Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Zwischen uns die Dramen


Zwischen uns die Dramen

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

● Название эпизода: Zwischen uns die Dramen | Между нами драмы
● Место и время действия: 3 февраля 1784 г.; особняк барона Ферлаге, затем Бургтеатр.
● Участники: Adalinda Verlage, Helmut Verlage
● Синопсис: Спустя некоторое время после возвращения домой, барон Ферлаге решил сделать своей своенравной жене приятное - вывести увлекшуюся искусством Адалинду в свет, да не куда-нибудь, а в сам Бургтеатр. Ничуть не подозревая, какую волну противоречивых ощущений в ней вызовет этот вечер, Гельмут невольно продолжает возродившуюся после трехлетней разлуки супружескую войну.

Отредактировано Helmut Verlage (12-06-2016 17:54:37)

+1

2

Спустя две недели после приезда барона Ферлаге в Вену стало очевидным, что ему не стоило опасаться не успеть к сроку. Тетушка Герда была одной ногой в модном чулке и в могиле, однако на следующий день по его прибытии, когда Гельмут нанес ей визит вежливости, выглядела куда живее лошади, ставшей причиной его задержки в пути. Старушка племяннику обрадовалась, хотя барон не обольщался насчет того, что она точно помнит, кто он такой, коротая свои последние семь лет в жутком маразме. Ну и ничего – главное, чтобы она помнила его не при жизни, а в своем юридически действительном завещании. И с чего это младшая сестра Гельмута, всегда любившая его больше остальных братьев, так уверена, что тетя Герда могла отписать ему часть своего имущества? Они со старухой не были никогда особо близки, более того, как личность она умерла для барона еще тогда, когда перестала понимать, какое сегодня число, и начала вести себя хуже малого дитя. Желание скорой кончины тетушки, возникшее почти сразу, как Гельмут принял решение о поездке, он мысленно оправдывал тем, что происходящее с нею теперь – уже не жизнь. По крайней мере, сам барон на ее месте давно бы удавился. И вообще, столько не живут, хватит. Девяносто два года, поди ж ты.
Но Господь Бог, мать природа и тетушкина живучесть как будто смеялись над Гельмутом и его деловой привычкой все брать под свой контроль. Всему суждено было случиться, когда придет срок. Поверенные Герды Иоанны Ферлаге оказались неподкупны, завещание – у них на надежном хранении, а вариант торопить смерть тетушки барон не рассматривал вообще, до того большой это был грех ради кота в мешке. Чтобы узнать имя счастливого наследника и проверить интуицию сестрицы, оставалось только ждать, пока старуха испустит дух, пока обнародуют ее последнюю волю, пока всплывет еще одно завещание и пока начнется грязное и утомительное разбирательство. Все эти вещи Гельмут просчитывал на несколько шагов вперед, понимая, что эта ситуация и собственная жажда наживы заточили его в Вене надолго. Однако ждать в полном бездействии он, в силу своей натуры, не мог. К счастью, семейная жизнь в родовом особняке еще не успела наскучить ему – если б не нотки ревности и ненависти, то и дело проскальзывающие в словах и жестах Адалинды, она была бы похожа на второй год их супружества, когда страсть, тянущая их друг к другу физически, еще скрепляла их союз, но при этом дело шло к неминуемому разладу. Разница состояла в иллюзии новизны, из-за которой их теперешние отношения воспринимались Гельмутом в более жизнерадостных красках, чем перед его отъездом в Германию. Или виной тому ощущение, что терять уже нечего – семейная лодка разбилась, и нужно извлекать максимум удовольствия из имеющегося? Как бы то ни было, барон не забыл о своей идее всколыхнуть худой мир и удивить Адалинду шикарным, но издевательским подарком. Через найденных общих знакомых ему удалось получить от помощника директора Придворного театра, Алоиза Капальди, приглашение на представление сегодняшним вечером. Статусный театр, отличные места в ложе, музыка, признанная ценителями, возможность пощеголять на публике в лучшем платье, - что может быть более заманчивым для светской дамы и более раздражающим и скучным для светской дамы, которая терпеть не может оперу?
Приглашение, конечно, запоздало. Его принесла Карла вместе с остальными письмами, которые Гельмут просматривал в столовой перед завтраком, ожидая, пока жена закончит свой утренний марафет и присоединится к нему. Барон вскрыл конверт, остался доволен написанным и коротко, одними глазами огляделся по сторонам, думая, как бы преподнести Адалинде их планы поэффектнее. Взор упал на стоящее на столе блюдо с булочками, заботливо испеченными кухаркой. Гельмут встал, потянулся наполовину стола, где должна была сидеть супруга, взял одну, надорвал пальцами еще теплый рыхлый мякиш и вложил приглашение между половинками. Легкие шаги баронессы и частая, радостная поступь Цицерона уже слышались за дверью, поэтому он поспешно положил булочку на место, опустился на свой стул и буднично уставился в письма, разложенные перед ним на скатерти.

+1

3

И вот как будто он никуда не уезжал - с такой невозмутимой уверенностью в своем праве на дом, на женщину в нем и даже на город, в котором этот дом выстроен, барон Ферлаге вновь завладел всем причитающимся ему по рангу и положению. И Адалинде, его жене, день ото дня надо было притворяться спокойной, уравновешенной и ничуть не взбешенной и униженной оттого, что плебей-любовник совсем недавно променял ее на мужчину... то есть, вести себя так, как она попросту не могла. У нее, вероятно, хватало отрицательных черт в характере - надменность, вспыльчивость, темпераментность, многие другие, - но они же надежно удерживали ее от чрезмерного лицемерия и лживости, не позволяя долго хранить запрятанными глубоко внутри недовольство, переживания, боль. По возможности она отыгрывалась на Гельмуте, с удовольствием подмечая его промахи и упражняясь в колючем остроумии в ответ на его ехидство, но этого было мало, так мало! И тем не менее их брак будто бы снова становился настоящим, но страсть Адалинды к мужу была пригашена еще не отмершими окончательно чувствами к Маркусу - правда, превратившимися из почти-любви в острую и жгучую ненависть. Вот только и ненависти Адалинды этот дрянной пиликальщик был не достоин. Ах, если б можно было его попросту вырвать из сердца и начать все заново...
Из-за Маркуса она острее переживала и предательство Гельмута, с которым, кажется, уже смирилась за годы разлуки. Оба они терзали ее каждый день - один изнутри, невидимо, другой снаружи, требуя общения и внимания, и Ада чувствовала себя уставшей и издерганной, несмотря на то, что не ограничивала себя ни в здоровом и крепком сне, ни в развлечениях, ни в приличествующем великосветской даме отдыхе. Хотя завтрак мог бы быть и чуть позднее... не потому, что она хотела еще подремать, а только лишь из-за того, чтобы не видеть любимого супруга, желавшего вкушать пищу в обществе жены.
Прихорашиваясь у себя в комнате, Адалинда без особой причины обругала горничную, уложившую ее огненные волосы мягкими локонами, и едва не вымазалась в креме назло барону Ферлаге - пусть бы потерял аппетит от созерцания супруги с лицом, покрытым бурой комковатой субстанцией. Только Цицерон, явившийся проводить ее к столу, и был удостоен искренней улыбки. Единственный мужчина, не способный ее предать.
- Пойдем, мой хороший.
С тихим вздохом Адалинда поднялась из-за туалетного столика и направилась вниз вслед за псом, который то и дело оборачивался и взглядом звал за собой. Он-то искренне наслаждался воссоединением семьи. Жаль, что только он.

- Доброе утро, любимый, - высоко держа голову, неспешным королевским шагом Адалинда вошла в столовую и потрепала за холку Цицерона, чей хвост едва не отваливался от созерцания супругов Ферлаге рядом и даже не жаждущими выцарапать друг другу глаза. Впрочем, и в голосе, и в улыбке баронессы без труда читалась излишняя карикатурность, точно она лишь играла роль заботливой супруги. В каком-то смысле так оно и было. - Какие новости сегодня?
Она склонилась к мужу, чтобы подарить и принять дежурный поцелуй - Господи, если бы только все было иначе, как радовали бы ее эти простые мелочи! - а затем опустилась на свое место за столом напротив Гельмута. Цицерон лизнул ее руку, ткнулся барону в локоть головой, а затем улегся на пол между ними, чувствуя себя, по всей видимости, совершенно счастливым.
- Начинка из бумаги нынче в моде? Это где, в Мюнхене такие обычаи?
Адалинда хотела было взять одну из булочек, которые выходили у кухарки поистине великолепными, пышными и мягкими, но остановилась, едва наткнувшись взглядом на сложенный бумажный лист, заботливо втиснутый в одну из них. То, что эта булочка вместе со всем содержимым предназначалась ей, было очевидно. Сюрприз, надо же. Однако... какой именно сюрприз? Завещание старой тетушки, наконец-то выцарапанное из цепких лап? Письмо от далекого друга из Германии с призывом Гельмуту вернуться? Или... бумаги с разрешением барону Ферлаге на расторжение брака?.. Отчего-то последняя мысль показалась донельзя неприятной, даже пугающей.
Пытаясь не выказать своих эмоций, Адалинда взяла булочку и достала из нее сложенный лист, вмиг растеряв весь аппетит, но глядя на Гельмута с величественным спокойствием. Однако развернуть не торопилась, хотя бумага жгла ей пальцы своей интригующей неизвестностью.
- Что там?

+1

4

Лучший способ испортить сюрприз – выдать свое нетерпение до того, как адресат узнает правду. Подобно ангелам-хранителям, отвечавшим за угасающую жизнь тетушки Герды, которые не давали Гельмуту никаких намеков относительно исхода ситуации с наследством, барон Ферлаге оставался невозмутимым, как просторы далекого и холодного Северного моря. Внешне он казался слишком увлеченным письмами: вот, например, затерявшееся в пути поздравление с днем рождения от давнего приятеля детства с пожеланиями приумножения семейного счастья и богатств (как будто нельзя придумать вещи более банальной и подходящей, чтобы пожелать Гельмуту). Вот какой-то безымянный конверт без опознавательных знаков… Барон с мрачной озадаченностью пролистнул его в тонкой пачке писем, не торопясь открывать, тем более в присутствии Адалинды, которая не упустила бы случая использовать содержимое против него, что бы это ни было – безобидная анонимная шутка или угроза от недоброжелателя, не говоря уже об эпистолярных вздохах какой-нибудь из бывших любовниц, прознавшей, что Гельмут снова в Вене. У кого из них там было меньше всего ума?.. Вот ответ от незаконного сына барона фон Фейербаха на обстоятельную просьбу уплатить взятый три года назад денежный долг. Конечно, бедняга пишет, что денег у него нет, и умоляет продлить срок еще на несколько месяцев. Как жаль, что честь и обязательность передались ему от отца лишь в зачаточном состоянии и придется напомнить должнику о них более доходчиво. Вот письмо от Ханса Рауха, который, очевидно, хочет последовать примеру предыдущего отправителя, потому что просит немного денег – неужто у его третьей по счету жены не оказалось приданого и не на что устроить свадьбу?..
Между чтением последних двух писем Гельмут поднял лицо к своей благоверной, чтобы коротко поцеловать ее в губы.
- Пока никто не умер, - философски ответил он на вопрос Адалинды, думая явно о чем-то своем, – а ты прекрасно выглядишь в это чудесное утро, - и чтобы убедиться в этом, барону Ферлаге было достаточно лишь одного короткого взгляда. После этого он снова погрузился в письма, но его тут же отвлекла от них ткнувшаяся под локоть голова Цицерона. Гельмут повернул голову и встретился взором с умными, печальными и будто чего-то ждущими собачьими глазами. «Хочешь что-то со стола? Ну и избаловала тебя здесь хозяйка, пока я странствовал!» - нахмурился он и строго сказал: - Фу! Сидеть! – Цицерон тихо пискнул в нос и покладисто занял место между домашними туфлями супругов Ферлаге в надежде, что ему все же что-нибудь перепадет. Например, клочок аппетитной булочки из рук хозяйки.
По Адалинде, напротив, нельзя было сказать, что она давится слюной. Подняв глаза на супругу, Гельмут удивленно прочитал в ее промедлении скрытую осторожность и напряжение, словно баронессе действительно было сейчас чего бояться. Неужели Адалинда думала, что не сумеет найти для мужа достойный ответ, какая бы злая шутка ни ожидала ее внутри конверта? Что касалось Гельмута, он в способностях супруги причинять ему беспокойство и боль ничуть не сомневался. Та Адалинда, чей яркий и смелый образ он пронес в сердце через последние три года, не стала бы сдерживать свои эмоции, не осторожничала, а нападала бы, скорая на язык, безучастная к последствиям и уверенная в своей женской силе разбивать сердца. Та Адалинда наверняка открыла бы уже распечатанное письмо, не задумываясь, потому что для нее не существовало ничего невозможного. Точнее, в арсенале Гельмута не нашлось бы такой гадости, за которую она бы не смогла придумать подходящую месть. И они оба это знали.
- Сюрприз, - произнес барон Ферлаге таким тоном, как будто это не было очевидно и так, а затем прибавил со снисходительной полуулыбкой: - Обычно это подразумевает то, что пока не откроешь, не узнаешь.

+1

5

Сюрприз. Надо же. С некоторых пор у Адалинды выработалось стойкое отвращение к сюрпризам. Последний, который ей преподнес Маркус, оказался в высшей степени шокирующим и мерзким. Если бы у Ады был выбор, если бы ее не поставили перед грязной реальностью и не вынудили "ознакомиться" с тем унизительным фактом, что ее любовник предпочел ей мужчину, она бы попросту швырнула этот самый сюрприз в лицо тому, кто осмелился ей его преподнести.
Пальцы ее чуть сжались, сминая нежную мякоть, в которой покоилась бумага. Что-то ее мужчины, бывший и нынешний, слишком щедры на сюрпризы в последнее время. Опалив мужа взглядом, она отложила лист с приглашением, так и не развернув его, на стол, будто в действительности ей было вовсе неинтересно, что за сюрприз приготовил Гельмут. И опустила вниз руку с кусочком булочки, подзывая Цицерона - единственного представителя мужского пола, которому пока не удалось ее разочаровать и причинить ей боль. Пес с готовностью подскочил на месте и с аккуратной жадностью взял из пальцев хозяйки угощение. Конечно, он предпочел бы скорее нежный кусочек мяса, но и хлеб был не так уж плох.
- Граф Виттельсбах пару недель назад спрашивал у меня, не будем ли мы так любезны принять на время их Афродиту для собачьей свадьбы, -  наконец, заговорила Адалинда, но совсем не о том, чего ждал от нее муж. Она великолепно понимала, что ее подчеркнутое равнодушие к оказанному ей знаку внимания его злит, и что он знает о том, что она это понимает. Что ж, тем лучше. - Он без ума от Цицерона и хочет, чтобы Афродита принесла породистых щенят. Совсем забыла тебе рассказать. Что думаешь по этому поводу?
Потрепав собаку по голове, она протянула вниз оставшийся кусочек булки, невольно улыбаясь тому, как Цицерон берет еду с ее руки, слегка обслюнявив ей пальцы. Но когда Ада снова подняла взгляд на супруга, улыбки на ее губах уже не было. С вальяжной медлительностью она, закончив с булочкой, хранившей "сюрприз", взялась за сложенную бумагу. Хорошо бы и ее тоже скормить Цицерону и так никогда и не узнать, что за нежданный подарок приготовил ей Гельмут.
Их отношения сейчас напоминали криво склеенную вазу, в которой часть отбитых кусков не совпадала с остальными по краям, а еще несколько и вовсе потерялись. По крайней мере, так ощущала Адалинда, храня в сердце и его, и свои собственные измены, которым все-таки не удалось сделать супругов Ферлаге абсолютно чужими. Иначе не было бы так... страшно? Нет уж.
Она развернула бумагу и заскользила взглядом по чернильным строчкам, исписанным аккуратным почерком. В первый миг краска отхлынула от ее лица, когда Адалинда выхватила из массы написанного "Бургтеатр". Значит, Гельмуту все известно... Но, вчитавшись, она почувствовала, как ускорившийся от страха пульс замедляется, вновь становясь более-менее ровным. Это не имеет никакого отношения к Маркусу, который, к тому же, вряд ли вообще сейчас способен держать в руках свою чертову скрипку. Это всего лишь...
- Ложа в Бургтеатре? - Она не удержалась от удивления в голосе, от растерянности во взгляде, поднимая на него глаза. - Гельмут, Германия сделала тебя сентиментальным любителем искусства? А где ты зарыл того барона Ферлаге, за которого я выходила замуж?
Губы Ады чуть искривились в улыбке, бледной копии той, с которой она кормила булочкой Цицерона. Но растерянное облегчение, охватившее ее, скрыть было почти невозможно. Как и нотку настороженности - баронесса подспудно ждала, что любящий и любимый муж сейчас добавит к подарку недвусмысленный намек на шального скрипача, в его отсутствие согревавшего ее постель, и вся видимая благосклонная невинность обрушится карточным домиком, погребая под собой и Адалинду, и весь их худой, но при этом не лишенный страсти семейный мир.
О том, что ей придется идти в Бургтеатр, снова окунаться в ту вселенную, близкое знакомство с которой окончилось крахом, Ада не думала. По крайней мере, пока. Пока Гельмут не дал ей откровенно понять, что знает обо всем, о чем знать не должен.

+1

6

- Не корми его со стола, - пророкотал Гельмут, впрочем, не повышая тон и не выражая излишней нервозности, лишь мрачноватое недовольство тем, что в его доме за его отсутствие, похоже, забыли о дисциплине. Барону Ферлаге стало ужасно интересно, портила ли Адалинда собаку все три года или решила побаловать только сейчас, из чувства противоречия, просто потому что он минуту назад шикнул на Цицерона. Но он вовремя сдержался и не стал призывать супругу к ответу – у них еще будет время обсудить, как правильно заниматься воспитанием охотничьего пса, и Аде не удастся сейчас увести тему от – черт возьми! – роскошного сюрприза, чтобы преподнести который, ее мужу пришлось приложить усилия. Может сколько угодно болтать о собачьих свадьбах, это никак не изменит намеченной Гельмутом повестки дня, несмотря на то, что вопросы, касающиеся любимого домашнего питомца, он никогда не пропускал мимо ушей.
Барон и бровью не повел, не выдавая и тот факт, что на самом деле у Адалинды получилось навести легкую смуту в его настроениях. Проклятая, идиотская собачья свадьба! Как хозяин, порядком соскучившийся за несколько лет по своему четвероногому старому другу, Гельмут сначала ощутил укол ревности - какого лешего он узнавал об этом последним? Разве не он должен заботиться об этом живом существе, обеспечивать ему счастливую собачью жизнь и принимать мало-мальски важные в этой жизни решения? Чувство, что в этом плане он просто пропустил не один год, оказалось не из приятных. Барон Ферлаге на миг почувствовал себя недобросовестным отцом, мало занимающимся своим воспитанником, который, в отличие от аналогично брошенной супруги, никогда не нападал на него со спины, а если кусал, то лишь играючи. С другой стороны, необходимость решать такой вопрос, как случка, немного раздражала его, поскольку этой зимой на Цицерона у хозяина были другие планы. Гельмут начинал томиться в состоянии непрерывного ожидания и жаждал движения, быстрой погони, травли, крови, добычи, охоты, оказаться верхом, пронестись по рыхлому снегу, загрызть с Цицероном какого-нибудь волка (что окончится полным фиаско и подраной шкурой, если Адалинда продолжит его перекармливать). Другой зов природы, в отличие от его питомца, у барона сейчас был практически удовлетворен благодаря тому, что супруги Ферлаге успели соскучиться друг по другу физически, однако оставаться все время в четырех стенах и предаваться любовным утехам было мало, чтобы погасить растущее в Гельмуте напряжение и нетерпение. Выехать на охоту с верным псом он хотел с тех пор, как переступил порог особняка, а терки о собачьей свадьбе отвлекали внимание и пожирали время, которое барон собирался потратить на обдумывание более интересного мероприятия. Он предпочел бы, чтобы Виттельсбах объявился со своей блестящей идеей раньше и Адалинда разбиралась с этим до приезда мужа сама, придавая делу оттенок сентиментальности, как свойственно многим женщинам, и компенсируя заботами о свадьбе двух собачек отсутствие счастья в своем браке, не принесшем плодов.
- ...А то растолстеет и новой невесте окажется не по душе, - добавил он иронично после секундной паузы, тем самым тонко высмеивая эту сентиментальность и подчеркивая, что посторонние темы сейчас неуместны. Шутка казалась Гельмуту тем обиднее, что он не наблюдал в ней ни грамма правды. Ни фигура Цицерона, ни даже громкое имя Афродита, которое барон считал чересчур пошлым для суки, не могли помешать их короткому, но полезному и результативному союзу, и союз этот, он готов был поклясться, принесет участникам гораздо больше положительного, чем испорченный церковный брак - супругам Ферлаге. Потому что у животных все на удивление проще, честнее и вообще не имеет ничего общего с моногамией, не укладывавшейся в пылкий нрав барона. Они не стеснены властью общества и церкви, а звериный ум, каким бы натренированным он ни был, не способен ни вести психологические игры, ни придумывать изощренные колкости, ни понимать их, ни причинять кому-то с их помощью боль и беспокойство. А еще они не мечут перед своими благоверными жемчуг, не совершают широких жестов, рассчитывая после этого на что-то другое кроме плотской любви, и не водят друг друга в оперу, которую Адалинда, кажется, ненавидела так сильно, что побледнела. Бедняжка!
"И такая красивая, когда поставлена в тупик", - подумал Гельмут, расплываясь в довольной зубастой улыбке. Казалось, он ждал этого выражения на лице жены целую вечность и за эту вечность успел заготовить достойный ответ на ее подтрунивания.
- Чувствительное сердце твоего супруга не перенесло шока от такого же внезапного исчезновения спутницы жизни, которая раньше не интересовалась даже живописью, а теперь вручила ему в подарок картину, - проговорил он с нарочито притворной сентиментальной плаксивостью, а затем резко перешел на нормальный тон, - и я убил его, чтоб не мучился. А потом подумал, вдруг моя новая супруга и оперу успела полюбить? Говорят, постановка недурна, тебе должно понравиться.

+1

7

Глухой недовольный рокот, так явно иллюстрировавший недовольство Гельмута, невольно заставил Адалинду отвлечься от суетных, пугающих мыслей о раскрытой тайне. Раздражение мужа будоражило ее, разом отзываясь и раздражением ответным, и колючей радостью от того, что ей удалось его задеть, и тайной, запрятанной даже от самой себя грустью, что их семейная жизнь так несоизмеримо далека от идеала, к которому должна бы стремиться каждая супружеская пара. И в то же время, быть может, только эта доля нездорового соперничества, желания поддеть друг друга и сделать другому больнее, неприятнее, чем он - тебе, и не позволяла окончательно разбиться их семейной лодке посреди бури равнодушия, измен и безнадежно испорченного брака.
- Больше не буду, - неожиданно покладисто отозвалась Ада, словно бы всерьез прислушавшись к мнению мужа. Но едва ли обманула его этим, ведь верно?
Тщательно скрывая напряжение, она пыталась уловить в голосе Гельмута, в интонациях и между слов недосказанный упрек, сигнал того, что он знает о ее обмане, о ее падении, об этой нелепой связи со скрипачом из оркестра. Искала и не находила, но все же не могла окончательно поверить, будто ему ничего не известно. Слишком уж метко попал этот неожиданный сюрприз.
Так и не притронувшись к еде, Адалинда поднялась с места и, медленно приблизившись к мужу, обняла его со спины, обвила его шею руками. Склонилась, почти прижалась грудью к затылку и с игривой жестокостью прихватила губами верхний край его уха. Что-то в ней немедленно всколыхнулось ему навстречу, будто пробуждаясь по первому, еще невысказанному напрямую зову, и она с некоторым раздражением попыталась подавить невовремя проснувшееся желание. Нельзя, нельзя терять бдительность самой, нужно лишь спровоцировать его - чтобы выдал себя, если у него на уме что-то большее, нежели просто подарок. Чтобы дал ей понять, если и впрямь ни о чем не догадывается, просто неосознанно и по наитию, повинуясь давно выработанному инстинкту уколоть супругу побольнее, выбрал самый беспроигрышный вариант.
- Выход в свет с обновленным мужем - событие интригующее и, безусловно, торжественное, - с демонстративно-нежной страстью выдохнула Адалинда, задевая губами его ухо. - Вот только... тебе придется нарядиться в соответствии с приличиями и модой. Эти требования так нелепы.
Она деланно вздохнула, будто всерьез сочувствуя ему. А затем, скользнув кончиком языка по самому верху ушной раковины, мягко прижалась губами к гладкой скульптурной лысине, недвусмысленно намекая на отсутствие волос - в то время, как парики и прически современных следящих за модой кавалеров и дам поражали своей витиеватой оригинальностью.
Нет, в действительности Адалинда нисколько не считала своего супруга менее эффектным или интересным из-за этого, скорее, наоборот - он привлекал к себе внимание, выделялся как ростом, так и внешним видом. Однако сейчас, играя на тонкой грани между страстью и неприязнью, балансируя на перешейке между любовью и равнодушием, она не могла просто кивнуть и согласиться, не могла спокойно и с благодарностью принять его подарок. Она бы, без сомнения, попыталась, будь это украшение, домашнее животное или какой-нибудь прелестный элемент интерьера. Но ложа в Бургтеатре... Нет, Гельмут. Сознательный ли это жест или случайное попадание - ты заслужил им укол от задетой тобой супруги. À la guerre comme à la guerre.

+1

8

Что, присмирела? Затрепетала от ноток отдаленного грома в голосе Гельмута? Или взялась за ум и поняла свою ошибку в воспитании хорошего, благородного и породистого пса? Или по женской глупости и сентиментальности поверила в шутливый аргумент супруга, желая во что бы то ни стало потешить бабскую склонность сводить в вечном союзе все и вся, организовать унылую собачью свадьбу и понянчиться со щеночком? Адалинда послушалась с первой просьбы, не вынудила барона почем зря повышать голос, пообещала исправиться – ну просто не жена, а подарок судьбы для любого мужчины! Для любого, кто совсем не знает баронессу Ферлаге. Та, в отличие от вышеупомянутой Афродиты, действительно была богиней, а значит, дрессировке не поддавалась.
- Неужели, - хмыкнул Гельмут скептически, не оставляя супруге другого способа пойти ему наперекор, кроме как обмануть его ожидания, а значит, вести себя именно так, как барон хочет: "Ну давай, будь послушной, удиви меня". Но пока Адалинде удалось удивить лишь Цицерона, который увидев, что вместо того, чтобы отправить ему в пасть очередной вкусный кусочек, хозяйка поднялась с места, повернул ей вослед морду и растерянно облизнулся. Барон же только вопросительно повел бровью, наблюдая за супругой и тем самым словно демонстрируя, что от него не укрывается ни один ее шаг. Даже когда она у него за спиной, прямо-таки вынуждает опустить затылок на мягкую бархатную подушку своей груди и готовится шепнуть на ухо что-то коварное.
Как раз в тот момент, когда баронесса с мурлыканьем кошки, забирающейся на колени, чтобы покусать протянутую для ласки руку, напомнила Гельмуту об ожидающих его неудобствах, лежащая на скатерти ложечка услужливо отразила его лысину. Голый череп казался таким же блестящим и начищенным, как столовое серебро, - барон им не гордился, однако заботился о том, чтобы оставшиеся редкие волоски всегда была начисто убраны острым лезвием цирюльника, ведь кто знает, быть может, они уже там вообще седые. А смотреться стариком Гельмут, еще любивший нравиться дамам, никак не хотел. Уж лучше ходить с белой головой в напудренном парике из чужих волос, том самом, который барон Ферлаге давече попросил Карлу хорошенько подготовить к предстоящему походу в главный театр Империи. Ну уж нет, вкрадчивая колкость Адалинды нисколько его не смутила, хоть выругался про себя Гельмут и знатно. Если бы он игнорировал нелепые требования приличий и моды в угоду комфорту собственной головы, какой бы ясный и ловкий ум в ней ни был заключен, он бы никогда не добился ничего существенного в высшем обществе, где принимают по одежке, и где людей, обделенных артистизмом, позволяющим гениально и тонко эпатировать, вскоре перестают считать частью стаи пуделей с закрученными буклями.
"Держу пари, среди театралов увлечение французскими штучками еще более повальное, чем у нормальных людей", - подумалось барону с чувством обреченности от того, что все же придется вливаться в общество. С этой мыслью Гельмут потянулся рукой к стоящей на столе пашотнице, придвинул ее к себе, взял ложку, коротким движением пробил скорлупу яйца и грешным делом представил, что именно это ему захочется сделать со своим вспотевшим черепом после многочасового ношения парика. Но ничего не поделаешь - зевки Адалинды в веер того стоили.
- Считаешь, что вид моей обнаженной лысины слишком откровенен, и твои эротические фантазии будут отвлекать тебя от прослушивания постановки? - Горячее дыхание Адалинды и щекочущее прикосновение ее языка и губ оставили в теле барона Ферлаге сладострастное тепло и вынуждали парировать дерзко и нецеломудренно. В уголке его рта спряталась улыбка, в которой слились воедино самодовольство и самоирония. - О, я уверен, что там будет какой-нибудь юноша-кастрат, который непременно привлечет твое внимание больше меня, - добавил Гельмут, помятуя о гулявшей в свете истории некой герцогине, без памяти влюбившейся в певца-сопраниста за ангельских голос, и всем своим видом показывая, какой глупостью он считает подобные романы и кто в глазах Адалинды должен обладать выгодным преимуществом.

+1

9

Кастрат. Ну да, конечно. Адалинда стиснула в пальцах отворот супружеского камзола на плече и еле удержалась, чтобы не вздрогнуть. Что это? Обычная колючая шутка? Или топорный, непрозрачный намек? От певца-кастрата до нищего музыканта путь далек, однако достаточно очевиден, чтобы всерьез расслабиться в уверенности, будто Гельмут ни о чем не подозревает. Что если супруг лишь дразнит ее, упиваясь собственными неявными загадками, выжидая, игриво бросая ей полунамеки и отступая, едва она готова всерьез поверить в неотвратимость наказания? Сволочь и скотина.
Баронесса с ненавистью уставилась в блестящую лысину, хранившую еле заметный отпечаток ее губ. Вот так взять бы серебряный поднос и... Прикрыв глаза, она разжала пальцы и почти с нежностью пригладила одежду на плече Гельмута. Если он знает или хотя бы догадывается о ее бывшем любовнике, она только что созналась в правдивости подозрений в очередной раз. Если не знает - в очередной раз позволила себя уязвить невинной, в общем-то, хотя и обычно колкой шуткой. Как мерзко, Господи.
"Ненавижу тебя," - проговорила Адалинда лысине одними губами, пытаясь успокоить бурю, клокотавшую внутри, рвавшую ее острыми кошачьими коготками. О, если бы только натравить на этих внутренних кошек верного Цицерона, тот вмиг бы не оставил от них и следа - в лучшем случае пару комков шерсти. Она бросила взгляд на пса, и тот приподнял уши, все еще надеясь, что хозяева оставят свои нелепые беседы и передвижения и уделят, наконец, внимание тому, кто того действительно заслуживает.

- Быть может, - постаравшись поддержать тон, ответила Ада, проводя кончиками пальцев по гладкому черепу мужа. - А вдруг. Надеюсь, ты простишь своей драгоценной жене такую слабость, как влюбленность в сопраниста? Это же почти то же самое, что любить собаку. - Цицерон с готовностью забил хвостом по полу и наклонил голову на бок. - Невинная страсть, которой никогда не стать по-настоящему порочной. Чем еще утешиться женщине, пока супруг ее занят важными делами? - "...в чужих постелях".
Нет, едва ли она всерьез так думала. Сопранисты, нередко тонкокостные и хлипкие, легко набиравшие с возрастом лишний вес, обладавшие немужскими голосами не только на сцене, а и вне ее, с по-женски гладкими лицами (у той же графини фон Каттенберг периодически пробивались усы, которыми не смог бы похвастаться ни один кастрат), Адалинду не привлекали нисколько. Здоровая, физически ощущаемая мужественность Гельмута однозначно была ей по душе куда больше. Но разве можно напрямую признаться в этом мужу и упустить возможность еще раз его уколоть, низводя его мужские достоинства до чего-то малопривлекательного и выводя на передний план умение издавать горлом высокие виртуозные звуки?

Война между супругами продолжалась каждый час, каждый миг. Невысказанные упреки, чувство собственной вины и обиды копились день за днем, органично наслаиваясь на пласт из раздоров и ссор трехлетней давности. И никто, никто из них не мог уступить. Никому из них не удавалось сдержать себя и передать другому флаг победы, потому что это... о, это виделось слабостью! Разве Гельмут Ферлаге бесхребетный подкаблучник, что стерпит колкость жены? Разве Адалинда Ферлаге тихая домашняя мышь, что позволит супругу диктовать ей интересы, привязанности, будет безропотно, ни слова вопреки, терпеть его очевидные измены? И только Цицерон, все еще жаждущий продолжения оброненной ему доли внимания, по всей видимости, искренне полагал, что теперь в этом доме все хорошо, раз хозяин вернулся, хозяйка прикармливает его со стола, и оба они, обнимаясь, то и дело посматривают на него.

+1

10

Яйцо в пашотнице, которую Гельмут устойчиво придерживал тремя пальцами, теряло скорлупу подобно тому, как Адалинда пыталась своими шуточками проникнуть супругу в голову и выесть мягкое содержимое. Барон слегка флегматично зачерпнул желток, слушая мурлыканье о невинной страсти, отправил ложку в рот, чтобы дать себе время придумать равноценный по степени остроумия ответ, и сомкнул губы на ней в усмешке. Сдерживая мелкую дрожь в горле и легких, он проглотил порцию и положил ложечку обратно на стол. Серебро звякнуло, потому что Гельмут наконец дал волю не слишком бурному, но многозначительному смеху. Его реакция не звучала уничижительно - несмотря на то, что мягкая шпилька Адалинды не пробила его толстой кожи, право, грешно было мнить себя победителем тогда, когда баронесса и сама-то не очень верит в разыгрываемую комедию. Хотя актриса она прекрасная! Коли мастерство певунов из Бургтеатра покажется Гельмуту хотя бы вполовину лучше, грядущий вечер можно будет не считать испорченным. Если, конечно, следующий ход пешкой не откроет баронессе путь к отступлению.
- Сожгу как ведьму, - пообещал он, чуть повернув и приподняв голову и постаравшись сверкнуть глазами как можно страшнее. По сравнению с этим Адалинда изобразила мечтательную томность при мыслях о симпатичных сопранистах просто блестяще. Барон же совершенно не старался, чтобы его эмоции выглядели правдоподобно, и нисколько не скрывал их наигранности, откровенно издеваясь. Когда ты отвечаешь на ма-а-аленькую петарду тяжелыми снарядами, враг может подумать, что правда тебя задел. И в данном случае это была бы полностью ошибочная мысль.
Дразнилка супруги действительно его рассмешила. О, женщины! Вечно им подавай возвышенное, невинное и одухотворенное! Этого их учили желать родители и няньки - учили быть сосудом чистоты, целомудрия и Господа Бога, непорочной и благородной хранительницей домашнего очага. А что в результате? В некоторых через пару лет после свадьбы раскрывается истинное коварство, страсть и похоть... и Гельмуту это нравится. И его необузданной жене наверняка нравится, что ему нравится, тоже. "Невинная страсть, говоришь? Ее ли ты желала прошлой ночью? - самодовольно ухмыльнулся барон Ферлаге про себя. - Я тебя не принуждал, лишь позволил тебе насладиться кое-чем другим", - и как бы невзначай решил намекнуть на ход своих мыслей:
- Или лучше запру в спальне. И никуда не пойдем. Что скажешь?
Вопрос звучал полуутвердительно, да и по тону Гельмута все равно слышалось, кто именно принимает решение об их с Адалиндой досуге. Вот так - он может и передумать, с легким сердцем, лишив супругу подарка и повода показаться на публике в красивом платье. Какая светская дама от этого откажется? Но баронесса Ферлаге могла это сделать из вредности, лишь бы показать супругу, что в грош не ставит его подарки, а барон так пока и не услышал однозначного "да" и, признаться, начал терять терпение, ожидая, пока его стараниям в выбивании театральной ложи воздадут должное. Скрывая легкое недовольство и нервозность, Гельмут шутливо обратился к Цицерону, глядя псу прямо в глаза и словно пытаясь, как ребенка, настроить его против супруги:
- А тебя, дружище, твоя мама сравнивает с певцом-кастратом. Знаешь, что это такое? - Барон сделал короткий красноречивый жест, разрезая скатерть ребром ладони. - Да-да. - Собака, в свою очередь, пристально внимавшая хозяину, резко и несогласно гавкнула.

+1

11

По спине Адалинды скользнул холодок. Нет, ей ничуть не верилось, что Гельмут всерьез угрожает, однако вкупе с собственной виной, подтачивающей ее изнутри, этого казалось достаточно. А затем, почти сразу, она ощутила облегчение - ощутила раньше, чем поняла, что чувствует, и слегка разозлилась на себя за неразумность. Что если она ошибается? Что если игра по натянутым нервам достигла своего апогея, и самообман принят за действительность, являвшую собой куда более печальный и страшный расклад? Но нет - ощущение внутри разрасталось, расправляло ей плечи, позволяло выше поднять голову и искривить красивые полные губы в улыбке свободной, надменной, естественной.
Он ничего не знает. Гельмут ничего про нее не знает. Надолго ли? Неважно. Быть может, навсегда. В Вене ежедневно свершаются сотни, тысячи адюльтеров, и спустя какое-то время никому, хоть сколько-нибудь заметившему неверность баронессы вечноотсутствующему барону, не будет никакого дела до нее. Но сейчас - сейчас! - он ничего не знает. Иначе не угрожал бы так смешно, не всерьез, так нелепо. Не стрелял бы своим наигранно тяжелым взглядом, а выдал бы себя. Адалинда была уверена, что выдал бы.
Нет, супругу ничего не известно о Маркусе. И все, что сейчас происходит между ними - настоящее. Эта оперная ложа, этот подарок, все разговоры - настоящее. Барон Ферлаге действительно хотел сделать своей жене приятное, и, прослышав, что та проявила интерес к искусству, совершил широкий жест и решил вывести ее в свет именно в ту среду, где ей будет хорошо. О, боги. Если бы не Маркус, не вся эта нелепая история, сейчас казавшая верхом безрассудства со стороны Ады, как ей было бы сладко внутри от его внимания! Пусть недолго, ровно до того момента, как она бы представила, скольким женщинам в Европе доводилось испытывать на себе его не слишком частую, но щедрую заботу.
- Нет, пойдем. - Ада качнула головой, подтверждая свое согласие, в котором уже не было ни неуверенности, ни сомнения, ни желания излишне иронизировать, чтобы загнать супруга в смехотворный тупик. - Хочу посмотреть на херувимов во плоти... и на тех страдалиц, что жаждут видеть их в своих постелях.
При этом короткий пламенный взгляд, брошенный на Гельмута, будто призывал его не забыть слова про спальню. О чем бы ни были споры и ссоры в семье Ферлаге, сколь бы ни ломал Гельмут свою каменную самоуверенность о темпераментный нрав жены, сколько бы ни ломала Адалинда свои капризы о его стальную непробиваемость, в пределах постели они подходили друг другу идеально. Тела договаривались друг с другом намного проще и естественнее, чем разумы.
Ада наклонилась к супругу и быстрым движением губ сцеловала с уголка его рта крошечный кусочек яичного желтка. А затем вернулась на свое место, по дороге погрозив пальцем Цицерону:
- Не слушай папочку, папочка шутит. А у тебя скоро будет прелестная женушка и куча славных детишек. Папочка просто не хочет становиться дедом.
Неприятный червячок сомнения почти не чувствовался, а уверенность в непросвещенности супруга самодовольно разлилась внутри, даже на щеках отразилась едва заметным румянцем, и Адалинда протянула руку к еще нетронутой булочке, а следом - к масленке, и щедро намазала на мякиш беловато-желтое масло, сбитое к завтраку господ трудолюбивой прислугой.
- Аппетит разыгрался, - баронесса повела округлым плечом, будто бы в недоумении от собственной перемены настроения.

+1

12

Все же Адалинда кое в чем ошибалась - поход в оперу отнюдь не был просто подарком с целью сделать ей приятное и заставить ее почувствовать себя хорошо и свободно. Баронесса должна была с досадой понимать и истинную, материальную ценность этого приглашения, и то, что Гельмут знает, что никогда она не любила изящные искусства так сильно, чтобы хоть кто-нибудь посчитал это подходящим подарком для нее. Привыкшая получать от супруга драгоценности, шкатулки для них, пышные платья и даже породистых лошадей, она должна была недоумевать, что делать с этой дышащей туманами безделицей. И пожалуй, к этому самому моменту Адалинда могла бы уже распознать в его оперном сюрпризе насмешку и над подаренным портретом, и над эфемерным миром искусства, и над нею самой, устыдиться тому, что начала питать интерес к какой-то чепухе, и прийти в ярость от того, что непочтительно отказывать мужу, который внешне сделал все необходимые шаги, дабы угодить своей даме. Ну, ну, где? Словесная дуэль внезапно закончилась, даже не принеся противникам никаких серьезных ранений, на что Гельмут, признаться, не рассчитывал. Замешательство зашевелилось в нем липким червем, когда он не увидел за решимостью и пламенным взглядом Адалинды ни раздражения, ни неудовольствия, ни нервного и колючего, как искра, ты-за-это-поплатишься или я-тебе-покажу. К удивлению барона, с виду она собиралась получить от предстоящего мероприятия куда больше удовольствия, чем Гельмут думал и мог ей позволить. Иначе он услышал бы от баронессы что угодно - сетование на то, что приглашение доставлено и не подобает приличным людям его игнорировать, лаконичное согласие, скрывающее фонтан эмоций, фонтан эмоций, скрывающий жажду его внимания, - но не конкретное и аристократически-капризное "хочу". Совершенно неожиданно игра, затеянная бароном исключительно ради свежести их с супругой шероховатых отношений, стала своего рода разведкой боем, и он случайно добыл сведений больше задуманного.
Гельмута вдруг осенило: за время его отсутствия Адалинда изменилась гораздо сильнее, чем он предполагал. Нет, конечно же, барон не рассчитывал на то, что, вернувшись, застанет чуть ли не все вещи на своих местах, а свою жену все той же избалованной, но здравомыслящей огненной музой с теми же интересами и пристрастиями. После пары лет на чужбине он и сам, наверно, уже не тот, что прежде. Однако Гельмут никак не ожидал от супруги, что та будет искренне проявлять склонности, казавшиеся ему до сей поры никак не свойственными ее характеру. Адалинда ведь всегда была слишком приземленна, чтобы предпочесть великолепное произведение искусства вместо красивых нарядов, слишком критична, чтобы остаться довольной оперным пением, слишком любила балы, чтобы потратить вечер на театр... не так ли? Не видя ее столько месяцев, Гельмут едва ли мог с уверенностью дать ответ. Сам факт промаха в попытках предугадать реакцию Адалинды говорил барону, что произошедшие в ней перемены находятся уже за пределами его комфорта, и последующие шпильки, камни в ее огород и другая причиненная боль могут уже не иметь той силы, какая способна пробить ее нежную броню.
Неприятное чувство от внезапной находки никак не отразилось на лице барона, и он привычно улыбнулся, принимая от супруги вкусный поцелуй в уголок рта. Зато Адалинда могла насладиться издевательской гримасой на лице мужа при упоминании потомства Цицерона: "сю-сю-сю, женушка-детишки, телячьи нежности". Но потом Гельмуту стало не смешно. Настолько не смешно, что письма и еда на столе непременно загорелись бы, если б их можно было прожечь взглядом.
"И отцом. Это ты хочешь сказать?" - подумал барон мрачно. Тема не была для него болезненной, но сейчас слова Адалинды звучали так, будто она единолично винит мужа в их бездетности. Могла ли она подшучивать над ним так жестоко, делая предметом шутки то, что многими ее подругами совершенно точно считается огромным горем в семье и поводом для беспокойства? Вполне, особенно после того, как поняла, что опустевший без супруга особняк мог бы быть наполнен детишками. И эта разобиженная за одиночество женщина сейчас намекает: смотри, Гельмут, даже у собаки это выйдет. Как будто они оба не старались - не молитвами, а тем единственным путем, которым можно обзавестись наследниками. И барон Ферлаге не беспокоился, позволяя природе самой решить вопрос с его потомством на этой земле и исправно выполняя супружеский долг. Так в каком-таком нежелании его можно было упрекнуть?
- А мамочка, очевидно, торопится стать бабушкой, - негромко отозвался Гельмут, с трудом придерживаясь того же легкого тона, каким только что осмеивал собачью свадьбу, быстро оторвал у Адалинды половину надорванной булочки, отправил в рот и нагло зажевал.

+1

13

Счастливое время, недолгое время. Несколько мгновений, в которые всерьез можно было считать семью Ферлаге настоящей. Завтрак в самом близком кругу, чудесные планы на вечер, сюрпризы и милое, почти дружеское подтрунивание друг над другом. Многие живут именно так. Для многих такое утро - привычное начало дня. Но не для них.
За каждой шуткой - болезненные уколы, точно швейными иглами. За каждой улыбкой - недоверие. За каждым жестом - проверка и вызов. Почти сбросив с себя уверенность в том, что Гельмут ничего не знает об адюльтере (о, этот страшный мир, где женщина не может быть равна мужчине!), Адалинда успела насладиться коротким перемирием, вдохнуть полной грудью, ощутить в полной же мере вкус свежей выпечки и недавно взбитого масла. А потом семейная утлая лодочка, которую оба Ферлаге с такой беззаботностью раскачивали, несмотря на волны и ветер, будто бы даже вопреки ненастной погоде, с нелепой самонадеянностью самоубийц, дала мощный крен.
"Скотина!" - Слово молнией промелькнуло в глазах Ады, и если бы этой молнией можно было убить или хотя бы ранить, барон сейчас корчился бы на полу, мучаясь от невыносимой боли. Но что толку в мысленной ненависти? Сказать бы, сказать этому самодовольному, наглому, бесконечно вожделенному индюку, что и жена пошла по пути, проторенному мужем. И, быть может, носит под сердцем чужого ребенка, не имеющего никакого отношения к роду Ферлаге. Сказать бы... и, наверное, умереть прямо здесь, у накрытого к завтраку столика, под нелепо-недоуменным взглядом Цицерона, который даже не поймет, что с его хозяйкой несчастье - "орала как обычно". То, что можно мужчинам, однозначно запрещено бесправным женщинам.
Но она ничего не скажет. И... честно признаться, никакого ребенка под сердцем не носит. Ни Маркуса, ни Гельмута. Быть может, так и не выносит никогда. Не то чтобы Ада хотела детей - скорее, нет, чем да, ведь это всенепременно скажется на ее бесценной внещности. Но нет никакой уверенности, что ради своего отпрыска барон Ферлаге превратится в примерного семьянина и станет вести себя хоть чуточку иначе. Едва ли, он уже слишком далек от юности и того славного периода в мужчинах, когда их можно попытаться перевоспитать, умом или привнесением в их привычную размеренную жизнь новшеств. Да и те, кого воспитать можно было, Адалинду не привлекали нисколько. Вот же парадокс.
Она сжала губы, а затем пальцы, сминая остаток булочки в бесформенный мякиш. Пожалуй, на сегодня завтрак окончен, так толком и не начавшись. Едва ли она, еще совсем недавно чувствовавшая здоровый голод, теперь сможет проглотить хоть что-то.
- А теперь пропал.
Она поднялась и легким злым жестом бросила смятую булочку в барона. Подтаявшее масло испачкало ему ухо, шею, а затем тут же впиталось в ткань на груди, оставив некрасивое пятно. Но, не довольствуясь этим, Ада опрокинула молочник, и нежные сливки потекли по столу, а затем пролились на колени Гельмута. Все произошло очень быстро, едва ли давая обоим Ферлаге время подумать, отреагировать. Передумать.
- Не забудь привести себя в порядок до театра. Иначе так и будешь пахнуть молоком, какой конфуз.
Молоком, будто он дитя малое... или обзавелся таковым. Как же мерзко, Господи.
Нет, никогда не выйдет у них настоящей семьи. И то, что Гельмут ничего не знает о Маркусе, неожиданно оказывается далеко не самым неприятным и разочаровывающим.

+1

14

Многогранные существа эти женщины: в один миг изящны и царственны, как львицы, в другой - уже бросаются едой с непосредственностью шимпанзе. Гельмут обязательно швырнул бы сейчас супруге в ответ это нелестное сравнение, если бы побежавшее по столу и коленям молоко не застало его врасплох настолько, что не до конца прожеванный кусок встал поперек горла. Не успев отряхнуться от полетевшей ему в лицо булочки, барон Ферлаге вскочил со стула, резко скрипнувшего ножками о паркет, поспешно бросил салфетку на молочную лужицу, оперся одной рукой о столешницу и громко закашлялся в кулак другой, наблюдая, как Адалинда разгневанно удаляется из столовой. Он сделал было вдох, чтобы расхохотаться ей вслед, однако короткая усмешка потонула в новом приступе кашля, от которого у Гельмута слезы проступили на глазах. Жаль, что баронесса ушла - пропускать такое зрелище! Ведь когда и как еще ей удастся заставить плакать и лишить супруга голоса и права на последнее слово в споре? Впрочем, в очередной раз доказав Адалинде, что даже если мужчина берет пищу у нее из рук, он совершенно не обязательно ручной, проигравшим Гельмут себя не считал. Во-первых, у Адалинды совершенно очевидно кончился словесный арсенал, коль если она вышла из себя и начала распускать руки. Во-вторых, как можно проиграть в споре, где стороны испытывают лютую любовь друг к другу и практически единодушны? Не стала бы баронесса Ферлаге говорить, что обзавестись потомством - мерзость, будь она одержима желанием иметь детей хоть на самую малость больше, чем ее равнодушный супруг. Тем глупее выглядит эта ссора, тем злее Адалинда от ее бессмысленности, и тем веселее предстоит сегодняшний вечер.
Как там бывает в нормальных семьях? Милые бранятся, расходятся по разным комнатам, муж углубляется в чтение книг, жена садится за вышивку и в злобе колет себе пальцы иголкой, и все-все совместные планы, которые они строили на ближайшие дни, горят адским пламенем, потому что они не выносят вида друг друга. Но только не в семье барона Ферлаге, где ни один не может удержаться, чтобы не взглянуть на боль другого хотя бы одним глазком. Вот где настоящий театр! Живое действие, а не бутафорская жизнь, которой они собрались любоваться сегодня. И эта живость сумасшедшим образом усиливала и раскрашивала новыми оттенками желание видеть Адалинду во всем ее великолепии и очаровании, в лучшем платье, в сиянии драгоценностей и в окружении зависти всего высшего света.
Откашлявшись, Гельмут чертыхнулся и потер колени - молоко все-таки залило ему одежду и письма, разложенные на скатерти. Он в спешке поднял из белых потеков те, что еще не успел прочесть, и потряс ими в воздухе, избавляясь от еще не успевших впитаться капель. Одна из них упала на нос Цицерону, который вместо того, чтобы устремиться вслед за хозяйкой, чья компания за долгие месяцы стала для него привычнее, понюхал лужицу на полу и аппетитно закусил кусочком булочки, скатившимся по груди Гельмута на пол.
- Фу! - запоздало приказал барон, недовольно вытирая пятно. Он раздражался и от ловкости пса, и от того, что пустой конверт без адресанта пострадал от молочного потопа сильнее других писем, чернила внутри расплылись, и теперь там едва ли можно было что-то прочитать, кроме вырванных из контекста отдельных слов. Хорошо еще, что приглашение в театр так и осталось лежать со стороны Адалинды - неудивительно, баронесса Ферлаге ведь ни за что бы не уничтожила причитающийся ей подарок, знала цену роскошным знакам внимания и не допустила бы, чтобы ее пропуск в оперу пах молоком. Все же должно быть чинно и презентабельно там, где она будет источать флюиды упрямого восхищения театром и самолюбования, а ее супруг - демонстративной щедрости.
Гельмут оглядел учиненный на столе беспорядок еще раз и позвонил в колокольчик, подавая прислуге сигнал о том, что завтрак окончен, и в шутку размышляя, не придется ли поднять Карле жалование - у нее явно прибавится работы, если у Адалинды станет привычкой кидаться едой. Не дожидаясь, пока служанка явится, барон еще раз прошелся по пятну на груди салфеткой, быстро рассортировал бумаги в две разные пачки - мокрую и сухую, - и унес их в свой кабинет. Сытый, но любопытный Цицерон бойко последовал за ним, ведь от хозяина действительно продолжало пахнуть чем-то съестным.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Zwischen uns die Dramen