - половина веры, верно?
"Ты..."
Он такой спокойный. Спокойствие ему идет.
"Ты?"
Воздух стал душным и тяжелым. Не помогали благовония и воды с травами. От них сделалось ещё тяжелее. Запах несвободы и обмана.
"Ты!"
Когда после всего чужого и далекого, после всех обидных слов, сказанных ей, снова услышала желанное, услышала, как простую мелодию, наигранную на кавале, очень знакомую и близкую, то закрыла глаза от страха, чтобы она не стихла, чтобы не оказалась игрой воображения. Снова раскрыла глаза и увидела перед собой другие, живые и непонятные. Они смотрели на неё, окутывая легким туманом. Такое впечатление было от его слов и от него самого. Пинар ужасно захотелось плакать. Женщина не знала, что ответить Томасу, она лишь улыбалась и часто дышала, растерянная и беспомощная.
С наигранными легкостью и спокойствием турчанка слушала гостя дальше. Однако что-то снова изменилось. Кафе показалось совсем другим, не таким, каким оно было до Томаса. Оно было полно восточного колорита и вместе с тем было пустым. Странно! Пинар потянула носом воздух, как дикая кошка, и уловила в привычном для себя запахе слабую струю английского одеколона. Потом вдруг повеяло мятой...но не той, что была в стакане недопитого чая. Да, определенно, её собеседник хранил запах мяты в себе. Но было что-то ещё. Турчанка снова принюхалась. Ландыши. Печальный аромат ландышей.
"Откуда ты взялся? Два часа назад я даже не знала о твоем существовании. А сейчас не знаю, почему ты пахнешь Востоком. Ты был на моей родине?"
Чтобы вернуть равновесие потревоженному миру, Пинар вновь сосредоточила мысли на темной паутине, оплетавшей кафе. Но едва она сделала это, как поняла, что ей нужно что-то ответить.
Женщина запнулась. Что сказать? Что её назвали хозяйкой кафе лишь для того, чтобы она прислуживала благородным соплякам? Чтобы она наполняла чаем со сладостями аристократическое мясо? Она делала это раньше в других городах. Что изменилось сейчас? Была одинокой матерью, турчанкой, недостойной высшего общества, теперь сидит, разодетая не хуже какой-то фрау, но всё равно остается чужачкой с нечистой кровью.
А Восток не стремится нравиться кому-то. И не должен!
- Я не приму от вас извинений, - начинает Пинар, переводя дух. - Вы говорите мне комплимент и тут же просите за него прощение. Ну как вы могли подумать, что меня не порадует то, что люди под крышей моего дома порой забывают обо всём на свете и предаются размышлениям?
Золотые серьги в её ушах заплясали от смеха.
- Это мне нужно извиниться за то, что я фраппировала вас. Не следовало говорить о здешних традициях и нравах...Я знаю, каково бывает, когда затрагиваются столь щекотливые темы.   
Со стороны могло показаться, что турчанка пребывает в самом хорошем расположении духа и беседует с обычным посетителем кафе. Но хозяйка этого места, вследствие привычки и той загадочной женской интуиции, которая не раз выручала её, в эти минуты тщательно взвешивала слова.
- Жители Вены думают, что не готовы, они верят в то, что они относятся к кому-то с подозрением. Они думают, будто я тоже в это верю, - сказала Пинар. - Они думают, что у меня нет глаз и ушей. Но, Томас, время само рассказывает мне всё, что нужно. Я слушаю его ушами. И вижу будущее...Не нужно поддаваться разочарованию ни в чем...Меня так учил дедушка.
Её речь прервал хлопок закрывающейся двери.
- В Османской империи нет людей, которым что-то принадлежит. Там есть только те, кто распоряжаются тем, что дал им Аллах.
Пинар вежливо улыбнулась и, приложив правую руку к сердцу, слегка склонила голову. "Да благословит Аллах наши дни!"
- Давайте мы больше никогда не будем верить в дурное? - Спросила женщина и в её голосе почувствовалась какая-то игривость. - Иначе мне долго придется угощать вас сладостями...Лучше скажите, вы бывали в Османской империи?

+1

10

Кажется, его слова попали в цель. Она пытается выглядеть спокойной, ничуть не потревоженной, но Януш, привыкший играть чужие роли, различает нотку фальши в безупречной мелодии. Януш сдерживает торжествующую улыбку. Беспомощность, страх, отчаяние… Что может возбуждать сильнее, чем эти три Всадника Апокалипсиса? И четвертый – ненависть.
Он смотрит на нее, не отрывая взгляда, пока она говорит. Смотрит внимательно, забыв улыбаться. Изучает каждое слово, каждый жест. Он почти восхищен тем, как ей удается изображать непосредственность. Так естественно, будто она по-настоящему наслаждается беседой. Они могли бы многому научиться друг у друга. Ни к одному слову не придраться. Идеально взвешены, идеально продуманы. Не за что зацепиться и вытянуть из панциря чувствительную, беззащитную плоть.
Она называет его по имени. На секунду кажется, что настоящему. И все же не «господин Дейвис», а Томас, будто они знакомы уже сотню лет. Пытается приблизиться к нему? Нарочно или подсознательно? Это вызывает у Януша улыбку. Хищную, которая, однако, на лице Томаса Дейвиса становится выражением дружеских чувств. Он терпеливо ждет, пока она закончит.
- Давайте мы больше никогда не будем верить в дурное? – говорит она. У Томаса Дейвиса благодарно блестят глаза.
Милая лань, я не верю в дурное. Я просто знаю, что оно есть. Потому что я сам почти целиком сделан из дурного, злого и отвратительно. Разве ты это не видишь? Ты же чувствуешь, чувствуешь потребность убежать, скрыться. Но тебя завораживают мои змеиные глаза. Фатальная ошибка. 
- Ваш дедушка, по-видимому, был очень мудрым человеком. А с Вами я, пожалуй, готов забыть о дурном, пускай Вы и искушаете меня сладостями, - говорит Томас Дейвис, посмеиваясь. Само воплощение доброжелательности. – А в Османской империи… Я много путешествовал по миру, но там ни разу не бывал. Хотя, возможно, однажды… Это место притягивает меня. В нем столько непознанного для меня, дитя Запада, что я хочу узнать как можно больше.
Януш ненавидит ложь, но ему приходится лгать. Единственное, что он может сделать, - разбавить ложь правдой. Он бы действительно узнал больше. Януш любит учиться. Любит раскрывать тайны, рвать на клочки завесы. Быть может, одна из таких тайн позволила бы ему сделать еще один точный, сокрушительный удар в сердце его загадочной, притягательной собеседницы.
- Пинар, - продолжает он, обратившись к ней по имени, - что заставило Вас уехать? Видно, что Вы любите родину. И… Неужели Запад показался Вам соблазнительней?
Томас Дейвис запинается. Чуть испуганно смотрит на женщину рядом с ним, прямо ей в глаза. Не смущается, но видно, что в смятении.
- Простите мою бестактность. Должно быть, это очень личное.
Конечно, он знает, почему она уехала. Нет. Почему она сбежала. Но надеется, что, затронув эту тему, окутает нежную кожу паутиной, подберется ближе. Он почти чувствует подрагивание прозрачных белесых нитей. Запутается ли? Или порвет путы и высвободится?

+1

11

Ни утверждения, ни отрицания. Смех почти колкий. Зачем же ей нужно было уезжать, если у неё есть родина? И разве можно уехать....оттуда, где никогда не был? Дед создал Стамбул в своем поместье. А она перенесла его сюда. Разве запрещено? Единственное утешение - побыть дома хотя бы в воображении. Что ей ещё остается? К тому же в Вене так холодно летом и зимой. Аллах, как она замерзла! Хочешь согреться - смейся. В этом Пинар находила спасение. Люди в Австрии не замечали чужого терпения. Знали только свои прихоти и желания. Но смех турчанки вписывался в их жизнь безупречно.     
Последние слова мистера Дейвиса потонули в мелодии отпитого кем-то чая, чашки, поставленной на обратно блюдце, скрипнувшего стула, подноса со сладостями, скользнувшего на соседнем столике. В кафе заиграл целый оркестр. В звуках его было и умиление, и гордость. Все знали, как ведутся светские беседы, все следовали этим правилам. Потому непосредственность иностранки плохо укладывалась в человеческом сознании. А сейчас и этот славный мальчик нарушил правила!   
Этот человек, Томас, был почти идеален со своим смущением; он то пугался самого себя, то, внимательно слушая фразы, небрежно брошенные чужачкой, вдумчиво отвечал на каждую, то смотрел так, словно хотел разглядеть в эфире истинное лицо Пинар. Чтобы такой необычный человек был робким, беззащитным и простым - смех, да и только! Только наивные создания, предпочитающие оставаться в неведении, могли в это поверить. Турчанка знала это по себе. И от всей души желала, чтобы наивности в этом мире не становилось меньше!
Атмосфера за столиком хозяйки кафе и её гостя осталась приятной и легкой. Глаза и губы Пинар улыбались улыбкой, предназначенной только для достойных собеседников.
Вдруг слева раздался раскатистый бас. Какой-то посетитель попросил Хайке повторить ему состав трех десертов.
Пинар подождала ещё немного и пожала плечами. Пауза в тот момент выглядела очень естественной.
- Я, как и вы, не была в Османской империи. Я знакома с ней лишь со слов деда, который нежно и трепетно любил нашу родину до последних дней. От него я узнала, какой она была раньше. А от других людей я узнаю, какой она стала сейчас.
На этом можно было бы закончить. Но ни одна женщина не может побороть любопытство, которое сидит в ней с самого начала времен. Пинар позволяла Томасу разглядеть мягкость на своем лице, но в её темных глазах таилось нечто другое: вызов необычного гостя она приняла. Ей самой было неясно, что победит: острый ум и напускное смущение гостя или гордость и любопытство турчанки. "Хочешь раскрыть мои тайны? Попробуй..."       
Пинар свободно откинулась на спинку стула и почти соприкоснулась с мраком, обитающем в её кафе. Да, она опиралась на тьму, с темными губами, с которых исчезла улыбка, в одеждах, которые теперь тоже казались черными. Женщина без смеха, без весны и лета, навечно! Перед Томасом сидела настоящая хозяйка восточного мира. Такими были султанские дочери. Такой умела быть и она.
Едва уловимым движением мизинца, обращенным туда, где нет и не могло быть никаких дверей и окон, она позвала свою первую помощницу.
- Мой дед действительно был мудрым человеком. Он был храбрым воином и "дипломатом", до последнего вздоха следующим путем Аллаха. А это...редкое сочетание. Едва ли ваши поиски нового закончатся встречей с такими людьми, потому что времена, когда они рождались, уже прошли. Он родился в Османской империи, а затем...перебрался с моей матерью в Европу. Он жил на этой земле, его дочь вышла замуж за европейца, он здесь воевал. Но человек, которого мы хоронили, был истинным османом. Он мог бы быть одним из них...но оставался одним из нас. Он передал мне все то хорошее, что было у него, и всё плохое...Потому я и кажусь настоящей турчанкой...
Восточные люди способны на добро и зло. Принимаешь их сладость? Так будь готов заплатить за неё! Со временем уже не знаешь, где оно лучше: за одним столиком рядом с хозяйкой кафе, щедрой на дары (и на проклятья), или подальше от неё.
Прямо из мрака возле их столика возникла Хайке с новым подносом и свежезаваренным чаем.
- Я продолжу вас искушать, - неоднозначно произнесла Пинар, - сладостями...
Турчанку забавляло и радовало то, как маленькая женщина может управлять жизнью многих мужчин. На вопрос Томаса она прямо не ответила, но и от ответа не ушла. Она была хозяйкой положения, но искренности и разговора без масок не требовала. Она даже позволила себе угостить гостя. "Я могу то, чего не могут другие! А что можешь ты?"
У многих подобное отношение вызывало приступы тихого бешенства. И Пинар это радовало. Но сейчас она была очень осторожной.
- Вы ведь тоже не здешний...Скажите...чем Вена вас заманила? Чем она лучше вашей родины?

+1

12

Януш на секунду отводит взгляд – когда из мрака кафе возникает девушка. Смотрит на нее и видит беса, приманенного Дьяволом. Дьявол, конечно, сидит перед ним.
Марла обижается на сравнение.
Не волнуйся, Марла, ты навсегда останешься моим персональным Дьяволом. Самым жестоким из всех.
Разве можно узнать что-то, не попробовав самому? Янушу хочется рассмеяться. Он знает больше о ее родине, чем она сама. Он вдыхал этот воздух, он набивал легкие этим песком, он ощущал ее кожей. А она – слушает шипенье змей, ориентируется по нему в абсолютной темноте, слепая, как новорожденный котенок. Может, он тоже котенок, но глаза его уже открыты.
Януш понимает, почему в кафе так темно. Люди кажутся обрывками услышанного, звуки – далеким эхом воображения.
Нет сомнений в том, что Османская империя – ее родина, но родина далекая, как Рай – для многих людей. Она чужачка здесь, причем подчеркивает свою чужеродность – по королевски. Но не будет ли она чужой там, куда приедет, где еще ни разу не была? Как грешница у врат Эдема.
Искушение кроется в разговоре, а не в сладком, кружащем голову аромате угощений. Она соглашается на его игру, чуть приподнимает свою маску, но не снимает полностью. В других обстоятельствах это бы Януша взбесило, но сейчас он чувствует интерес. Интригу. Януш уверен: она чувствует это тоже. Своеобразная цепь, которой они друг к другу прикованы.
Я могу разорвать тебя на части, если захочу. Вцепиться зубами в твое нежное горло и вырвать артерию. Но я не хочу. Пока что.
– Вена... Вена – очаровательный город. Чем она могла не заманить? – посмеивается Томас Дейвис, но в его серых глазах – печаль и горечь. Он тоже бежит. От воспоминаний и боли. От себя самого. – Я много путешествую. Люблю разнообразие. Люблю узнавать новое.
Люблю забывать. Моя родина, дорогая лань, лежит в руинах, растерзанная хищниками. Если говорить о Польше. Моя вторая родина, дорогая лань, забрала у меня Марлу. Моя третья родина, дорогая лань, забрала у меня отца.
Ответ – тень ответа, показывает лишь одну сторону правды.
– Я Вас отчасти понимаю. На самом деле, я родился не в Англии, а в Польше. Мать была полячкой, но отец мой был англичанином. И в Англии я побывал лишь многим позже.
Но время отвлечь внимание от себя, указать кончиком стрелы на собеседника.
– А Вы не думаете о том, чтобы перебраться в Османскую империю? Быть одной из них... а не оставаться среди нас.
Януш, как хищник, щурит глаза, но глаза Томаса щурятся от смущения.
–  Хотя тогда, боюсь, некому будет искушать меня такими изысканными сладостями и превосходным чаем.

+1

13

Грустные глаза. Не глаза, а врата, разделяющие тот и этот мир, Райский сад и Грешную землю. Эти глаза, эти врата с замками, видят роскошь и слезы, вечный смех и упадок.
А что если кого-то бросили в темницу и закрыли перед ним врата? Тогда с одной стороны свобода, а с другой - всегда несвобода, даже если ты в Раю, даже если ты можешь вознестись над другими, даже если ты можешь уничтожить любого.
Пинар хорошо знала эти грустные глаза. У неё такие же. Одинокие, могущественные, непробиваемые. Они, если их сравнивать с вратами, не из дерева. И даже не из камня. У него стальные. У неё...из бронзы или латуни. Время оплело их своей невидимой паутиной, тучи цепляются за их края, птицы испуганно их облетают, молнии жестоко бьют в них, и дрожат они, звенят, стонут, и дождь рыдает над ними, и далеко слышны их стенания. Но и солнце любит их. Ласкает. Дает им то тепло, которого они не получат из-за несовершенства мира.
Такие врата...такие глаза хороши в пустыне. Там свобода со всех сторон. А врата в пустыне - это знак, это открытая дверь в давно утерянный Рай.   
Турчанка улыбается. Пинар уверенна, что улыбаться нужно с рождения, ибо тьма тоже начинается с рождения. Может потому здесь так любят тени и мрачную одежду? Только красный, как кровь, и золотой, как солнце, пробивается сквозь мрак и напоминает о жизни. Улыбка тоже напоминает о жизни. Она улыбается и прогоняет мрак со своего лица.     
- Аллах дает каждому человеку возможность исполнить свое предназначение. Мое предназначение в том, что я не могу... даже посетить Османскую империю. Я могу лишь думать о ней... но не имею права хотеть быть там.
"Такова моя темница и мой приговор".
Дед часто говорил, что родины для них нет. Есть место на карте, которое зовется Османской империей. Но они для него перестали существовать в тот день, когда дед уехал. Теперь они кочевники, скитальцы, путешественники, сохранившие свои обычаи и нравы, свой язык. Ей, Пинар, убеждаться в этом незачем. А ежели она пожелает... Вернется домой и погибнет дня через два. Деда не простили. И её не простят. Может на родине умирать и хорошо, но разве такой судьбы она для себя хотела? Разве такого заслуживал её сын? Нет, они будут читать Коран, будут собирать новости, впечатления, музыку, ковры, рецепты. Отныне это их родина.
Пинар снова улыбнулась и застыла в своей королевской недостижимости. Хозяйка кафе разрешила сладким и искушающим речам Томаса обтекать её, приближаться к себе на расстояние близкое и угрожающее. Своей властью она направляла эти невидимые потоки и не боялась.
Правильно ли она расслышала его? Поняла ли? Через секунду её слова полетят, как стрелы. Только вот куда? Во тьму? В кровь? Или в золото?
- Дорогой Томас, угостите меня рассказом о вашей матушке...и о Польше.     
Хозяйка кафе разрешила себя развлечь? Да...или нет? Нет. Она чувствовала душу мистера Дейвиса, слышала шипение змей и терзалась неведением. Пинар собиралась слушать.
Ещё она хотела узнать, выкажет ли собеседник любезность, показав ей то, что должно быть дорого его сердцу.
Но и это было не всё.
Турчанка небрежно посмотрела на заварник.

Отредактировано Sterre Eberhardt (16-08-2016 23:13:26)

+1

14

Януш видит возведенные вокруг нее стены. Она питается отголосками настоящего, теми обрывками, что доносит до нее ветер, тенью дворца, в который не может войти. Забавная женщина. Януша это умиляет.
Но потом...
–...о матушке  и о Польше.
Януш не выдает себя. Он не вздрагивает, хотя ему больно. Эти слова почти что выстрел. Ранение в руку – или в ногу. Не смертельное, но болезненное, обжигающее. Идет кровь, но представление прекращать нельзя.
Что-то неуловимо меняется в его взгляде, когда собеседница не смотрит на него. В эту секунду он почти ее ненавидит.
Ты ведь догадываешься, лань, что я чувствую? Твоя интуиция... Твои предчувствия и ощущения. Ты знаешь и все равно спрашиваешь. Ты знаешь, но хочешь сделать мне больно.
Но холодная, тупая ненависть сменяется растерянностью и неловкостью Томаса. Марла смеется.
– Мой дорогой Виктор... Откуда ей знать? Но в одном ты прав. Она хочет сделать тебе больно. Все хотят сделать тебе больно. Даже я. Даже ты сам, мой милый.
Она ведет пальцем по столешнице, оставляя кровавую линию. Она даже немного ревнует. «Дорогой Томас».
– Нет, нет, ты мой. И Томас, и Януш, и Виктор, – слышит Януш ее безумный шепот.
Да ты совсем слетела с катушек, девочка.
– К сожалению, я не могу рассказать многого, – грусти в его словах ровно столько, сколько должно быть, чтобы она не резала слух. – Моя мать умерла при родах, я никогда ее не знал. – Улыбка. – Хотя по рассказам отца она всегда представлялась мне очень доброй, ласковой и нежной. Меня воспитывал отец.
Януш прячет искреннюю улыбку, чтобы по ней нельзя была выявить фальшивые.
– Для мальчика всегда очень важно отцовское, мужское влияние. Вам так не кажется? – спрашивает он. Он тоже умеет стрелять. – Некоторые вещи может донести только он. Я ни в коем случае не принижаю значения матери, но... Вы же понимаете? Родители – это такой тандем, который лучше не разрушать. Для блага ребенка.
Он смотрит на заварник. Его очередь. Ход сделан. Шах? Вряд ли. Ему просто захотелось тоже сделать ей больно. Якобы случайно. Якобы из незнания.
– Ты отвлекаешься, мой милый. Не забывай, зачем ты здесь, – напоминает Марла, прикладывает к мозгам раскаленную кочергу.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » In the cobwebs and the lies