12 ноября. Обновлены посты недели.

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

30 октября. Поздравляем с днем рождения Генри Кавендиша!

17 октября. La Francophonie шесть лет! Мы от всей души поздравляем всех, кто отмечает этот день с нами или просто неравнодушен к форуму и заглянул на огонек!
Обновлены игроки месяца.

12 октября. Поздравляем с днем рождения Куколя!

Frida von Hammersmark Чудесный день, чудесный вечер, и Фриде очень хотелось завершить его... как-нибудь пикантно. Как-нибудь так, чтобы это нечаянное приключение осталось теплым и немного стыдным воспоминанием для них обоих. И, кажется, она была достаточно пьяна, чтобы совершить, наконец, истинное безумство. И была достаточно женщиной, чтобы пройтись аккуратно по острому краю между дружбой и соблазнением. [ читать полностью ]

Cecilia Baffo "Если Кормилица синьорины Капулетти надеялась таким образом узнать от меня что-то о Ромео... о синьоре Ромео, то ничего нового, чего бы она не знала, я не сообщила. Только говорила ведь я правду. Ромео действительно такой и... нет, много лучше, слов недостаточно для того, чтобы его описать. Но я так просто никому не отдам своего возлюбленного!" [ читать полностью ]

Kit Collum — Мисс, успокойтесь! Успокойтесь, прошу вас! Я пришел помочь. — Чтобы успокоить ее, пришлось взять за плечи, слегка тряхнуть, приводя в чувство, а потом прижать к груди, обещая защиту. Она прижалась, так доверчиво. Как маленькая птичка. Все еще тихо всхлипывая и вздрагивая. У Кита отлегло от сердца. Конечно, она — человек. Была бы вампиром, уже давно бы напала. Ведь шея его сейчас так близко от ее губ. [ читать полностью ]

Le Fantome ...Выбраться из клетки, чувствуя, как ноет затекшее тело, приказать себе действовать точно так, как много раз представлял себе в своих мечтах. Он сильнее, чем думает. Чем все они думают! И сейчас, стоя над мертвым цыганом, Эрик ощущал торжество волчонка, впервые вкусившего крови. Он больше не жертва, а хищник. И никогда не вернется в тот ужас, что ему довелось пережить. [ читать полностью ]

Herbert von Krolock "Я хочу твой секрет, выдай, ну выдай его мне", — говорил блеск в его глазах, вопреки односложности ответа графа, которая вновь намекала, что сын злоупотребляет и его доверием, и эксклюзивностью праздничной ночи, когда родители могут не отчитывать за беспечные поступки юных отпрысков, а благовоспитанные господа — не изображать благовоспитанных и не казнить себя за маленькие слабости. Доброй, доброй ночи. Сколько там ее осталось? Как жалко. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » La vie est injuste, mais ça dépend pour qui


La vie est injuste, mais ça dépend pour qui

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

http://s6.uploads.ru/ZlfCo.png
Лучший эпизод сезона: основная игра, лето 2016

● Название эпизода: La vie est injuste, mais ça dépend pour qui | Жизнь несправедлива, но это смотря для кого.
● Место и время действия: 23 сентября 1782 года, Бургтеатр.
● Участники: Wolfgang Amadeus Mozart, Franz Rosenberg
● Синопсис: Спустя немного времени после свадьбы с Констанцей Моцарт приходит к Розенбергу попросить аванс в счет будущих гонораров за оперы, которые ему еще предстоит поставить. Граф же совершенно иного мнения о будущем композитора в своем театре.

0

2

После свадьбы Моцарт, как и полагается любому счастливому молодожёну, пребывал в состоянии лёгкой эйфории. Подобное состояние напрочь лишало способности думать о земных вещах. Тем не менее, вспомнить о весьма прозаичных вещах заставила переписка с отцом. Моцарты договорились о том что вскоре приедут в Зальцбург. Амадей очень хотел чтобы папа увидел Констанцию и изменил своё мнение о молодой девушке.

"Все так и будет, как только мы приедем..." - был уверен Моцарт.

Именно поэтому он решительно стал готовится к поездке. Сообщил отцу о своих намерениях, договорился о перерыве с учениками. Оставалось самое сложное - попросить у графа денег на поездку, в счёт своих будущих гонораров за оперы. Пожалуй, заключительный шаг - беседа с Орсини-Розенбергом, самая сложная штука. Может быть от этого Вольфганг всё откладывал это напоследок. Но вот в ближе к концу сентября настало то время когда просто необходимо встретится с графом...

Что поделаешь? Моцарт, предполагая какой разговор ему предстоит, договорился о времени и без опозданий явился в кабинет графа в Бургтеатре. Никак не отпускало предчувствие что закончится разговор плохо для Моцарта. Плохой исход означает отказ давать денег, а без денег сложно совершить поездку.

Несколько раз Амадей менял своё решение, но снова и снова мысленно возвращался к тому что никак не выйдет миновать кабинет Розенберга. Сейчас, стоя у кабинета, он был готов несколько часов к ряду слушать бездарную игру на любом музыкальном инструменте или фальшивое пение, но внутренний голос настаивал на том чтобы хотя бы попытаться попросить  будущий гонорар. И нет ничего сильней и настойчивей этого внутреннего голоса!

Моцарт вздохнул и постучался, выжидая когда граф его пригласит.

0

3

Отличная погода ласкала взор в незанавешенные окна и манила графа Розенберга выехать в загородный парк и наблюдать, как его будущая супруга, то и дело элегантно поправляя на голове вычурную шляпку, пишет с натуры окружающие ее яркие осенние краски, - а не нарезать в театре круги по делам и репетициям. Комфортабельный кабинет казался ему нынче душным и, к несчастью для простых работников Придворного театра, это побуждало его больше времени проводить, наблюдая за тем, хорошо ли они трудятся. Надо ли говорить, что деятельность директора при этом выражалась в острой критике и пространных объяснениях того, как надо. Ведь кто знает лучше, как демонтировать декорации, если не руководитель сей сцены, который едва достает до плеча ее доблестных работников?..
В общем, вместо чудесных природных пейзажей за окном кареты Розенберг наслаждался сменой нарисованного фона на сцене, когда ему доложили, что в приемной его ожидает Вольфганг Моцарт. Черты лица директора театра тотчас же презрительно заострились – не только потому  что ученик зальцбургского композитора победил ученика маэстро Антонио Сальери в том злополучном состязании, не только потому что Моцарт активно продвигал оперу на немецком с помощью своего последнего творения прямо у Розенберга под носом, но еще и потому что имя его было связано у графа с недавним неприятным личным случаем. Недавно они с графиней фон Хаммерсмарк затронули тему «Похищения из сераля», и предвзятость, с которой Розенберг относился к музыке Моцарта, натолкнулся на искреннее непонимание и восхищение Фриды его талантом. Его прямолинейная возлюбленная не постеснялась обвинить графа, обладающего идеальным слухом, в глухоте, и тогда они невсерьез, но неприятно и даже обидно повздорили. Граф дулся на свою суженую до сих пор, и это была еще одна причина, по которой они не могли бы провести этот замечательный день вместе. Гордость по-прежнему не позволяла ему открыто признаться в том, что да-да, он считает увертюру «Похищения из сераля» божественной. И виноват в этом, равно как в разногласиях Розенберга с Фридой на этот счет, конечно, не кто иной, как Моцарт, с его свойственным гениям зазнайством и непочтительностью.
«Какой же наглостью он сейчас собрался меня удивить?» - думал директор Бургтеатра, резвым, но деловым шагом приближаясь к своему кабинету.
- А-а-а-а, Моцарт! Добрый день! – поприветствовал он композитора, нацепив на себя вид лихой и энергичный. Признаться, Розенберг был удивлен тому, что Моцарт пожаловал к нему, когда опера уже «Похищение из сераля» покинула сцену Придворного театра, наверно, не меньше, чем Вольфганг – тем, что директор внезапно не появился из кабинета, а подошел  снаружи. Граф старался не общаться с Моцартом без большой необходимости или желания указать ему на его место. Сейчас у него не было ни того, ни другого, однако приличия не позволяли просто выгнать посетителя. – Проходите, прошу! – Дверь, украшенная лепным растительным орнаментом, отворилась, пропуская их обоих вперед, а Розенберг тем временем с язвительной вежливостью продолжал: – Признаться, не ожидал, не ожидал вашего визита. Теперь, когда опера «Похищение из сераля» уже завершила свое триумфальное шествие на подмостках нашего театра, чем я вам могу быть полезен?

+1

4

Моцарт прекрасно помнил как граф не нашёл ничего умнее как обвинить его оперу "Похищение из Сераля" в излишке нот. Тогда он был очень возмущён и явно перешёл все рамки приличия при разговоре с главой Бургтеатра, конечно, папа, ведь учил его совсем иному... Но тем не менее, премьера оперы состоялась, и время показало что граф напрасно старался найти всякие изъяны в его творении. Оно было великолепно и безупречно! И, стоит заметить, не один Моцарт так считал.

В общем, сейчас, конечно композитор пришёл не за этим. Но его так и тянуло припомнить то самое замечание: "Слишком много нот!" А также добавить немного об успехе его оперы.... Но отец его учил совсем другому, да и потом, он ведь пришёл попросить немного денег для поездки на Родину, также нужно поставить самого графа в известность, ведь Амадей же уже договорился со всеми учениками и был готов навестить папу в Зальцбурге.

"Только кажется мне что будь воля графа, он бы не видел меня ещё долго..." - подумал Моцарт, проходя в кабинет Розенберга.

Как обычно, Вольфганг не стал дожидаться приглашения присесть, тем более ждать подобного от графа, по меньшей мере, неразумно. Композитор расположился в одном из стоящих вблизи стола кресел, в тоже время размышляя с чего начать. Он понимал, что если посмотреть на его просьбы со стороны графа то его предупреждение об отъезде, разумеется, очень хорошая новость. А вот просьба одолжить немного денег в счёт будущих гонораров? Кто знает что ответит Розенберг? Ведь тут можно и позлорадствовать, ибо если бы у Моцарта был бы кто другой чтобы одолжить денег, то его бы сейчас не было в этом кабинете.

- В октябре я бы хотел съездить в Зальцбург, - Моцарт решил говорить только о деле, чтобы ненароком не наговорить чего-то плохого или припомнить то самое "слишком много нот!". - Так что какое-то время меня не будет в Вене... Я, надеюсь, вы не против?

Вольфганг замолчал, прикидывая стоит ли прямо сейчас говорить о деньгах.

"Папа учил...." - подумал он. - "Да, чёрт возьми, папа учил, но лучше если я скажу всё сразу и прямо сейчас чтобы поскорей закончить со всем этим!"

Нетерпеливая натура Моцарта не смогла молчать и он выпалил уже совершенно другим голосом и с другой интонацией:
- А ещё я хотел бы попросить у вас немного денег на поездку в счёт моих гонораров за будущие оперы...

О да, он не сомневался что оперы ещё будут! И более того, они будут не менее успешными чем "Похищение из Сераля!"

+1

5

Пожалуй, никого в Вене Розенберг не называл мысленно и за глаза наглецом так часто, как Моцарта. Их первая встреча оставила у него такое впечатление о композиторе надолго и прочно, так, что Вольфгангу теперь даже не нужно было давать повод, чтобы навлечь на себя недовольство директора Бургтеатра. Тот же мог надумать себе этих поводов столько, что если бы при появлении каждого Моцарт писал по ноте своей массивной и витиеватой музыки, получилась бы целая опера в двух актах. И когда Розенберг зашел за противоположную двери сторону письменного стола, достал из кармана жилета пенсне, которое всегда помогало ему сделать взгляд еще более строгим и колючим, нацепил его на нос и, слегка приподняв подбородок, обернулся к посетителю, к этой опере добавилась целая ария под названием «Вот нахал, нахал, наха-а-а-а-а-а-л, та-дам!». Не увидев Моцарта там, где ожидал, - стоящим напротив, - Розенберг был вынужден опустить взгляд и застал его в кресле, куда, если он правильно помнил, граф композитора садиться еще не приглашал. «Как у себя дома! Тьфу!» – подумал директор театра раздраженно и, издав немного удивленное и заносчивое «Хм!», легонько, но резко отклонился назад, как будто перед ним положили паука.
- Я? Против? – переспросил он, округлив глаза и стараясь выглядеть обескураженным. Даже во время работы над «Похищением из сераля» Розенберг не чувствовал себя начальником Моцарта в той мере, чтобы считать естественным то, что композитор чуть ли не спрашивает у него разрешения, а сейчас и подавно. Неужели этот выскочка пытается манипулировать им и заставить графа упрашивать его остаться, хитро воспользовавшись его стремлением делать все Моцарту наперекор? Да не бывать этому! – Боже правый, Моцарт, вы свободный человек, и ничто вас здесь не связывает, - «да-да, новых прожектов в ближайшее время не предвидится, так и знайте!» - Езжайте на здоровье, не сомневайтесь! – Словно подкрепляя свои слова, граф энергично замахал рукой на дверь. Его ответ мог звучать доброжелательно, однако в случае с Розенбергом было бы в высшей мере наивно верить в то, что ему есть дело до планов композитора, наделавшего шуму в музыкальных кругах. – Вот увидите, никто, никто не возьмется мешать вашей поездке.
Именно так, плакать не будем, маэстро Моцарт, и пока вы разъезжаете по провинциям, столичная публика вас забудет, как уже начинает забывать о сумбурном состязании двух преподавателей музыки. «Сальери был бы доволен», - подумал Розенберг, чинно поправляя пенсне на носу и пряча при этом за основанием ладони мечтательную улыбку. Октябрь обещал быть на редкость удачным. Кто знает, вдруг придворный композитор окажется прав, и в конце концов, после отъезда Моцарта на малую Родину, все действительно встанет на свои места? Вот только тот решил сообщить директору Бургтеатра эту приятную новость явно не для того, чтобы его порадовать, и не прошло и полминуты, как граф в этом убедился. Опера «Моцарт – наглец!» продолжала звучать у него в голове, и в ней было непомерно много нот.
- Какие оперы? – На этот раз удивление имитировать не пришлось, как и некоторое возмущение тем, что зальцбургское дарование бежит вперед экипажа. – Разве у нас были с вами договоренности касательно ближайших постановок? Что-то не припомню, не припомню-с. – Пальцы Розенберга сыграли пассаж в такт словам на костяшках другой кисти, лежавшей на набалдашнике трости, выражая его безграничную уверенность в себе.

+1

6

Парадоксально, но граф Розенберг хотя и был достаточно вежлив, быстро разозлил Моцарта. Вернее, слова директора Бургтеатра возмутили настолько, что тот  быстро вспыхнул, как спичка. Разрешение ехать в родной город для Амадея звучало так словно граф готов его выставить за порог сиюминутно.

Зальцбуржец посмотрел на графа и его воображение живо нарисовало сцену, в которой Розенберг празднует отъезд Вольфганга на широкую ногу: изобилие еды, гостей и всё только из-за того что в этот прекрасный день Амадей преподнёс вот такой сюрприз – добровольно решил на время покинуть театр.

Сцена была настолько живой, что Амадей действительно поверил в это. Ему пришлось зажмурится и помотать головой, чтобы отогнать образы что создало воображение в порыве негодования. Всё же он не смог остаться равнодушным к словам директора Бургтеатра поэтому «быть вежливым и относится с почтением», как учил папа, не вышло.

- А припоминаете ли вы успех «Похищения из Сераля»? – заговорил композитор, передразнивая интонацию графа, при этом его пальцы также сыграли не менее виртуозный пассаж на костяшках другой руки. – Театр, несмотря на жару, был набит до отказа… Публика сходит с ума по этой опере!

Моцарта уже было сложно остановить, ибо в доказательство своих слов он заговорил о самой опере.

- Гнев Осмина в опере достигает комического эффекта благодаря, кстати, звучащей турецкой музыке. В его арии я выделил красивые глубокие тоны баса. Ария «Клянусь бородой пророка» имеет, правда, тот же темп, но более мелкие длительности, и поскольку его гнев все возрастает, я подумал, что в конце арии следует дать Allegro assai в другом размере ради большего эффекта… А припоминаете ли вы, что представляет собой ария Бельмонта в ля мажоре  «О, как робко, о, как страстно»??! Скрипки в октаву передают биение сердца! Это любимая ария всех, кто ее слышал, и моя тоже... В crescendo звучат страх, сомнения, тревога, но слышатся также шепот, вздохи, передаваемые первыми скрипками с сурдинами и флейтой в унисон... А финал первого действия? Интродукция очень короткая, и, поскольку текст это позволял, я написал ее довольно хорошо для трех голосов; затем начинается мажор pianissimo, это должно идти очень быстро; заключительная часть очень шумная, и в ней есть все, что надо для завершения первого действия: чем больше шума, тем лучше — разгоряченная публика громче аплодирует. Увертюра очень короткая, в ней все время чередуются forte и piano: когда forte, всегда звучит турецкая музыка, бесконечно модулирует, и думаю, что здесь не уснет даже тот, кто не спал всю ночь! И это только одна моя опера, герр Розенберг, в Бургтеатре… У вас есть сомнения что последующие будут хуже?

«Конечно… Конечно, граф полон сомнений! Вот если бы оперу написал Сальери…» - мысленно негодовал композитор.

+1

7

Как же сложно сейчас было не кивнуть впечатлительному человеку, вращающемуся в тонком и воздушном мире театрального и музыкального искусства, обладающему отменным вкусом разборчивого театрала и отличающемуся утонченной и чувствительной душевной организацией! Тому, кто нашел в многослойной музыке «Похищения из сераля» много приятных и завораживающих моментов, трудно было не согласиться с вдохновенным монологом Моцарта. Но сколько различных оттенков проступало в творчестве композитора, столькими пестрили и мнения окружающих о его неоднозначной личности. И Розенберг, при всем том, что его чуткий слух сумел подметить, не был бы Розенбергом, если бы вот так, из простой восторженности, закрыл глаза на солидную ложку дегтя, которой хватило, чтобы облить Вольфганга в его глазах с ног до головы. Взять, к примеру, тот оскорбительный напор, с которым Моцарт стремился пробиться в Бургтеатр при первой встрече с графом. Или – еще того хуже - вызывающее, несносное поведение композитора на репетиции. Кроме того, директор театра ни на секунду не забывал, что из-за нашумевшей оперы этого выскочки он впал в немилость у своей любушки, и это решительно снижало Моцарту очки, а в его пламенной речи выводило на первый план вовсе не достоинства «Похищения из сераля», а ноты самовлюбленности, резавшие Розенбергу ухо и самолюбие подобно раздражающим звукам расстроенной скрипки.
Прямой взгляд сквозь стекла пенсне а-ля "Да что вы говорите, я вас умоляю", с которым граф слушал посетителя, красноречиво свидетельствовал о том, что, распинаясь о великолепии своей недавней работы, тот тем не менее не заставил чувства Розенберга перемениться по отношению к себе. Ни кивков, ни поддакиваний за это время также не последовало.
- Сходит с ума? - переспросил граф со смесью удивления и неодобрения. Да как Моцарт смеет говорить за всю публику?! Ведь не может быть, чтобы его сложная и неясная музыка очаровала абсолютно всех, всех! Однако меж тем композитор подобрал очень верное выражение - иначе как сумасшествием ажиотаж бомонда вокруг новой оперы и новой темы для разговоров в виде его персоны Розенберг бы и сам не назвал. Или нездоровой истерией - пожалуй, так даже лучше. Пресыщенный зритель кинулся на новинку как стайка голодных диванных собачек на не слишком лакомую косточку, какое "фу!", какое "фи!", а Моцарт и рад, считая, что это все потому что он такой гениальный и исключительный. Ну и возомнил же он о себе! Графу Розенбергу так хотелось выбить его из этой самоуверенности, что от возмущения у него потело пенсне. - На вашем месте я бы не судил об успехе "Похищения из сераля" столь однозначно. - Он энергично погрозил пальцем и мысленно добавил: "Особенно в моем присутствии". - "Сходит с ума", маэстро Моцарт, - это громко сказано, экскюзе-муа! А помните ли вы, как несколько человек на втором или третьем спектакле громко освистали, да-да, освистали вашу работу? Я помню, я и сам там был и лично видел!
Еще бы Розенберг не помнил! Он сам же и подговорил этих свистунов, которые были его приятелями, причем сделал это настолько тонко, что сейчас едва ли кто-то мог найти концы, выяснить, кто за всем этим стоит, и доказать его причастность. И не только его - ведь изначально стояло за этим уверенно брошенное Антонио Сальери «Действуйте, mon ami», только вот самоуверенный автор музыки к «Похищению из сераля» об этом не знал.

+1

8

Моцарт мог восторженно рассказывать о своей опере часами и только воспитание, а также желание получить небольшой аванс от Розенберга, а не замучать его разговорами, пока тот не выдержит и не выставит композитора из своего кабинета, заставило сделать небольшую паузу чтобы выслушать ответ графа.

Ничего нового Амадей не услышал. Они были как две основные темы в двухголосной полифонии Баха, звучащие настолько контрастно что поначалу кажется что было ошибкой использовать их в одном произведении, но позже... В общем, зальцбуржцу нужны были деньги и отступать было некуда – без них поездки не получится, да и просить больше не у кого. Таким образом, Вольфганг поудобнее устроился на стуле с твёрдым намерением выйти отсюда только с нужной суммой.

- Да, сходит с ума. – Твёрдо ответил Моцарт на возмущение Розенберга. – Зачем отвергать очевидное? В зале не было свободных мест, после каждой арии звучали несмолкаемые аплодисменты, впрочем вы и так прекрасно это знаете...

Но тут Франц Розенберг напомнил ему о нескольких человек, освиставших «Похищение из Сераля». Тогда такое поведение нескольких невежд сильно расстроило  композитора, ведь это была его первая опера, получившая известность и поставленная с таким размахом! Он принял это слишком близко к серду, но со временем, на почве всеобщего восторга, осуждение нескольких человек как-то подзабылось. Разумеется, стоило вспомнить это снова, волна возмущения, негодования и прочих переживаний возвращалась вновь. Несколько минут Моцарт молча сидел поджав губы, не зная что ответить. Впрочем, ответ пришёл сам-собой, стоило ему вспомнить начало августа.

- Но оперу одобрил сам Глюк! – восторженно воскликнул Вольфганг. – И ещё...

Композитор хитро улыбнулся, пристально посмотрев на графа Розенберга, чьё лицо не выражало ничего кроме скуки.

- Сколько флоринов* принесло «Похищение из Сераля» за два дня выступлений? – точную цифру Моцарт не знал, но был уверен что много – ну чем не прямое доказательства успеха оперы, если слова о звучании так и остались неуслышанными?

*

Надеюсь, ошибки тут нет, согласно Википедии в Вене в то время были флорины.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (22-12-2016 17:50:14)

+1

9

«Очевидное»! Ах, очевидное! Что-то все последнее время просто влюбились в это слово, прямо как публика в стоявшую перед Розенбергом зальцбургскую диковинку. Графиня фон Хаммерсмарк твердила будущему супругу то же самое, а Моцарт возражал сейчас графу ее словами, чем только будил в нем еще большее раздражение. Интересно, что эти умные люди, считающие, будто разбираются в музыке лучше директора первого оперного театра страны, собрались видеть в сложном нагромождении нот и тактов «Похищения из сераля»? Может, дражайшей графине стоит для начала увидеть Моцарта, чтобы для нее окончательно стало очевидным, что с таким заносчивым субъектом каши не сваришь? Или Моцарту – хоть раз в жизни увидеть себя со стороны, чтоб понять очевидный факт: не все ему прощается только за аншлаги и аплодисменты? И до тех пор, пока эти двое не поймут очевидного и до тех пор, пока граф Розенберг занимает пост директора Бургтеатра, он не будет слушать ни женщину, ни выскочку.

- Вы находите полные залы и рукоплескания чем-то незаурядным, Моцарт? – риторически переспросил он, сделал снисходительный жест в воздухе и пожал плечами. – Что ж, все понятно, с вами все понятно, ведь это ваш первый успех в Вене. Осмелюсь заметить, что этот театр не был бы придворным театром под покровительством Его Величества, если бы все – все, все, все! - премьеры не проходили здесь на ура, с аплодисментами, с аншлагами, да-да. Что, безусловно, говорит о высоком профессионализме исполнителей. – Если бы сейчас графа Розенберга слышал оркестр, каждый музыкант, вплоть до самой последней скрипки, наверняка подивился бы такой необычно высокой оценке из уст директора. – И не со всеми авторами этих опер мы продолжаем сотрудничать, даже если их работу одобрил маэстро Глюк.

«Старый маразматик! – подумал граф в сердцах. – Вот надо было вмешиваться, чтоб меня потом тыкали моськой в его слова». И чтобы его тыкали носом в гроссбухи, Розенберг тоже не желал и не собирался терпеть, тем более что Моцарт уже получил с этих приятных взору цифр достойный гонорар, и «Похищение из сераля» больше не могло принести ему ни флорина. Какая жалость, не правда ли?
- Об этом вы спросите в канцелярии, а я вам не счетовод, - парировал граф, отчеканивая каждое слово ударом пальцев по столу и не считая себя обязанным отчитываться перед Моцартом о финансах Бургтеатра. То, что в канцелярии композитору дадут ответ на праздный вопрос, было исключено, но Розенберг посылал туда Вольфганга не за этим, а чтобы хоть на некоторое время от него избавиться. Кто знает, сумеет ли Моцарт найти средства на путешествие из Зальцбурга в Вену, если граф подаст ему сумму, едва покрывающую расходы на дорогу туда. С решительным видом директор театра сел за письменный стол и взял перо и бумагу. – Отдадите им туда эту записку.
«И чтобы я вас здесь больше не видел», - хотелось добавить, а к фразе «выдайте… флоринов герру Моцарту» - приписать «…Христа ради и гоните его в шею», однако Розенберг просто коварно вывел свою подпись и присыпал написанное песком.
- Выданную там сумму вам придется возвратить по первому требованию, если от нашего театра не поступит заказов, - пояснил он многозначительно, дожидаясь, пока чернила высохнут, - чего я на данный момент гарантировать не могу. – «И не хочу. И поставлю вашу оперу, только если того захочет император. Или Сальери, если ему рислинг ударит в голову». – Ступайте, ступайте, надеюсь, этих денег хватит на дорогу к вашему батюшке, – «…но не обратно».
Розенберг торопливо сложил записку втрое и нетерпеливо помахал ею от себя, протягивая Моцарту.

+1

10

У графа было такое выражение лица, какое Моцарту редко удавалось увидеть. Оно говорило о крайнем возмущении директора театра, ну или о большом недовольстве. Так или иначе, только по одной гримасе на лице, если нажать клавишу и обернуть голос Розенберга в полнейщее безвучие, было бы вполне понятно то о чём он говорит. Так что тут даже слушать-то особо не надо было...

Моцарт безразлично бродил глазами по стенам директорского кабинета, пыл композитора поуменьшился, иссяк  так же быстро как появился и Амадею уже начинало казаться что это никогда не кончится. Пройдут недели года, а они так и будут тут сидеть и спорить о первой опере зальцбуржского композитора. Впрочем, эта мысль исчезла также быстро, как и появилась, стоило Розенбергу сказать что все премьеры театра проходят таким же образом как и премьера «Похищения из Сераля». Вольфганг тут же удивился, всплеснул руками, не сумев промолчать.

- Ах, да что вы говорите?! – сказал он, передразнивая манеру графа говорить. - Начнём с того что моя опера была первой в своём роде... Национальная! И не только по замыслу своему, но и по языку! Так что даже и речи нет о том чтобы сравнивать «Похищение из Сераля» с другими произведениями, поставленными на театральной сцене...

Далее произошло то что он никак не ожидал случиться так быстро: после отказа называть сумму, «ну-ну, другого ответа я и не ожидал», Розенберг вдруг взялся писать записку в канцелярию. Хотя Моцарт даже не подозревал что граф выделил ему денег едва хватающих на поездку в одну сторону так как ещё не увидел содержание записки, так был невероятно счастлив, изобразив всю радость победы на лице.

Зная о нелюбви директора Бургтеатра к  себе, Моцарт ну никак не ожидал такого развития событий. Он пришёл в этот кабинет так, попытать счастье, ни на кого особо не надеясь. Впрочем, сейчас он начинал понимать мотивы Розенберга: что-то не позволяло ему вот так просто выставить композитора за дверь не дав ни единого флорина, а значит догадки и надежды Моцарта о дальнейшем сотрудничестве были верны. Амадей взял записку, но не торопился вставать с места.

- Граф, но как же приезд великого русского князя Павла в ноябре? Я полагаю, да и в театре сегодня говорили, что в честь этого будет поставлена моя опера, а я должен буду дирижировать. – твёрдо произнёс композитор, словно Розенберг только и ждал его согласия. – Так что вы торопитесь, говоря что заказов не будет.

0

11

Граф Розенберг снял было с носа пенсне, помогавшее ему видеть пару выведенных в записке строчек, кинул взор на Моцарта, а потом порывисто и удивленно нацепил увеличительные стекла обратно, придерживая и как будто впрямь поражаясь: как, он еще здесь?! Вроде композитор получил то, за чем сюда пришел, и пора б и честь знать. Однако Моцарт не иначе как явился к Розенбергу еще и для того, чтобы поспорить и потешить свое самолюбие. Необычное же он выбрал место! От графа Розенберга автор «Похищения из сераля» точно не получит восторженных аплодисментов и вздохов, как от взбесившейся публики. Уж поверьте, директор Бургтеатра повидал достаточно опер, поставленных в этих стенах, и знает репертуар, чтобы не принимать хвастовство за чистую монету и не поощрять его. На каком, прости Господи, основании Моцарт заявляет об уникальности своего произведения?! Неужели признание зрителей напрочь выветрило из его головы все сведения о недавних событиях в музыкальном мире?! Утвердительный ответ на эти вопросы был для Розенберга очевиден, как и то, что Моцарт считает его полнейшим невеждой, если всерьез собрался убедить в своих словах. «Первая в своем роде», да неужели? Да не хочет ли маэстро Моцарт походя оскорбить не только графа, но и еще кое-кого?
- А что, позвольте, - «несете», - хотел сказать он, - говорите вы? – ответил Розенберг с интонацией знатока, которого только что поразили в самое сердце нахальным отрицанием общепринятых фактов. Разумеется, он заметил, что Моцарт передразнивает его манеру речи, и от этого тон и вид директора театра стали еще возмущеннее. «Какая дерзость! Я что ему, клоун? Пришел просить об услуге, да еще и развлекается мне тут?!» Захотелось немедленно отнять у композитора только что выданное распоряжение для канцелярии, но граф Розенберг был слишком воспитан. К тому же, Моцарт – не Штефани, на которого он как-то раз даже замахнулся тростью, и обязательно разнес бы инцидент по всем венским музыкальным гостиным. Он же, черт возьми, вон как любит поговорить! – Уже год, как поставлена опера Антонио Сальери «Трубочист», в трех актах, на либретто Леопольда фон Ауенбруггера. На чистейшем немецком языке! – Граф сделал выразительный жест, подчеркивая сей любопытный факт. Язык «Трубочиста», оказывается, не очень-то его смущал. А что? Маэстро Сальери можно. Это был эксперимент, о котором, к слову, сам автор отзывался гораздо сдержаннее и скромнее, чем выскочка, сидящий сейчас напротив Розенберга, о своем детище. – Я, признаться, считал, что вы хорошо осведомлены об этом, - добавил граф с таким удивлением, словно стал невольным свидетелем какой-нибудь публичной оплошности и готов вот-вот был произнести: «Ай-ай, стыдно! Стыдно, Моцарт! Не вздумайте сказать нечто подобное в обществе!» - То, что «Похищение из сераля» понравилось Его Величеству, не значит, что нужно сразу отрицать достоинства других, других равноценных произведений!
Розенберг снял и протер пенсне, шумно и раздраженно вздохнув, чтобы перевести дух. Дифирамбы, которые Моцарт пел своему творению, вызвали у него такие сильные эмоции, что он не сразу отреагировал на следующие его слова. «Кто там говорит в театре? – подумал граф с неудовольствием. – Кто его надоумил поднять эту тему? На кол подлеца!»
- О да, князь выразил желание послушать вашу диковинную оперу, - согласился он небрежно, про себя подумав, что, должно быть, и императора, и русского князя привлекло место действия постановки, коим является гарем… Пошлятина же! – но нет никаких сведений о его желании встретиться лично с вами, - «А то знаем мы, что вы с детства привыкли к аудиенциям у сильных мира сего», - посему совсем не обязательно, чтобы оперой дирижировали вы. Спокойно отдыхайте, побудьте подольше у родных. Думаю, я не ошибусь, нет, если скажу, что они по вам соскучились. Сейчас, к большо-о-ому счастью, нет недостатка в умелых дирижерах, способны вас заменить. Для многих это будет даже большая честь! – Розенберг поднял вверх указательный палец и многозначительно потряс им, но в его голосе чувствовалась легкая перчинка сарказма, мол, это их дело, конечно, но как по мне, честь сомнительная – играть такую громоздкую партитуру и думать, что сам никогда в жизни такого бы не написал.

0

12

- Неь, ну что вы, что вы... - важно заговорил Моцарт, теребя бумагу с разрешением забрать некую сумму денег из канцелярии. - Я прекрасно знаю о "Трубочисте". Этот зингшпиль успешно шёл в Вене, пока его не затмил "Похищение из Сераля".

А что? Ведь, правда же! Моцарт ничуть не сомненвался что его слова вызовут новую волну возмущения, но не мог промолчать. По сей день он считал Сальери весьма посредственным композитором. Итальянца, скорее всего все забудут, как забыли про его "Тубочиста", а вот Моцарта... О, да! Зальцбуржец был уверен что его-то не забудут и через сто и даже двести лет. Откуда такая уверенность? Он и сам не знал, но трепетное отношение к своим творениям просто не позволяло относится к собственным произведениям по-другому.

- А что? Кто-то может сделать это лучше меня?! - тут же возмутился Амадей, услышав о намерении графа назначить другого дирижёра вместо него.

"Интересно-интересно, а кто, по мнению графа, должен был дирижировать оперу для великого князя до того момента когда я сообщил ему о своём намерении съездить к отцу, на Родину?" - подумал зальцбуржец, глядя на Розенберга. - "До моего появления, пожалуй, у него не было выбора, а теперь..."

- Позвольте сказать вам, граф, - задумчиво произнёс Моцарт, растягивая каждое слово как при легато, - меня не покидают мысль что вы нарочно хотите моего отъезда чтобы "Похищение из Сераля" дирижировал кто-то другой.

И даже не дав тому и рта открыть, Вольфганг продолжил, но уже в более стремительной манере.

- Знаете что? Я, пожалуй, не дам вам такого удовольствия. Великий князь Павел захочет, а я уверен что так и будет, чтобы именно я дирижировал для него, а не кто либо другой.... И аудиенции обязательно потребует! Самое удивительное! Я узнаю об этом последним, только сегодня, явившись в театр чтобы поговорить с вами. Пожалуй, мы с вами не договоримся.
Моцарт встал и вернул бумагу директору Бургтеатра.

- Я останусь до ноября. Домой поеду после визита князя Павла. Всего хорошего. - И с этими словами он направился к выходу из кабинета.

0

13

Каков наглец! Это же просто возмутительно - появиться в Вене всего с одной оперой и утверждать, что она затмила работу Сальери! И года не прошло! Интересно, что бы сам итальянец сказал на этот счет, если бы слышал сейчас эти дерзкие слова? Розенберг живо вообразил себе мрачную мину без тени движения, глубокие черные глаза, от взора которых его пробрало до самых пяток, и спокойный, вкрадчивый, но тем не менее не сулящий ничего хорошего голос: "Mon ami, музыка Моцарта вам нравится?" И это граф тогда похвалил и напел всего одну коротенькую увертюру! И неизвестно еще, слышал ли маэстро, как тот назвал его "имбесиль". Если бы Сальери так же коварно подслушивал их с Вольфгангом в эту минуту, один лишь Господь знает, какая неловкая это была бы ситуация. После того случая Розенберг и просто участвовать-то в подобных разговорах опасался, не то что самому музыку этого зальцбуржского негодяя хвалить. А Моцарт, на тебе, хвост распушил и музыкального Цербера не боится. И директор Бургтеатра даже не мог определить точно, чем именно композитор его сейчас раздражает - унизительной ремаркой в адрес его соратника и друга или смелостью, на которую граф в общении с Сальери не был способен.
- Затмил? Затмил, вот как? - хмыкнул Розенберг, недовольно барабаня пальцами по столу, и продолжил, нарочно подчеркивая маломузыкальные немецкие согласные и делая их еще жестче, чем обычно: - Да будет вам известно, что жанр зингшпиля вообще обречен на погибель, покуда есть изящная, возвышенная, классическая итальянская опера! И маэстро Сальери - ее корифей, да-да. Не тем, не тем вы хвалитесь и не на том фоне приосаниваетесь, герр Моцарт, эх! - Он рассмеялся и махнул рукой, вставая из-за стола и берясь за трость с видом "надоело мне слушать тут вашу чушь".
Граф правда думал, что после того, как Моцарт получил желаемые деньги, их затянувшаяся дискуссия не по делу сразу закончится, однако Вольфганг опять его удивил. Глаза Розенберга, казалось, вот-вот выскочат из орбит и плюхнутся в чернильницу. Если очередное заявление о своей исключительности, теперь уже как дирижера, было на волне их беседы, то дальнейшее поведение Моцарта просто ни в какие ворота не лезло. Вызывающий пасс рукой, которым композитор вернул директору театра записку, выглядел одновременно и оскорбительно, и смешно, и жалко. "Не договоримся", ой ли? Похоже, этот имбесиль забыл, что это он пришел сюда договариваться, и ему сделали громадное одолжение, а не граф Розенберг бегал за ним по венским кабакам, предлагая деньги на поездку к родне. А это гнусное обвинение?! Да в гробу он видел моцартову поездку! Неужели директор придворного театра не найдет другого способа заменить дирижера? А вот гонорара в счет эфемерных будущих опер автору "Похищения из сераля" не видать теперь, как своих ушей, сам виноват.
- Вы об этом пожалеете, точно вам говорю, - отчеканил Розенберг, не менее резко забирая предложенный конверт. При этом было непонятно, о чем Вольфганг должен был пожалеть - о том, что заслуженно обвинил графа в его нехитром замысле, или что возвращает назад деньги, за которыми, между прочим, пришел сюда изначально. Но слово - не воробей: Розенберг сразу же порвал записку на клочки и бросил в корзину для бумаг, красноречиво тем самым говоря, что другого предложения не поступит, даже если Моцарт сейчас с той же поразительной импульсивностью развернется на полпути к двери с новой просьбой. - Не возьму на себя смелость говорить за милостивейшего государя, - бросил граф многозначительно ему вслед. Мда уж, некоторые из присутствующих брали на себя и впрямь слишком много, - однако вы, конечно, пра-а-вы, - протянул он и, как могло сначала показаться, неожиданно повеселел, - встретиться с такой гениальной личностью, как вы, он наверняка захочет, если возгорит желанием впустую потратить и свое, и ваше время, ведь именно об этом, именно об этом гениаульном вашем таланте я и веду речь! - энергично закончил Розенберг, намекая, что Моцарт только что пришел просить его об услуге, получил ее, а теперь отказывается, подчиняясь спонтанному порыву. Ну позвольте, разве не глупость?

+1

14

Треск разрываемой бумаги привел его в чувство получше пощечины. Вольфганг проводил взглядом летящие в корзину белые клочки, которые всего секунду назад были его почти единственным шансом на поездку домой и на попытку примирить все еще крайне скептически настроенного отца с его выбором возлюбленной. И вот он сам же все испортил.
Дав волю чувствам, он допустил ошибку. И теперь она звучала на фоне происходящего визгливой нотой, расстраивая весь ансамбль. Он даже не понял, почему слова Розенберга так задели его. Он ведь и так шел сюда, ожидая столкнуться с бурей насмешек и подколок – завуалированных и не очень – на которые директор Бургтеатра, явно не питавший к нему теплых чувств, никогда не скупился.
А теперь, с внезапным ужасом осознал он, плакали и денежки, и долгожданная встреча отца с Констанцей. Вот что значит гордыня.
Впервые за все время, проведенное в кабинете – а может, и вовсе впервые – он был готов согласиться с Розенбергом. Он действительно пожалеет. Уже начал жалеть. И о своих сгоряча брошенных словах, и о том, что с такой легкостью расстался с путевкой домой, которая уже буквально была у него в руках.
Да полно, так ли это важно, кто будет дирижировать его оперой? Все равно ведь никто не поставит под сомнение его авторство. А вот что действительно стоило сделать – так это остановиться на секунду и подумать, что для него важнее: встреча с очередным вершителем мира сего, сулящая возможную прибыль, или последний шанс наладить отношения с отцом, которому он был обязан если и не всем, то очень многим?
Вольфгангу стало стыдно. По-настоящему стыдно, и не только за свое воистину недостойное взрослого человека поведение, но и за то, что в очередной раз поддавшись тщеславию, он так легко забыл о главном.
Если бы он мог, то забрал бы свои слова обратно. Да что там, он бы проглотил их, затолкал бы глубоко себе в глотку, если бы это уберегло его от последствий чудовищной глупости, которую он только что совершил. Но, увы, слова уже были сказаны, брошены на стол, как игральные кости, и выпавшая цифра была явно не в его пользу.
Моцарт запустил руку в волосы, соображая, что делать. Просить прощения? Вряд ли это сработает. Но должен же он был хотя бы попытаться как-то исправить ситуацию. Ведь и сам Розенберг, как уже давно стало понятно, скорее предпочел бы от него избавиться, а вовсе не терпеть и дальше у себя под носом. Беда в том, что его теперь уже маловероятный отъезд был единственным выходом, который мог бы в какой-то мере устроить обоих.
Вольфганг, так и не дойдя до двери, круто развернулся на каблуках. Нет. Нет, пропади оно все пропадом, но он не уйдет отсюда без заветной суммы. Если для этого потребуется унизиться – что ж, он пойдет и на это. В конце концов, все останется за закрытыми дверями.
- Прошу прощения, граф… - сказал он, прикладывая ладонь ко лбу и изображая крайнюю степень слабости. – Вы что-то сказали? Мне немного нездоровится.
Призвав на помощь весь свой актерский талант, Вольфганг пошатнулся и оперся рукой о стену.
- У вас не найдется воды?

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (01-10-2017 06:23:11)

+1

15

Кто-то, помнится, Розенбергу рассказывал, что Моцарт не стеснялся перекраивать уже готовую оперу, небрежным росчерком убирая такты, меняя местами аккорды, словно шашки на доске, и чуть ли не дописывая на волне буйного вдохновения целые арии, если его творческий ум считал, что так основная мысль и сложные перипетии отношений между героями получат более точное и грандиозное воплощение. По-видимому, именно так Вольфганг обходился и с деловыми разговорами. Как раз в тот момент, когда граф ожидал, что эффектный громкий большой финал действительно будет заключением их встречи вместо вежливого прощания, композитор решил перевести беседу в неожиданное lamentabile. Да что за сложный, непредсказуемый человек! Сам весь в духе своей сложносочиненной партитуры, то там, то тут лишняя нота торчит! Стоило Вольфгангу развернуться обратно к нему, граф Розенберг сразу воинственно округлил глаза, готовясь к очередному вербальному нападению - желание Моцарта оставить за собой в спонтанно образовавшемся споре последнее слово было совершенно понятно, чего уж там, он и сам хотел бы взять эту пальму первенства. И в первый момент директор театра мог поклясться, что вот этим вот слабым и жалобным "Вы что-то сказали?" Вольфганг действительно издевался над ним, подчеркнуто отказываясь слушать его и придавать его словам значение. Не иначе как театральная труппа успела научить его этой простой и гадкой шутке - заставить Розенберга повторить, снова сотрясать воздух, еще громче, еще яростнее, довести его до срыва и сердечного приступа. Еще бы, это же так весело!
- Вы меня прекрасно слышали, да-с, - немедленно отбил граф, вновь недовольно постукивая в такт по набалдашнику трости. Правда, в следующий миг гневная интонация оказалась перебита негромкой, но выразительной усмешкой то ли удивления, то ли недовольства, как бы спрашивающей "Вот, значит, как?" - это в голову Розенберга все же закралась мысль, что Моцарт, возможно, и не симулирует. Вот только этого сейчас не хватало! Лежал бы он себе дома и болел бы там, сколько его душе угодно, чем обивать пороги кабинетов добропорядочных людей и давить им на жалость. А что если преставится еще сейчас прямо здесь у Розенберга на глазах? И потом скажут "умер на приеме у директора придворного театра". Кошмар же, ужас, какая нелицеприятная ассоциация! Слухи пойдут, и история непременно будет звучать как "директор главного театра империи граф Орсини-Розенберг довел композитора до разрыва сердца"! Уж кто-кто, а он-то знает, как сплетники умеют переворачивать факты с ног на голову.
- Батюшки, да что с вами? - воскликнул граф с искренним... не сочувствием, а немного растерянным недовольством. А вдруг, по злому стечению обстоятельств, Моцарт серьезно болен? Если от необходимости возиться с новоиспеченным любимцем венской публики у Розенберга просто подступала к горлу волна презрения, то перспектива быть единственным свидетелем его скоропостижной кончины ему совершенно не улыбалась. Пусть бы Вольфганг умирал себе спокойно у себя на съемной квартире, в присутствии супруги, чинно, мирно, благородно, и не тревожил тех, у кого и без этого полно забот! Ах, сколько же проблем решилось бы этим грустным событием! Его Величество погоревал бы о композиторе как о потерянной игрушке и, кто знает, возможно, обратил бы свой слух от зингшпиля обратно к классической итальянской опере. Сальери наверняка остался бы очень доволен, перестав выслушивать восторженные отзывы про творения зальцбургского гения на приемах. А публика быстро нашла бы себе новое развлечение или вспомнила о парочке заслуживающих внимания старых, и вскоре имя Вольфганга Моцарта перестало бы звучать в гостиных и подернулось бы пылью забвения...
Однако вот он стоял перед Розенбергом, еще живой, но шатающийся, и мешал ему насладиться этими черными мечтами.
- Быть может, позвать вам врача? - "...который примет от меня бремя ответственности за вашу никчемную жизнь, будь она неладна". Граф засуетился, засеменил к столику у стены, где стоял кувшин с водой и несколько бокалов, с нервным плеском наполнил один из них, что-то бормоча, стряхнул с кружевных манжет брызги и подал бокал Моцарту: - Вот, возьмите, - и, чтобы не казаться уж слишком любезным после неуважительного тона композитора, едко хмыкнул: - Не бойтесь, не отравлено.

+1

16

«Прекрасно!» - подумал Моцарт, медленно – но не слишком театрально – сползая спиной по стене кабинета директора Бургтеатра. «Все-таки сработало».
Он понимал, что скроенная в последний момент импровизация держится на соплях – в ней зияло множество опасных прорех, да и сам Розенберг был вовсе не так прост, как хотелось бы, но все-таки тот ему поверил. Ну или хотя бы сделал вид, что поверил, а не выставил сразу за дверь, что само по себе уже было неплохо. Не из сочувствия, разумеется – этого Вольфганг от далекого от сантиментов графа ни в коем разе не ожидал - но будучи человеком публичным и заботящемся о репутации, тот не мог совсем уж проигнорировать его недомогание. Это Вольфганг тоже понимал.
А значит, жила еще надежда, что все закончится благополучно. Он уже почти слышал мерный и успокаивающий скрип кареты, в которой они с Констанцей будут колесить в сторону Зальцбурга под блеклым октябрьским солнцем. На душе потеплело.
- Быть может, позвать вам врача?
Моцарт вздрогнул, вскидывая голову и тут же проклиная себя за неосторожный жест. Неужели все-таки переборщил? Но ведь он специально решил не брызгать слюной и не падать в обморок, чтобы не казаться совсем уж умирающим. А теперь, чего доброго, придется заверять скорого на подозрения директора в собственной неконтролируемой боязни представителей благородной профессии.
Исключено. Нельзя, чтобы Розенберг отправил за врачом. Это сразу вскроет его незамысловатую ложь. А из этого последует только одно: окончательный отказ выдать чертову сумму на поездку, которая прямо-таки маячила у него перед глазами коварным миражом. Иными словами, полное фиаско.
Слегка опустив веки, он наблюдал, как Розенберг в своей вечно суетливой манере отправляется выполнять его просьбу. Губы Моцарта тронула невольная усмешка, которую ему, впрочем, хватило ума вовремя спрятать. Глупо отрицать – ему нравилось выводить директора Бургтеатра из себя. Уж больно смешно тот пучил глаза и то и дело хватался за трость, словно бы с подсознательным и отнюдь не благородным намерением огреть его этой самой тростью по голове. Правда, сейчас Моцарту было совсем не до смеха.
Чувствуя, как утекают драгоценные секунды, он заставил себя отбросить панику и пораскинуть мозгами. Все-таки время, проведенное за кулисами и на подмостках многочисленных театров, кое-чему его научило. Например, тому, что негоже обрывать спектакль на половине, пусть публика и не в восторге. Раз уж взялся за роль, есть смысл доиграть ее до конца.
- Большое спасибо, - проговорил он, слегка проглатывая звуки и отхлебывая из бокала. Дрожь в руках изображать не пришлось – при мысли о том, что придется выйти из злополучного кабинета ни с чем, его и так хорошенько потрясывало.
На последнюю колкость Вольфганг виновато улыбнулся, постаравшись при этом, чтобы улыбка вышла не слишком наигранной.
– Знаете, я бы прекрасно понял, если бы вы решили меня отравить. И правильно, и поделом. Я действительно вел себя самым неподобающим образом. Эти проклятые приступы все время случаются не вовремя…
Он перешел на еле слышное бормотание, как будто обращаясь к самому себе:
- Кажется, опять мне выписали не тот рецепт.
И тут же снова повысил голос, пропуская в него высокие истеричные нотки. Вышло очень натурально. Пожалуй, сам кастрат Манцуоли не поскупился бы на похвалу.
- Нет! Нет, увольте, не надо врача! Уверяю вас, все не так страшно, как кажется. Это просто… нервы. Да, нервы. А теперь еще эта внезапная смена планов. Концерт для князя, вы ведь понимаете…
Он заставил себя допить воду, про себя надеясь, что Розенберг и впрямь не решил его отравить. Граф, конечно, не стал бы горевать в случае его внезапной смерти, но вряд бы осмелился спровоцировать ее собственноручно.
- Благородный вы человек, - продолжил Вольфганг, между делом заглядывая Розенбергу в глаза – из-за увеличительных стекол казалось, что они вот-вот выскочат из орбит. – На вашем месте я бы уже выставил меня за дверь. А вы были так обходительны…
Он проговорил последнюю фразу с придыханием, как если бы сама идея такой обходительности вызывала у него благоговение. Как будто стоял перед ним не вечно мельтешащий директор Бургтеатра, а сошедший с небес апостол.
Моцарт сделал вид, что хочет подняться, но в последний момент рухнул обратно, вдруг ухватив Розенберга за руку.
- Я от души, от всего сердца хочу еще раз сказать вам спасибо, - прошептал он, сжимая чужую ладонь. – И, ради всего святого, простите, что так бестактно потратил ваше время. Мне уже лучше… Я сейчас же удалюсь.

+1

17

Будучи чувствительным к виду различных недугов и обладая достаточно богатым воображением, чтобы придумывать их себе, Розенберг едва ли умел адекватно оценивать собственное физическое состояние, не говоря уже о состоянии других, поэтому Моцарту и не составило особого труда убедить графа в своем недомогании. Пожалуй, в его глазах Вольфганг выглядел сейчас даже хуже, чем стремился изобразить, ведя себя как истеричный ипохондрик. Глядите-ка, как побледнел! Во всяком случае, Розенбергу так упорно казалось от волнения. Где-то в подсознании у него засел образ человека, сползающего на пол по стенке с челом, белым как полотно, и глаза его с легкостью приняли желаемое за действительное несмотря на то, что граф, защипнув пенсне на носу и опираясь на трость, склонился ближе к лицу Моцарта, которое, к слову, было почти нормального колера. Тут-то он и услышал тихое бормотанье про рецепт.
"Что? Он болен? Да как такое может быть?! Это же несказанная удача, надо поскорее рассказать маэстро Сальери! - пронеслось у Розенберга в голове. - Вероятно, он прав, он прав! Зингшпиль на оперной сцене долго не задержится - пока Моцарт занят своим здоровьем, все про него напрочь, напрочь забудут. Да!" Вопреки стараниям Вольфганга, происходящее не вызывало у графа сострадания, и его нервно сведенные к переносице брови, которые можно было принять за выражение жалости, производили обманчивое впечатление. Протянуть руку и поднять "больного" он тоже не рвался. Увольте, нет уж! Граф Розенберг - человек уже в годах, ходит с тростью, да разве он удержит на ногах мужчину чуть выше и, скорее всего, даже тяжелее себя? Да если Моцарт серьезно слаб, они точно завалятся на пол оба, разве это достойно? Так и сломать что-нибудь можно, в возрасте Розенберга кости ой какие хрупкие! Как и бокал, который Моцарт вот-вот выронит из дрожащих рук. Когда тот опустел, граф поспешил забрать его - это был его любимый сервиз.
- Какой рецепт? Какой рецепт, Моцарт? - недоуменно воскликнул Розенберг, выпрямившись и глядя на композитора уже с высоты своего маленького роста. - Все эти порошочки, которые прописывают лекари, есть не что иное, как полная чепуха! Как бездарные писульки этого вашего Готтлиба Штефани! - Он непринужденно рассмеялся, особенно не стараясь сдержаться, и в этом смехе очень кстати немного захлебнулись жалобные слова Моцарта про благородство и обходительность. Ну как не посмеяться от всего сердца, когда сравнение вышло такое меткое? А ведь буквально сию минуту придумал! Жаль, эту шутку никто здесь не мог по-настоящему оценить. Сделав в уме засечку, что нужно обязательно повторить ее в компании Сальери и еще кого-нибудь весомого в музыкальной среде, Розенберг продолжал: - Назовите мне, милейший, имя вашего лечащего врача, и ноги моей не будет у него в кабинете. Вас мучает слабость? Да любой уважающий себя врач сделал бы вам кровопускание! - Он развел руками с возмущением пожилого человека, знающего толк и имеющего опыт в различного рода лечениях, мол, "Тут же все ясно, как белый день!" - Оно избавляет от плохой крови, от накопившейся усталости, придает легкость, очищает разум и от нервов, к слову, помогает, да-да. Это лучший, лучший метод в вашем случае, поверьте мне!
Розенберг вещал так вдохновенно, что вроде и сам поверил в чудодейственные свойства медицины. В действительности же любое врачебное вмешательство вызывало у него нервный тик, который кровопускание и вид хирургического ножа только усугубили бы. Но в данном случае речь шла не о его голубой крови, а о крови Моцарта, и графу очень хотелось, чтобы тот непременно прошел через все прелести врачевания. Иначе как еще избавить его от тщеславия и дурных манер? Розенберг снисходительно выслушал извинения и припомнил по крайней мере еще два случая вопиющей бестактности по отношению к себе, за которые Моцарт тоже мог бы попросить прощения. Естественно, ему хотелось, чтобы Вольфганг испытал на себе нечто действительно мучительное, пусть и во имя своего здоровья! Быть может, стоило посоветовать полечиться слабительным? Ах, нет же, у него же и так слабость...
- Я вам напишу адрес хорошего доктора, - воодушевленно проговорил Розенберг, возвращаясь к столу и снова берясь за перо. "Который покажет вам, где раки зимуют и как тратить мое рабочее время".

+2

18

А и крепким же орешком оказался этот Розенберг! Насилу опрокинув в себя стакан воды, Моцарт испытал мощнейший позыв к отрыжке и одновременно с этим укол досады. Увы, затея с симуляцией недуга оказалась далеко не столь эффективной, как он рассчитывал. Он-то ожидал немедленной перемены отношения к себе, возможно, даже внезапного приступа брезгливой жалости, но уж никак не продолжения издевок. Что самое печальное, ни одним жестом, ни один словом противный директор не выдал намерения восстановить несчастную бумажечку, теперь беспредельно завладевшую всеми мыслями Моцарта.
«Да этот даже умирающего не погнушается кольнуть!» -  подумал он, едва удерживаясь от того, чтобы не вцепиться Розенбергу прямо в безупречно отглаженный воротник. «И ведь никак не успокоится по поводу оперы, чтоб его».
В ответ на мерзкую ремарку его захлестнула такая волна возмущения, что поездка к отцу опять начала казаться чем-то далеким и принадлежащим к лучшему из миров, а вот напудренное лицо и проклятый воротничок маячили очень даже близко. А уж с каким наслаждением рассуждал каналья о врачебных процедурах, каким, несомненно, был бы не прочь его подвергнуть!
По лицу Вольфганга прошла судорога ненависти – впрочем, ее вполне можно было принять за вызванную неведомой болезнью гримасу.
- Нет, нет, вы не понимаете, - поспешно вмешался он, стараясь говорить погромче, чтобы в этот раз его ненароком не заглушил скрип пера или, упаси боже, новый приступ омерзительного смеха. – Болезнь моя несколько иной природы, и никакие прогрессивные методы тут не помогут. Более того, могут даже оказаться вредными… - тут он замялся и все же понизил голос, как бы нехотя доверяя собеседнику постыдный секрет. – Я, видите ли, страдаю от гемофилии. Только, прошу вас, это строго конфиденциально.
Врать Розенбергу было легко и приятно. Не испытывая ни малейших угрызений совести, Вольфганг продолжал, для пущей убедительности страдальчески запрокинув голову и стараясь не мигать. Вскоре он добился успеха, и по щеке потекла одна скупая, но все-таки слеза. Он шумно потянул носом, стараясь привлечь к себе внимание.
- Как же печально прощаться с вами на такой тяжелой ноте! А ведь я шел к вам с совершенно чистосердечными намерениями. А потом накатило что-то такое, знаете, как помрачение. И пригрезилось мне даже, что будто бы вы вовсе не вы, а растут у вас на голове рога, а на ногах копыта! Вот я и вспылил со страху. Смешно ведь, право. Ах, если бы вы все-таки нашли в своей душе силы простить мне сей скверный инцидент… Быть может, я могу как-то возместить вам нанесенный ущерб? Я имею в виду, в пределах возможного, - быстро добавил он.
Моцарт сделал паузу, желая оценить результат собственных усилий. Вырвать у Розенберга бумажку – неважно какой ценой - вдруг стало делом всей его жизни, чуть ли не священным долгом.

+1

19

Перо, которым Розенберг взаправду принялся выводить имя своего доктора, тихо, но резко скрипнуло и остановилось, потому что от неожиданного признания Моцарта у графа дрогнула рука. На секунду остро заточенный кончик писчего инструмента представился грозным холодным оружием, которое, если бы Розенберг захотел, могло бы причинить его наглому и больному посетителю нешуточный вред. "Это очень, очень серьезное заявление! - пронеслось у графа в голове. - Жаль, маэстро Сальери этого сейчас не слышит..." Весть о страшной болезни Моцарта непременно потрясла бы придворного композитора Его Величества, и информация точно пошла бы ему на пользу, если это, конечно, не вранье. Диагноз никак не вязался у Розенберга с природной подвижностью Вольфганга - так она граничила с вопиющей неосторожностью и безрассудным риском для жизни. А ведь какая-то пташка приносила, помнится, графу историю о том, как Моцарт на приеме ввязался в драку! Да случись так, что и то, и другое правда, то Вольфганг не просто прожигатель жизни, а, получается, самоубийца! Глаза на лоб, практически в буквальном смысле, полезли у Розенберга именно от этого. Сам бы он, страдая таким недугом - Боже упаси! - берег свое тело как зеницу ока, с опаской бы поглядывал не то что на бритву, но и на писчую бумагу.
- Да-а? Да что вы говорите? Вот те на! - произнес граф тоже вполголоса, копируя доверительный тон Моцарта. При этом он слегка наклонился корпусом к столу, приподняв подбородок и глядя на визитера в упор, как будто старался прочесть на его лице малейшие признаки лжи. - Конечно, конечно, конфиденциально, будьте уверены, - мелко покивал Розенберг, почти машинально, еще не решив, как поступить с доверенным ему секретом. С одной стороны, было абсолютно логично, что серьезно больной человек не горит желанием делать свою хворь достоянием широкой общественности, с другой - скрывать ее значило и скрывать обман. Посмотрим, что скажет на это Сальери. Он наверняка согласится с графом Розенбергом в том, что убрать больного Моцарта с музыкальной арены гораздо легче, чем здорового Моцарта, но как знать, как знать, не врет ли тот? Не будет же граф сейчас, прости Господи, проверять?! - У троюродного племянника моего зятя была гемофилия, - продолжал он кивать, делая вид, что впечатлен откровением Вольфганга гораздо меньше, чем на самом деле. Мол, "совершенно обыденная вещь, с которой я сталкивался, поэтому я не удивлен и вы меня не разжалобите, голубчик". Слово "была" при неизлечимости заболевания, между тем, не говорило о графском зяте и не обещало Моцарту ничего хорошего. И последний при этом находился в худшем положении, потому что представлял собой существо из плоти и крови, а вышеупомянутый троюродный племянник зятя был только что выдуман Розенбергом для красного словца.
Да и никакого зятя у графа в помине не было, как и рогов и копыт. Все фарс, все выдумка, чтобы произвести на собеседника впечатление! Поди докажи, действительно у Моцарта галлюцинации или он намекает, дескать, Розенберг сам дьявол! На всякий случай граф охнул и небрежно перекрестился - такие ярлыки, да в лицо, на него еще никто не цеплял. "Смешно, смешно... Бьюсь об заклад, вы сейчас еле сдерживаете смех, Моцарт", - подумал он, рассерженным росчерком дописывая на бумаге имя врача, чьи услуги композитор едва ли мог себе позволить, а если и смог бы, то данные о его здоровье непременно достигли бы ушей директора Бургтеатра, который словно только и ждал, когда его посетитель разноется настолько, что начнет просить прощения.
- Можете, всенепременно можете! - подхватил Розенберг с нравоучительным энтузиазмом в голосе. - Во-первых, соизвольте оставить свои рассказы о вашем пошатнувшемся здоровье для кабинета врача. - С этими словами он протянул Моцарту записку с именем и адресом лекаря, а затем не удержался от мрачноватой шутки: - Возьмите, возьмите и не благодарите, только не порежьтесь о край!.. Во-вторых, когда вы сумеете ровно стоять на ногах, вы пойдете домой и посвятите много времени отдыху. - "И не будете писать никаких опер на немецком". - А я постараюсь забыть о вашем нелепом визите и о том, что вы мне тут наговорили в горячке, и инцидент будет исчерпан. - Граф на пару секунд картинно прикрыл глаза, словно выискивая что-то в недрах своей памяти, потом резко открыл их и поморгал. - Вот, уже почти забыл.

+2

20

В это трудно было поверить, но даже безупречный, казалось бы, маневр с поддельным раскаянием не принес нужного эффекта. Будь ставка не столь высока, Вольфганг бы уже давно махнул на все рукой. Как назло, в брошенной вскользь дурацкой шутке, от которой Розенберг так смешно перекрестился, скрывалась немалая доля правды - в директоре Бургтеатра действительно проглядывало что-то дьявольское, а именно - отсутствие всякого сострадания и чрезмерное воодушевление от чужих невзгод.

Больше всего Моцарта поразила почему-то именно новость о зяте. Вероятно, дело было в том, что представить Розенберга ведущим жизнь вне театра было почти невозможно. А уж вообразить его человеком семейным и вовсе требовало титанических усилий. Но если допустить, что зять и его несчастный племянник и впрямь существовали, то общение с таким родственничком наверняка свело бы обоих в могилу куда раньше гемофилии.

Вольфганг тоскливо посмотрел на исписанный витиеватыми закорючками лист, зажатый в ненавистной руке. Тоже, конечно, бумажка, но, увы, совсем не та, что требовалась. Было ясно, что слезами и трагическими историями Розенберга не разжалобить. Что же оставалось? Угрозы? Нет, этим он только даст лишний повод вышвырнуть себя из кабинета. Лесть тщеславный директор либо снова пропустит мимо ушей, либо воспримет как должное, ничуть не усомнившись в ее искренности. Уж чего-чего, а самомнения ему точно было не занимать. Последнее действенное оружие - природное очарование Моцарта - на него тоже не действовало. Впрочем, это как раз не было удивительным. Дурной вкус в музыке априори означал дурной вкус во всем.

Совершенно раздавленный этими размышлениями, Вольфганг едва обратил внимание на плохо завуалированный словесный выпад. Не порежьтесь, ага, как же. Да окажись его удачно придуманная байка правдой, Розенберг вряд ли проронил бы и одну слезу - разве что оплакивая безнадежно испорченный ковер. Но что, если…

Ударной волной подкатил триумф - или, скорее, предвкушение триумфа. Такое с ним бывало, когда долго не шла нужная нота, а потом вдруг сам собой и совершенно из неожиданного источника приходил ответ: из стука дождевых капель по крыше, из тихого шипения тонущего в воске фитилька или же из случайно услышанного обрывка фразы.

Но прежде чем идти на крайние меры, стоило дать Розенбергу последний шанс. Не из заботы о душевном равновесии мерзавца, а просто потому, что, несмотря на хорошее предчувствие, Вольфганг не был до конца уверен, что новая тактика сработает. Кроме того, нельзя было не учитывать и возможных неприятных последствий.

- Благодарю, - как можно лучезарнее улыбнулся он. - Вы очень добры.



Однако протягивая руку за листком, который Розенберг уже наверняка устал держать, он в самый последний момент вдруг отдернул пальцы, словно что-то вспомнив.


- Так что насчет той суммы? Надеюсь, я по-прежнему могу рассчитывать на вашу помощь?

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (12-02-2018 04:55:52)

+1

21

- Какой суммы? - удивленно переспросил Розенберг, слегка, но как обычно выразительно вытянув вперед шею и чуть повернув голову. Бумажка с именем врача в это время, не попав в руки к Моцарту, наоборот качнулась в противоположную сторону.
На первый взгляд могло показаться, что граф звучит совершенно искренне. В конце концов, он ведь уже не молодой человек! Память имеет полное право не слушаться его. Особенно когда разговор тянется целую вечность, собеседник переходит с одной темы на другие, совершенно не касающиеся предыдущей, шокирует его седины громкими заявлениями о своем физическом состоянии и всячески старается дезориентировать, чтобы усыпить его бдительность. Однако Розенберга так просто не проведешь! В том числе и потому, что он пока не находится в маразме и прекрасно помнит, с чего проситель начинал тратить впустую его время. Потерянных минут, разумеется, уже не вернуть, так почему бы тонко не указать на идиотизм происходящего? Обратить трагедию с безденежьем и смертельной болезнью - наличие которой еще нужно доказать, - в фарс, как граф Розенберг умеет. "Смотрите, смотрите, Моцарт, вы совсем меня заговорили своими бедами, бесполезными спорами и пустой болтовней, - как бы говорил он, - так, что я даже не могу припомнить, о чем мы с вами вели речь вначале, какая досада".
- А-а-а-а! Вы о то-о-ой сумме, - протянул граф после трех секунд молчаливого недоумения и тоном, словно его только сейчас осенило, о чем Моцарт толкует. Одновременно с этим он плавно встал за столом на цыпочки, в том же вальяжном стиле просунул листок бумаги в карман на камзоле композитора и коротко и аккуратно похлопал сверху, мол, возьмите-возьмите ценный совет, данный из сущей доброты. Поначалу могло показаться, что эта записка - последнее, что композитор сегодня получит от Розенберга. - Прошу прощения, я подумал, что вы и это тоже мне в горячке сказали. - Последовавший за этим короткий саркастический смешок как будто говорил: "Забавно получилось, правда?" - и намекал на абсурдность подобного предположения и на то, что Моцарт совершил безрассудство, безумство и просто-напросто большую глупость, явившись сюда с подобной просьбой. Здоровый человек не придет в храм искусства и не станет просить денег за какой-то воздушный замок! Здоровый человек, Моцарт, чтобы вы знали, берет ношу по себе. Тут вам театр, а не ломбард, и нельзя заложить оперу, которой нет и никогда не появится, если этого не захочет Его Величество.
Граф выпалил бы это сейчас композитору в лицо с превеликим удовольствием, однако нарушить данное ранее слово сейчас, пожалуй, было бы такой же дикостью, как затеянный просителем в бреду спор и его резкие перемены настроения. Нет, Розенберг не даст себя вовлечь в этот сумасшедший дом! По крайней мере, уж точно не в качестве пациента. К тому же, когда Моцарт перестал гордо перечислять достоинства своих опер и раздражать графа неуемной уверенностью в себе, тот вспомнил об еще одной важной вещи, без которой Вольфганг не увидит ни денег, ни батюшки. Надо же, этот выскочка так сильно его остервенил, что чуть не обвел вокруг пальца!
- Раз нет, пишите! - резко и строго подытожил Розенберг, опускаясь на пятки своих туфель и пододвигая к Моцарту чернильницу и чистый лист бумаги. Его растопыренные пальцы решительно ударили по белой глади, а потом оперлись на противоположный край стола, как и другая рука. Глядя на лист так, словно он уже видел накаляканные там небрежным почерком композитора слова, граф начал их диктовать: - "Я, Вольфганг Амадей Моцарт..." - Хотелось добавить что-то вроде "полный болван, имбецил и алчная личность" или "оценивая свои таланты и возможности к сотрудничеству непомерно выше, чем они есть...". Жаль, что эти красочные эпитеты нельзя было зафиксировать в официальном документе. - Дальше дата и место рождения... "Получил от Придворного театра Его Величества Иосифа II денежную сумму в размере десяти дукатов в счет контрактов, которые я могу заключить с театром в будущем". - Эта фраза вырвалась у Розенберга гораздо быстрее, чем начало, и тот иронично поднял взгляд на Моцарта, всем своим видом спрашивая: "Ну-с, успели записать?"

+2

22

Вольфганг молчал, дожидаясь, пока Розенбергу надоест махать проклятой бумажкой и играть словами. Ни то, ни другое нисколько не приближало его к цели. Вдобавок ко всему, этот черт, вероятно, задумал побить Моцарта его же картой, весьма убедительно разыграв внезапный приступ слабоумия.

Когда после долгих прелюдий листок перекочевал-таки к нему в карман, сопровождаемый отеческим похлопыванием, Вольфганг едва удержался от того, чтобы не треснуть Розенберга по руке. Терпеть подобные выходки всегда было для него делом трудным, а в ситуации с директором Бургтеатра и вовсе представлялось невозможным. К тому же теперь не получалось привести в исполнение придуманный им в отчаянии план, а именно – прижать острый конец бумажки к горлу и пообещать выпустить себе кровь прямо здесь, у Розенберга на глазах, если его главная просьба не будет, наконец, удовлетворена.

Но, к его удивлению, прибегать к крайним мерам не пришлось. Обнаружив в поле зрения чернильницу, Вольфганг уставился на нее как утопающий на спасательный круг, а в следующий миг яростно вцепился в перо. Он не сомневался, что сумеет выполнить честолюбивое обещание. В конце концов, сомнения – прерогатива суетливых неврастеников вроде того же Розенберга, но никак не его самого.

Слегка дрожащей рукой, еще не вполне веря в свою удачу, он принялся выводить диктуемые строчки, изо всех сил сдерживая так и лезущую на губы победную ухмылку.

- Успел, успел, – проговорил он, отбрасывая перо и вытирая пот со лба испачканной чернилами рукой. – Хотя диктуете вы, конечно…

Вольфганг замолчал, не желая снова сболтнуть лишнего и пряча накопившееся в ходе унизительного «диктанта» раздражение за фальшиво любезной миной. Левой, незапачканной чернилами рукой, он подвинул исчирканный листок обратно к Розенбергу.

«Пронесло на этот раз. А я ведь знал, что так и будет».

Как всегда, после того как опасность миновала, у него сложилось четкое ощущение, что только так и могло быть, и бояться было совершенно нечего. Музы надежно хранили своего избранника.

– Не знаю, как вас и благодарить, герр Розенберг. Ваша доброта сравнима разве что с вашей же безграничной щедростью. И не волнуйтесь, я покрою вам все расходы. Я напишу вам такую оперу, что все предыдущие в сравнении с ней покажутся детскими играми. Уж по ней-то публика точно будет сходить с ума, помяните мое слово.

Он улыбнулся, не сводя с лица Розенберга сияющего взгляда. Нахлынувшая волна облегчения вернула ему утраченное спокойствие, и теперь Вольфганг чувствовал себя готовым чуть ли не расцеловать этого не самого приятного человека.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (04-05-2018 11:39:19)

0

23

Пока Розенберг смотрел на дрожащее перо в руке композитора, ему невольно вспомнилось, как распинался о Моцарте Штефани или какой-то не менее восторженный имбецил (граф уже запамятовал, кто именно): "Вы бы только видели, как он пишет, как пишет! Перо словно парит над бумагой, быстро, будто силясь поспеть за мыслью, ноты так и сыплются на лист, это волшебство!" Розенберг мысленно ухмыльнулся, глядя на то, с какой яростью Моцарт взялся за дело: "Ой-ой-ой, скажите, пожалуйста. Видели бы его воздыхатели, с каким творческим вдохновением маэстро строчит расписку о получении денег. Едва ли они нашли бы это таким возвышенным, ха! Это вам не оперы из головы записывать, господа!" Видела бы композитора сейчас графиня фон Хаммерсмарк, да!.. Правда, она, скорее всего, расхохоталась бы и попросила своего благоверного дать просителю денег просто так, за творческий гений. И граф пока не решил, как бы поступил в такой щекотливой ситуации.
Пожалуй, выводя на бумаге не ноты оперных партий, а буквы весьма прозаического текста, Моцарт проявил даже большее усердие, очевидно, окрыленный тем, что это приближает его наконец к цели визита. Правда, маэстро перестарался. Розенберг чуть было не прыснул от смеха, когда Вольфганг пододвинул к нему лист, словно нерадивый школьник, желающий поскорее разделаться с уроками и побежать на улицу гонять голубей. У графа проскользнула мысль, что именно этим Моцарт и занимается во время, свободное от записывания слишком-много-нотных мелодий из глубин своего воображения, вместо тяжелого, скрупулезного труда, который, возможно, смог бы дать Розенбергу хоть какой-то повод для уважения. Однако Вольфганг находил другие способы вновь удивить его, например своим простодушием. Дамы в музыкальных гостиных, несомненно, нашли бы эту черту очаровательной, сами не имея семи пядей во лбу, а директор Бургтеатра кашлянул в кулак, успешно маскируя слишком уж коварный смешок.
- Погодите-погодите вы со своей оперой, Моцарт, - округлив глаза, снисходительно проговорил Розенберг, предвкушая разочарование на лице собеседника, когда он скажет, что - увы и ах! - ничего еще не кончено. Ну неужели Вольфганг думал, будто здесь нет никакого подвоха? Вот глупенький, несчастный композиторишка! Даже маэстро Сальери, наверно, сдержанно улыбнется в бороду, когда граф расскажет ему об этом маленьком недоразумении. - Пишите дальше, если не устали. С новой строки-с.
По тону Розенберга было понятно, что скажись Моцарт сейчас больным и уставшим, это не поможет ему заслужить послабление и получить ссуду за прошлые - а точнее, один прошлый - подвиги и красивые глаза. Все равно нужно будет завершить задуманную директором театра формулировку:
- "...В случае, - голос графа зазвучал не только громче, означая, что тот снова диктует, но и победно, - если в течение полугода, запятая, до двадцать четвертого февраля тысяча семьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова, запятая, между мной и Придворным театром Его Величества Иосифа II не будет заключено ни одного контракта, я обязуюсь возвратить полученную мной сумму в полном объеме в срок десяти дней", - продекламировал Розенберг с выражением, чувством и расстановкой, приподняв подбородок и глядя куда-то поверх головы Моцарта. Записывать за ним этот фрагмент расписки наверняка было легче из-за эффектных пауз, придававших словам графа вес. Еще бы, это же была его любимая часть! - Дата, подпись внизу, - небрежно оборвал Розенберг свою красивую речь, опустив взгляд обратно на лист, и с прежней снисходительностью добавил, как будто подводя итог поставленному условию: - Вижу, что сражаться с вашим, вне всякого сомнения, серьезным недугом вам помогает ваш неисчерпаемый оптимизм.
"Если не назвать это слабоумием вкупе с отвагой. Эгоцентричностью и самонадеянностью. Вызовом самому Господу, который может и посмеяться, узнав о его планах. Будь этот Моцарт неладен!" Раздражение у Розенберга уже вызывал не столько тот факт, что Моцарт осмелился просить у него денежные средства, сколько твердая уверенность Вольфганга, что его произведение непременно увидит свет на подмостках Бугтеатра. А кто это решает? Розенберг! Его Величество! Господь Бог, в конце концов, потому что лишь ему одному известно, как обстоятельства сложатся за эти шесть месяцев! Моцарт что, считает себя выше этой троицы? Да кем, кем он себя в очередной раз возомнил?! "Слышал, что некоторые меценаты дают ему заказы лишь по дружбе, - вспомнил граф еще немного светских слухов. - Так вот, ни я, ни император, ни, надеюсь, Боженька не друзья вам, Моцарт. И наше расположение предстоит заслужить. Смирением и пиететом, да! Но сомнительно, что такому выскочке, как вы, вообще знакомы такие слова".
- Сделка происходит между двумя участниками только тогда, когда покупатель согласен приобрести товар и этот товар существует. Как только у нас будет вакантное место в репертуаре, а у вас - что нам предложить, тогда и сочтемся, - пояснил Розенберг, оставаясь терпеливым лишь внешне, а внутри то злясь на то, что Моцарт считает себя заслуживающим его щедрости, то ликуя от продуманности своего вполне разумного хода. В самом деле, не родит же Моцарт на свет свою нетленную оперу сию же минуту?

+2

24

Если слова Розенберга и не были для бедного композитора чем-то вроде грома среди ясного неба, то, несомненно, произвели схожий эффект, потому что перо замерло у него в руках, а сам Моцарт с самым что ни на есть искренним негодованием воззрился на своего мучителя. Еще немного, и на драгоценную бумагу упала бы жирная клякса, перечеркнув все его старания. Он уже понял, как глубоко заблуждался все это время, полагая, что ему удалось обвести вокруг пальца этого злого гения закулисья.

«Помилуйте, сударь, в своем ли вы уме?!» – хотелось воскликнуть Моцарту, но Розенберг настолько увлекся диктовкой, что прервать его не представлялось возможным. Вдобавок, он вдруг растерял все свое прежнее замешательство и приобрел вид человека, полностью находящегося в своей стихии – что ни говори, это был дурной знак.

В общем-то, выставленное условие Моцарта не пугало. Так уж вышло, что подобные договоры, не касающиеся его сиюминутного положения и относящиеся к туманному будущему, до той поры оставались для него всего лишь неодушевленными закорючками на бумаге. Куда больше ранило недоверие, выказываемое в столь неприкрытой форме, что становилось очевидно, что ни Розенберг, ни прочие, подобные ему (каких, впрочем, по милости господней было не так уж много), ни в грош не ставили ни его самого, ни все его прежние достижения.

Но все же он не мог позволить уязвленной гордости снова вклиниться между ним и его целью. В этой далеко не всегда справедливой жизни рано или поздно приходится идти на жертвы, и раз уж вышло, что нужно непременно положить что-то на алтарь, то пускай лучше это будет его самолюбие, чем последний шанс примирить двух самых дорогих ему существ.

Поэтому Моцарт стиснул зубы, покрепче перехватил перо и покорно записал все слово в слово, стараясь абстрагироваться от содержания и отдать должное изящности формы – этой блестящей обертке, которой Розенберг вздумал обернуть предназначенную ему горькую пилюлю.

- А вот вам, как я погляжу, как раз не хватает оптимизма, герр Розенберг, - он все же не удержался от колкости, ставя под унизительной распиской свою размашистую подпись. – Иначе вам бы и в голову не пришло предъявлять мне подобные условия. Спорю на вашу трость, что за эти полгода я запросто напишу вам не одну, а целых две гениальных оперы. И уж, конечно, они без труда покроют столь любезно одолженную вами сумму.

Моцарт отложил перо и встал, на секунду забыв про необходимость изображать человека, всего несколько минут назад практически находящегося при смерти. Чувство ущемленного достоинства побуждало его попробовать хоть как-то отыграться, и теперь мозг с лихорадочной изворотливостью искал пути это осуществить.

- Благодарю вас за то, что уделили мне время, - сказал он, отвешивая Розенбергу преувеличенно низкий поклон и бросая на него дерзкий взгляд из-под всклокоченных волос. – Мы, несомненно, еще сочтемся, и вероятнее всего, скорее, чем вы думаете.

«А теперь давай мои денежки, сукин ты сын, и ноги моей здесь больше не будет» - прибавил он про себя, выпрямляясь и растягивая губы в любезной улыбке.

+1

25

Чем больше колкостей граф Розенберг слышал от Моцарта в свой адрес, тем яснее видел, какой глупой оплошности избежал. Только представьте, этому грубияну почти удалось вывести его из себя так сильно (директор Бургтеатра, без преувеличения, сказал бы "довести до ручки"), что он чуть было не одолжил деньги просто так, на устной договоренности, только бы от него избавиться! Сейчас впору было схватиться за сердце и вздохнуть с облегчением, но граф хранил задорный вид уверенного в себе культурного деятеля. "Не дождетесь, не дождетесь, Моцарт. Считайте, что все так и было спланировано". Теперь, после этих странных даже для Вольфганга смен настроения и внезапного объявления о неизлечимой болезни, Розенберг только укрепился во мнении, что платить ему без расписки не следовало. Его выработанное с годами чутье и опыт подковерных игр подсказывали, что где-то таится обман, а значит, и в вопросе "я-напишу-вам-оперу-вот-увидите" Моцарту верить нельзя. Вдруг он вообще намерен потом забыть об уговоре, заявить, что никаких денег ему в канцелярии не выдавали и не исключать их из суммы своего будущего гонорара, гори тот синим пламенем?! Или действительно забудет, потому что весь такая хаотичная и возвышенная творческая натура? Тьфу! Разгильдяйство!
С такими мыслями Розенберг поспешил аккуратно пододвинуть исписанный Моцартом лист к себе, прижимая к столу лишь двумя пальцами за полосу чистой бумаги сверху, и присыпать еще не высохшие строки песком. В этих жестах не проглядывала так часто свойственная графу суетливость, однако поскорее убрать документ, защищающий казенные финансы, ему очень хотелось, как будто, по-клоунски раскланиваясь, Моцарт мог ударить головой в край стола и поставить на расписке кляксу или даже разбить лоб и заляпать все кровью. "А это уже опасно для жизни в вашей ситуации, - красноречиво посмотрел Розенберг на Вольфганга, берясь за перо. - Слишком стараетесь паясничать, Моцарт. Ей-богу, расшибетесь".
- Излишне радужный оптимизм и доверчивость губительны в вопросах, касающихся финансов и тем более - моей трости! - Голос Розенберга взлетел к концу фразы, и он укоризненно покачал головой, слегка цокнув языком, а затем бодро макнул перо в чернила. Чувствуя себя чуть менее ущемленным, чем когда он выводил этот текст в прошлый раз, граф продублировал поручение в канцелярию, с деловым видом сверил сумму с распиской и помахал листом со своей писаниной в воздухе, то ли просушивая таким образом строки, то ли предлагая Моцарту взять бумагу. - Я бы на вашем месте воздержался от заключения абсурдных, да-да, совершенно абсурдных пари, а то кто-нибудь, упаси вас Бог, может сказать, что вы дерзите, - чеканя слова, добавил Розенберг, демонстративно и специально не слишком убедительно делая вид, будто он-де не говорит таких вещей, но определенно думает - это было написано у него на лбу и проблескивало в стеклах пенсне. Мыслимое ли дело сверлить таким взглядом того, кто проявил к тебе щедрость? А весьма двусмысленно обещать свести с ним счеты? Да это же самая настоящая угроза! Наглость какая!
Граф с трудом удержался от удовлетворенного вздоха, мысленно любуясь изяществом своей шпильки и жалея, что нет ни маэстро Сальери, ни графини фон Хаммерсмарк, чтобы это изящество засвидетельствовать. Да и насчет последней Розенберг сильно сомневался, что Фрида одобрит его сарказм, обращенный к ее ныне любимому автору, благослови ее Господь за тонкий слух. И перед кем только он красуется? Нет уж, довольно! Этот разговор и так почти дошел до той точки бреда, когда, вспоминая его, Розенберг будет сомневаться, а не привиделось ли ему все это во сне, какие бывают, когда переешь на ночь перебродившего варенья. Хватит, хватит, пора отогнать эту галлюцинацию, пока он окончательно не решил, что не сошел с ума.
- Однако вам, должно быть, надоели мои, - "мудрые", - советы. - Граф вежливо улыбнулся, мол, наскучило вам, Моцарт, слушать разглагольствования старика, однако эта вежливость и скромность была такой же наигранной, как и гротескный поклон композитора, и тон последней фразы прозвучал лишь немногим лучше, чем "Пссст, проваливайте!" - До свидания! - Воскресшее поручение о выдаче денег повернулось к Моцарту верхним краем листа, едва не воткнувшись ему в грудь.

+2

26

Розенберг так и светился торжеством. Свет этот неприятно бил в глаза, от него хотелось заслониться рукой, а лучше и вовсе отвернуться, чтобы не быть свидетелем столь малоприятного зрелища. И только вернувшаяся суетливость движений и преувеличенные, словно на сцене, интонации немного взбодрили приунывшего было Вольфганга.

- Где же тут дерзость? - спросил он, совершенно по-идиотски хлопая глазами. - И в мыслях не было! Смею вас заверить, что питаю самое глубочайшее уважение к вам и в особенности к вашей несравненной трости!

“Спит он с ней, что ли? Ишь как завелся, старый развратник”

Отогнав неуместную ухмылку, Моцарт выхватил бумажку из наманикюренных когтей и проворно запихал ее в карман, аккурат по соседству с координатами ранее отрекомендованного докторишки. Свободен, наконец-то свободен! Достаточно он лицезрел эту физиономию, казалось, целиком состоявшую из приподнятых бровей и кругляшков дурацкого пенсне. И почему мир устроен так, что все по-настоящему важные вопросы должны решаться через кого-то вроде Розенберга?

Как же он устал от них. Если бы только верхами не правили закостенелые, лишенные не только элементарного вкуса, но, что самое страшное, дара мечтать, консерваторы! Однако своего он все-таки добился, а остальное, если подумать, было не так уж и важно.

- Ваша правда, я что-то подзадержался. До свидания, герр Розенберг, до свидания, - пропел Вольфганг, растягивая на слоги это чудесное, все завершающее слово. - И, ради бога, простите, что отнял столько вашего времени. Никогда не забуду вашей поистине ангельской щедрости.

Напоследок еще раз поклонившись, он распахнул дверь каблуком и оказался в коридоре.

Сердце колотилось - от нервов, от пережитого унижения, но не в последнюю очередь и от радости. Впереди была долгожданная встреча с отцом, при мыслях о которой у него внутри все переворачивалось.

“Надо скорее предупредить Констанцу” - подумал он и тут же, одернув себя, добавил: “но вначале разобраться с делами”.

Не пристало все бросать, поддавшись порыву, точно несмышленый мальчишка, коим его считали здесь чуть ли не поголовно все. Но кому какое дело? Скоро он напишет оперу, которая прогремит на всю Вену, и тогда ни один Розенберг больше не встанет у него на пути.

+1

27

Наконец-то они сошлись во мнениях, вы только подумайте! Однако при этом Моцарт умудрялся предпринимать жалкие попытки перещеголять Розенберга в одном из его выдающихся талантов - произносить фразы, которые на самом деле означают совершенно противоположное. "Дерзость? Как вы догадались? Смею вас заверить, что питаю самое глубочайшее презрение к вам и в особенности к вашей проклятой трости". "Как хорошо, что я отнял столько вашего времени". "Никогда не забуду вашего поистине дьявольского скупердяйства", - услышал граф между слов и между слогов издевательского "до сви-да-ни-я". Он сварливо побарабанил пальцами по столешнице, глядя на ужимки и картинные поклоны зальцбургского выскочки и один только Господь Бог знал, каких усилий ему стоило подняться из-за стола, чтобы крайне сдержанно поклониться в ответ, словно у Розенберга болела спина и он не смог бы даже встать без помощи вышеупомянутой трости. И не стукнуть этой самой тростью об пол и не заорать "Надоел!!!"
Хотя, впрочем, кто бы узнал об этой мини-истерике, кроме секретаря за дверью? А тот, во-первых, до смерти боялся своего работодателя, как и должно хорошему клерку, а во-вторых, как Розенбергу иногда казалось, неделями не мыл уши. Не мог секретарь подтвердить и слезливые утверждения Моцарта о гемофилии, чтоб его там в бухгалтерии наподдали по пальцам бумагой, да поострее! Смакуя эту мысль, граф нисколько не терзался угрызениями совести, потому что, с очень большой вероятностью, композитор бессовестно наврал ему, пытаясь разжалобить. Как увлекательно и приятно было бы вывести его на чистую воду, чтобы все, все, кто пищит от восторга при звуках его музыки (и будущая графиня Орсини-Розенберг в их числе), узнали, что вскруживший им голову молодой гений - просто подлый мошенник! Разумеется, директор предпочел бы проверить и доказать это, не самостоятельно втыкая в Моцарта зубочистки и рискуя запачкать руки, да и приличный костюм, однако понимал, что в принципе любой хитроумный план, направленный на то, чтобы пустить Вольфгангу кровь, не имеет не малейшего смысла. Его заявление было сделано без свидетелей, и если Розенберг припомнит Моцарту сегодняшний разговор, тот наверняка сделает вот именно такие же идиотские круглые глаза и заявит, что он-де совершенно здоров, ничего такого не говорил, но благодарит покорнейше его сиятельство за заботу. И попробуй опровергни. А Розенберг еще, чего доброго, начнет возмущаться, обвинять, да при честном народе... Так и до дуэли недалеко. Ловко, ловко подлец все обставил... бы, сделай граф пожертвование серьезно больному, а не выдай обычный долг под расписку. Розерберг плавно и бережно покачал листком в воздухе, опять словно дразня. В душе он очень надеялся - и эта надежда вызывала коварно-снисходительную улыбку на его выбеленной физиономии, - что за секунду до того, как Моцарт толкнул пяткой дверь, он успел и увидеть этот жест, и услышать фирменное и шутливое "Псст! Псст!", которым граф его сопроводил. Этот тихий возглас не оставлял никакого шанса решить, будто Розенберг машет посетителю на прощание, а не отгоняет его, как муху, его же писаниной, как бы напоминая: "Во-от, смотрите, что у меня есть, помните, помните уговор? И вообще, я и передумать могу!"
Снова опустившись на стул и со смесью неудовольствия и облегчения посмотрев на часы, Розенберг задумался. Почему бы и нет? Какая была бы хохма сейчас отправить посыльного к бухгалтерам и велеть им ничего Моцарту не выдавать! А что? Он шустрый, обгонит Моцарта и добежит вовремя. Усмехнувшись этой мысли, граф позвонил в колокольчик, но оглядев возникшего на пороге секретаря, изрек:
- Принеси-ка, голубчик, чаю.
Одного визита Моцарта на сегодня было достаточно.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » La vie est injuste, mais ça dépend pour qui