Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » La vie est injuste, mais ça dépend pour qui


La vie est injuste, mais ça dépend pour qui

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://s6.uploads.ru/ZlfCo.png
Лучший эпизод сезона: основная игра, лето 2016

● Название эпизода: La vie est injuste, mais ça dépend pour qui | Жизнь несправедлива, но это смотря для кого.
● Место и время действия: 23 сентября 1782 года, Бургтеатр.
● Участники: Wolfgang Amadeus Mozart, Franz Rosenberg
● Синопсис: Спустя немного времени после свадьбы с Констанцей Моцарт приходит к Розенбергу попросить аванс в счет будущих гонораров за оперы, которые ему еще предстоит поставить. Граф же совершенно иного мнения о будущем композитора в своем театре.

0

2

После свадьбы Моцарт, как и полагается любому счастливому молодожёну, пребывал в состоянии лёгкой эйфории. Подобное состояние напрочь лишало способности думать о земных вещах. Тем не менее, вспомнить о весьма прозаичных вещах заставила переписка с отцом. Моцарты договорились о том что вскоре приедут в Зальцбург. Амадей очень хотел чтобы папа увидел Констанцию и изменил своё мнение о молодой девушке.

"Все так и будет, как только мы приедем..." - был уверен Моцарт.

Именно поэтому он решительно стал готовится к поездке. Сообщил отцу о своих намерениях, договорился о перерыве с учениками. Оставалось самое сложное - попросить у графа денег на поездку, в счёт своих будущих гонораров за оперы. Пожалуй, заключительный шаг - беседа с Орсини-Розенбергом, самая сложная штука. Может быть от этого Вольфганг всё откладывал это напоследок. Но вот в ближе к концу сентября настало то время когда просто необходимо встретится с графом...

Что поделаешь? Моцарт, предполагая какой разговор ему предстоит, договорился о времени и без опозданий явился в кабинет графа в Бургтеатре. Никак не отпускало предчувствие что закончится разговор плохо для Моцарта. Плохой исход означает отказ давать денег, а без денег сложно совершить поездку.

Несколько раз Амадей менял своё решение, но снова и снова мысленно возвращался к тому что никак не выйдет миновать кабинет Розенберга. Сейчас, стоя у кабинета, он был готов несколько часов к ряду слушать бездарную игру на любом музыкальном инструменте или фальшивое пение, но внутренний голос настаивал на том чтобы хотя бы попытаться попросить  будущий гонорар. И нет ничего сильней и настойчивей этого внутреннего голоса!

Моцарт вздохнул и постучался, выжидая когда граф его пригласит.

0

3

Отличная погода ласкала взор в незанавешенные окна и манила графа Розенберга выехать в загородный парк и наблюдать, как его будущая супруга, то и дело элегантно поправляя на голове вычурную шляпку, пишет с натуры окружающие ее яркие осенние краски, - а не нарезать в театре круги по делам и репетициям. Комфортабельный кабинет казался ему нынче душным и, к несчастью для простых работников Придворного театра, это побуждало его больше времени проводить, наблюдая за тем, хорошо ли они трудятся. Надо ли говорить, что деятельность директора при этом выражалась в острой критике и пространных объяснениях того, как надо. Ведь кто знает лучше, как демонтировать декорации, если не руководитель сей сцены, который едва достает до плеча ее доблестных работников?..
В общем, вместо чудесных природных пейзажей за окном кареты Розенберг наслаждался сменой нарисованного фона на сцене, когда ему доложили, что в приемной его ожидает Вольфганг Моцарт. Черты лица директора театра тотчас же презрительно заострились – не только потому  что ученик зальцбургского композитора победил ученика маэстро Антонио Сальери в том злополучном состязании, не только потому что Моцарт активно продвигал оперу на немецком с помощью своего последнего творения прямо у Розенберга под носом, но еще и потому что имя его было связано у графа с недавним неприятным личным случаем. Недавно они с графиней фон Хаммерсмарк затронули тему «Похищения из сераля», и предвзятость, с которой Розенберг относился к музыке Моцарта, натолкнулся на искреннее непонимание и восхищение Фриды его талантом. Его прямолинейная возлюбленная не постеснялась обвинить графа, обладающего идеальным слухом, в глухоте, и тогда они невсерьез, но неприятно и даже обидно повздорили. Граф дулся на свою суженую до сих пор, и это была еще одна причина, по которой они не могли бы провести этот замечательный день вместе. Гордость по-прежнему не позволяла ему открыто признаться в том, что да-да, он считает увертюру «Похищения из сераля» божественной. И виноват в этом, равно как в разногласиях Розенберга с Фридой на этот счет, конечно, не кто иной, как Моцарт, с его свойственным гениям зазнайством и непочтительностью.
«Какой же наглостью он сейчас собрался меня удивить?» - думал директор Бургтеатра, резвым, но деловым шагом приближаясь к своему кабинету.
- А-а-а-а, Моцарт! Добрый день! – поприветствовал он композитора, нацепив на себя вид лихой и энергичный. Признаться, Розенберг был удивлен тому, что Моцарт пожаловал к нему, когда опера уже «Похищение из сераля» покинула сцену Придворного театра, наверно, не меньше, чем Вольфганг – тем, что директор внезапно не появился из кабинета, а подошел  снаружи. Граф старался не общаться с Моцартом без большой необходимости или желания указать ему на его место. Сейчас у него не было ни того, ни другого, однако приличия не позволяли просто выгнать посетителя. – Проходите, прошу! – Дверь, украшенная лепным растительным орнаментом, отворилась, пропуская их обоих вперед, а Розенберг тем временем с язвительной вежливостью продолжал: – Признаться, не ожидал, не ожидал вашего визита. Теперь, когда опера «Похищение из сераля» уже завершила свое триумфальное шествие на подмостках нашего театра, чем я вам могу быть полезен?

+1

4

Моцарт прекрасно помнил как граф не нашёл ничего умнее как обвинить его оперу "Похищение из Сераля" в излишке нот. Тогда он был очень возмущён и явно перешёл все рамки приличия при разговоре с главой Бургтеатра, конечно, папа, ведь учил его совсем иному... Но тем не менее, премьера оперы состоялась, и время показало что граф напрасно старался найти всякие изъяны в его творении. Оно было великолепно и безупречно! И, стоит заметить, не один Моцарт так считал.

В общем, сейчас, конечно композитор пришёл не за этим. Но его так и тянуло припомнить то самое замечание: "Слишком много нот!" А также добавить немного об успехе его оперы.... Но отец его учил совсем другому, да и потом, он ведь пришёл попросить немного денег для поездки на Родину, также нужно поставить самого графа в известность, ведь Амадей же уже договорился со всеми учениками и был готов навестить папу в Зальцбурге.

"Только кажется мне что будь воля графа, он бы не видел меня ещё долго..." - подумал Моцарт, проходя в кабинет Розенберга.

Как обычно, Вольфганг не стал дожидаться приглашения присесть, тем более ждать подобного от графа, по меньшей мере, неразумно. Композитор расположился в одном из стоящих вблизи стола кресел, в тоже время размышляя с чего начать. Он понимал, что если посмотреть на его просьбы со стороны графа то его предупреждение об отъезде, разумеется, очень хорошая новость. А вот просьба одолжить немного денег в счёт будущих гонораров? Кто знает что ответит Розенберг? Ведь тут можно и позлорадствовать, ибо если бы у Моцарта был бы кто другой чтобы одолжить денег, то его бы сейчас не было в этом кабинете.

- В октябре я бы хотел съездить в Зальцбург, - Моцарт решил говорить только о деле, чтобы ненароком не наговорить чего-то плохого или припомнить то самое "слишком много нот!". - Так что какое-то время меня не будет в Вене... Я, надеюсь, вы не против?

Вольфганг замолчал, прикидывая стоит ли прямо сейчас говорить о деньгах.

"Папа учил...." - подумал он. - "Да, чёрт возьми, папа учил, но лучше если я скажу всё сразу и прямо сейчас чтобы поскорей закончить со всем этим!"

Нетерпеливая натура Моцарта не смогла молчать и он выпалил уже совершенно другим голосом и с другой интонацией:
- А ещё я хотел бы попросить у вас немного денег на поездку в счёт моих гонораров за будущие оперы...

О да, он не сомневался что оперы ещё будут! И более того, они будут не менее успешными чем "Похищение из Сераля!"

+1

5

Пожалуй, никого в Вене Розенберг не называл мысленно и за глаза наглецом так часто, как Моцарта. Их первая встреча оставила у него такое впечатление о композиторе надолго и прочно, так, что Вольфгангу теперь даже не нужно было давать повод, чтобы навлечь на себя недовольство директора Бургтеатра. Тот же мог надумать себе этих поводов столько, что если бы при появлении каждого Моцарт писал по ноте своей массивной и витиеватой музыки, получилась бы целая опера в двух актах. И когда Розенберг зашел за противоположную двери сторону письменного стола, достал из кармана жилета пенсне, которое всегда помогало ему сделать взгляд еще более строгим и колючим, нацепил его на нос и, слегка приподняв подбородок, обернулся к посетителю, к этой опере добавилась целая ария под названием «Вот нахал, нахал, наха-а-а-а-а-а-л, та-дам!». Не увидев Моцарта там, где ожидал, - стоящим напротив, - Розенберг был вынужден опустить взгляд и застал его в кресле, куда, если он правильно помнил, граф композитора садиться еще не приглашал. «Как у себя дома! Тьфу!» – подумал директор театра раздраженно и, издав немного удивленное и заносчивое «Хм!», легонько, но резко отклонился назад, как будто перед ним положили паука.
- Я? Против? – переспросил он, округлив глаза и стараясь выглядеть обескураженным. Даже во время работы над «Похищением из сераля» Розенберг не чувствовал себя начальником Моцарта в той мере, чтобы считать естественным то, что композитор чуть ли не спрашивает у него разрешения, а сейчас и подавно. Неужели этот выскочка пытается манипулировать им и заставить графа упрашивать его остаться, хитро воспользовавшись его стремлением делать все Моцарту наперекор? Да не бывать этому! – Боже правый, Моцарт, вы свободный человек, и ничто вас здесь не связывает, - «да-да, новых прожектов в ближайшее время не предвидится, так и знайте!» - Езжайте на здоровье, не сомневайтесь! – Словно подкрепляя свои слова, граф энергично замахал рукой на дверь. Его ответ мог звучать доброжелательно, однако в случае с Розенбергом было бы в высшей мере наивно верить в то, что ему есть дело до планов композитора, наделавшего шуму в музыкальных кругах. – Вот увидите, никто, никто не возьмется мешать вашей поездке.
Именно так, плакать не будем, маэстро Моцарт, и пока вы разъезжаете по провинциям, столичная публика вас забудет, как уже начинает забывать о сумбурном состязании двух преподавателей музыки. «Сальери был бы доволен», - подумал Розенберг, чинно поправляя пенсне на носу и пряча при этом за основанием ладони мечтательную улыбку. Октябрь обещал быть на редкость удачным. Кто знает, вдруг придворный композитор окажется прав, и в конце концов, после отъезда Моцарта на малую Родину, все действительно встанет на свои места? Вот только тот решил сообщить директору Бургтеатра эту приятную новость явно не для того, чтобы его порадовать, и не прошло и полминуты, как граф в этом убедился. Опера «Моцарт – наглец!» продолжала звучать у него в голове, и в ней было непомерно много нот.
- Какие оперы? – На этот раз удивление имитировать не пришлось, как и некоторое возмущение тем, что зальцбургское дарование бежит вперед экипажа. – Разве у нас были с вами договоренности касательно ближайших постановок? Что-то не припомню, не припомню-с. – Пальцы Розенберга сыграли пассаж в такт словам на костяшках другой кисти, лежавшей на набалдашнике трости, выражая его безграничную уверенность в себе.

+1

6

Парадоксально, но граф Розенберг хотя и был достаточно вежлив, быстро разозлил Моцарта. Вернее, слова директора Бургтеатра возмутили настолько, что тот  быстро вспыхнул, как спичка. Разрешение ехать в родной город для Амадея звучало так словно граф готов его выставить за порог сиюминутно.

Зальцбуржец посмотрел на графа и его воображение живо нарисовало сцену, в которой Розенберг празднует отъезд Вольфганга на широкую ногу: изобилие еды, гостей и всё только из-за того что в этот прекрасный день Амадей преподнёс вот такой сюрприз – добровольно решил на время покинуть театр.

Сцена была настолько живой, что Амадей действительно поверил в это. Ему пришлось зажмурится и помотать головой, чтобы отогнать образы что создало воображение в порыве негодования. Всё же он не смог остаться равнодушным к словам директора Бургтеатра поэтому «быть вежливым и относится с почтением», как учил папа, не вышло.

- А припоминаете ли вы успех «Похищения из Сераля»? – заговорил композитор, передразнивая интонацию графа, при этом его пальцы также сыграли не менее виртуозный пассаж на костяшках другой руки. – Театр, несмотря на жару, был набит до отказа… Публика сходит с ума по этой опере!

Моцарта уже было сложно остановить, ибо в доказательство своих слов он заговорил о самой опере.

- Гнев Осмина в опере достигает комического эффекта благодаря, кстати, звучащей турецкой музыке. В его арии я выделил красивые глубокие тоны баса. Ария «Клянусь бородой пророка» имеет, правда, тот же темп, но более мелкие длительности, и поскольку его гнев все возрастает, я подумал, что в конце арии следует дать Allegro assai в другом размере ради большего эффекта… А припоминаете ли вы, что представляет собой ария Бельмонта в ля мажоре  «О, как робко, о, как страстно»??! Скрипки в октаву передают биение сердца! Это любимая ария всех, кто ее слышал, и моя тоже... В crescendo звучат страх, сомнения, тревога, но слышатся также шепот, вздохи, передаваемые первыми скрипками с сурдинами и флейтой в унисон... А финал первого действия? Интродукция очень короткая, и, поскольку текст это позволял, я написал ее довольно хорошо для трех голосов; затем начинается мажор pianissimo, это должно идти очень быстро; заключительная часть очень шумная, и в ней есть все, что надо для завершения первого действия: чем больше шума, тем лучше — разгоряченная публика громче аплодирует. Увертюра очень короткая, в ней все время чередуются forte и piano: когда forte, всегда звучит турецкая музыка, бесконечно модулирует, и думаю, что здесь не уснет даже тот, кто не спал всю ночь! И это только одна моя опера, герр Розенберг, в Бургтеатре… У вас есть сомнения что последующие будут хуже?

«Конечно… Конечно, граф полон сомнений! Вот если бы оперу написал Сальери…» - мысленно негодовал композитор.

+1

7

Как же сложно сейчас было не кивнуть впечатлительному человеку, вращающемуся в тонком и воздушном мире театрального и музыкального искусства, обладающему отменным вкусом разборчивого театрала и отличающемуся утонченной и чувствительной душевной организацией! Тому, кто нашел в многослойной музыке «Похищения из сераля» много приятных и завораживающих моментов, трудно было не согласиться с вдохновенным монологом Моцарта. Но сколько различных оттенков проступало в творчестве композитора, столькими пестрили и мнения окружающих о его неоднозначной личности. И Розенберг, при всем том, что его чуткий слух сумел подметить, не был бы Розенбергом, если бы вот так, из простой восторженности, закрыл глаза на солидную ложку дегтя, которой хватило, чтобы облить Вольфганга в его глазах с ног до головы. Взять, к примеру, тот оскорбительный напор, с которым Моцарт стремился пробиться в Бургтеатр при первой встрече с графом. Или – еще того хуже - вызывающее, несносное поведение композитора на репетиции. Кроме того, директор театра ни на секунду не забывал, что из-за нашумевшей оперы этого выскочки он впал в немилость у своей любушки, и это решительно снижало Моцарту очки, а в его пламенной речи выводило на первый план вовсе не достоинства «Похищения из сераля», а ноты самовлюбленности, резавшие Розенбергу ухо и самолюбие подобно раздражающим звукам расстроенной скрипки.
Прямой взгляд сквозь стекла пенсне а-ля "Да что вы говорите, я вас умоляю", с которым граф слушал посетителя, красноречиво свидетельствовал о том, что, распинаясь о великолепии своей недавней работы, тот тем не менее не заставил чувства Розенберга перемениться по отношению к себе. Ни кивков, ни поддакиваний за это время также не последовало.
- Сходит с ума? - переспросил граф со смесью удивления и неодобрения. Да как Моцарт смеет говорить за всю публику?! Ведь не может быть, чтобы его сложная и неясная музыка очаровала абсолютно всех, всех! Однако меж тем композитор подобрал очень верное выражение - иначе как сумасшествием ажиотаж бомонда вокруг новой оперы и новой темы для разговоров в виде его персоны Розенберг бы и сам не назвал. Или нездоровой истерией - пожалуй, так даже лучше. Пресыщенный зритель кинулся на новинку как стайка голодных диванных собачек на не слишком лакомую косточку, какое "фу!", какое "фи!", а Моцарт и рад, считая, что это все потому что он такой гениальный и исключительный. Ну и возомнил же он о себе! Графу Розенбергу так хотелось выбить его из этой самоуверенности, что от возмущения у него потело пенсне. - На вашем месте я бы не судил об успехе "Похищения из сераля" столь однозначно. - Он энергично погрозил пальцем и мысленно добавил: "Особенно в моем присутствии". - "Сходит с ума", маэстро Моцарт, - это громко сказано, экскюзе-муа! А помните ли вы, как несколько человек на втором или третьем спектакле громко освистали, да-да, освистали вашу работу? Я помню, я и сам там был и лично видел!
Еще бы Розенберг не помнил! Он сам же и подговорил этих свистунов, которые были его приятелями, причем сделал это настолько тонко, что сейчас едва ли кто-то мог найти концы, выяснить, кто за всем этим стоит, и доказать его причастность. И не только его - ведь изначально стояло за этим уверенно брошенное Антонио Сальери «Действуйте, mon ami», только вот самоуверенный автор музыки к «Похищению из сераля» об этом не знал.

+1

8

Моцарт мог восторженно рассказывать о своей опере часами и только воспитание, а также желание получить небольшой аванс от Розенберга, а не замучать его разговорами, пока тот не выдержит и не выставит композитора из своего кабинета, заставило сделать небольшую паузу чтобы выслушать ответ графа.

Ничего нового Амадей не услышал. Они были как две основные темы в двухголосной полифонии Баха, звучащие настолько контрастно что поначалу кажется что было ошибкой использовать их в одном произведении, но позже... В общем, зальцбуржцу нужны были деньги и отступать было некуда – без них поездки не получится, да и просить больше не у кого. Таким образом, Вольфганг поудобнее устроился на стуле с твёрдым намерением выйти отсюда только с нужной суммой.

- Да, сходит с ума. – Твёрдо ответил Моцарт на возмущение Розенберга. – Зачем отвергать очевидное? В зале не было свободных мест, после каждой арии звучали несмолкаемые аплодисменты, впрочем вы и так прекрасно это знаете...

Но тут Франц Розенберг напомнил ему о нескольких человек, освиставших «Похищение из Сераля». Тогда такое поведение нескольких невежд сильно расстроило  композитора, ведь это была его первая опера, получившая известность и поставленная с таким размахом! Он принял это слишком близко к серду, но со временем, на почве всеобщего восторга, осуждение нескольких человек как-то подзабылось. Разумеется, стоило вспомнить это снова, волна возмущения, негодования и прочих переживаний возвращалась вновь. Несколько минут Моцарт молча сидел поджав губы, не зная что ответить. Впрочем, ответ пришёл сам-собой, стоило ему вспомнить начало августа.

- Но оперу одобрил сам Глюк! – восторженно воскликнул Вольфганг. – И ещё...

Композитор хитро улыбнулся, пристально посмотрев на графа Розенберга, чьё лицо не выражало ничего кроме скуки.

- Сколько флоринов* принесло «Похищение из Сераля» за два дня выступлений? – точную цифру Моцарт не знал, но был уверен что много – ну чем не прямое доказательства успеха оперы, если слова о звучании так и остались неуслышанными?

*

Надеюсь, ошибки тут нет, согласно Википедии в Вене в то время были флорины.

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (22-12-2016 17:50:14)

+1

9

«Очевидное»! Ах, очевидное! Что-то все последнее время просто влюбились в это слово, прямо как публика в стоявшую перед Розенбергом зальцбургскую диковинку. Графиня фон Хаммерсмарк твердила будущему супругу то же самое, а Моцарт возражал сейчас графу ее словами, чем только будил в нем еще большее раздражение. Интересно, что эти умные люди, считающие, будто разбираются в музыке лучше директора первого оперного театра страны, собрались видеть в сложном нагромождении нот и тактов «Похищения из сераля»? Может, дражайшей графине стоит для начала увидеть Моцарта, чтобы для нее окончательно стало очевидным, что с таким заносчивым субъектом каши не сваришь? Или Моцарту – хоть раз в жизни увидеть себя со стороны, чтоб понять очевидный факт: не все ему прощается только за аншлаги и аплодисменты? И до тех пор, пока эти двое не поймут очевидного и до тех пор, пока граф Розенберг занимает пост директора Бургтеатра, он не будет слушать ни женщину, ни выскочку.

- Вы находите полные залы и рукоплескания чем-то незаурядным, Моцарт? – риторически переспросил он, сделал снисходительный жест в воздухе и пожал плечами. – Что ж, все понятно, с вами все понятно, ведь это ваш первый успех в Вене. Осмелюсь заметить, что этот театр не был бы придворным театром под покровительством Его Величества, если бы все – все, все, все! - премьеры не проходили здесь на ура, с аплодисментами, с аншлагами, да-да. Что, безусловно, говорит о высоком профессионализме исполнителей. – Если бы сейчас графа Розенберга слышал оркестр, каждый музыкант, вплоть до самой последней скрипки, наверняка подивился бы такой необычно высокой оценке из уст директора. – И не со всеми авторами этих опер мы продолжаем сотрудничать, даже если их работу одобрил маэстро Глюк.

«Старый маразматик! – подумал граф в сердцах. – Вот надо было вмешиваться, чтоб меня потом тыкали моськой в его слова». И чтобы его тыкали носом в гроссбухи, Розенберг тоже не желал и не собирался терпеть, тем более что Моцарт уже получил с этих приятных взору цифр достойный гонорар, и «Похищение из сераля» больше не могло принести ему ни флорина. Какая жалость, не правда ли?
- Об этом вы спросите в канцелярии, а я вам не счетовод, - парировал граф, отчеканивая каждое слово ударом пальцев по столу и не считая себя обязанным отчитываться перед Моцартом о финансах Бургтеатра. То, что в канцелярии композитору дадут ответ на праздный вопрос, было исключено, но Розенберг посылал туда Вольфганга не за этим, а чтобы хоть на некоторое время от него избавиться. Кто знает, сумеет ли Моцарт найти средства на путешествие из Зальцбурга в Вену, если граф подаст ему сумму, едва покрывающую расходы на дорогу туда. С решительным видом директор театра сел за письменный стол и взял перо и бумагу. – Отдадите им туда эту записку.
«И чтобы я вас здесь больше не видел», - хотелось добавить, а к фразе «выдайте… флоринов герру Моцарту» - приписать «…Христа ради и гоните его в шею», однако Розенберг просто коварно вывел свою подпись и присыпал написанное песком.
- Выданную там сумму вам придется возвратить по первому требованию, если от нашего театра не поступит заказов, - пояснил он многозначительно, дожидаясь, пока чернила высохнут, - чего я на данный момент гарантировать не могу. – «И не хочу. И поставлю вашу оперу, только если того захочет император. Или Сальери, если ему рислинг ударит в голову». – Ступайте, ступайте, надеюсь, этих денег хватит на дорогу к вашему батюшке, – «…но не обратно».
Розенберг торопливо сложил записку втрое и нетерпеливо помахал ею от себя, протягивая Моцарту.

+1

10

У графа было такое выражение лица, какое Моцарту редко удавалось увидеть. Оно говорило о крайнем возмущении директора театра, ну или о большом недовольстве. Так или иначе, только по одной гримасе на лице, если нажать клавишу и обернуть голос Розенберга в полнейщее безвучие, было бы вполне понятно то о чём он говорит. Так что тут даже слушать-то особо не надо было...

Моцарт безразлично бродил глазами по стенам директорского кабинета, пыл композитора поуменьшился, иссяк  так же быстро как появился и Амадею уже начинало казаться что это никогда не кончится. Пройдут недели года, а они так и будут тут сидеть и спорить о первой опере зальцбуржского композитора. Впрочем, эта мысль исчезла также быстро, как и появилась, стоило Розенбергу сказать что все премьеры театра проходят таким же образом как и премьера «Похищения из Сераля». Вольфганг тут же удивился, всплеснул руками, не сумев промолчать.

- Ах, да что вы говорите?! – сказал он, передразнивая манеру графа говорить. - Начнём с того что моя опера была первой в своём роде... Национальная! И не только по замыслу своему, но и по языку! Так что даже и речи нет о том чтобы сравнивать «Похищение из Сераля» с другими произведениями, поставленными на театральной сцене...

Далее произошло то что он никак не ожидал случиться так быстро: после отказа называть сумму, «ну-ну, другого ответа я и не ожидал», Розенберг вдруг взялся писать записку в канцелярию. Хотя Моцарт даже не подозревал что граф выделил ему денег едва хватающих на поездку в одну сторону так как ещё не увидел содержание записки, так был невероятно счастлив, изобразив всю радость победы на лице.

Зная о нелюбви директора Бургтеатра к  себе, Моцарт ну никак не ожидал такого развития событий. Он пришёл в этот кабинет так, попытать счастье, ни на кого особо не надеясь. Впрочем, сейчас он начинал понимать мотивы Розенберга: что-то не позволяло ему вот так просто выставить композитора за дверь не дав ни единого флорина, а значит догадки и надежды Моцарта о дальнейшем сотрудничестве были верны. Амадей взял записку, но не торопился вставать с места.

- Граф, но как же приезд великого русского князя Павла в ноябре? Я полагаю, да и в театре сегодня говорили, что в честь этого будет поставлена моя опера, а я должен буду дирижировать. – твёрдо произнёс композитор, словно Розенберг только и ждал его согласия. – Так что вы торопитесь, говоря что заказов не будет.

0

11

Граф Розенберг снял было с носа пенсне, помогавшее ему видеть пару выведенных в записке строчек, кинул взор на Моцарта, а потом порывисто и удивленно нацепил увеличительные стекла обратно, придерживая и как будто впрямь поражаясь: как, он еще здесь?! Вроде композитор получил то, за чем сюда пришел, и пора б и честь знать. Однако Моцарт не иначе как явился к Розенбергу еще и для того, чтобы поспорить и потешить свое самолюбие. Необычное же он выбрал место! От графа Розенберга автор «Похищения из сераля» точно не получит восторженных аплодисментов и вздохов, как от взбесившейся публики. Уж поверьте, директор Бургтеатра повидал достаточно опер, поставленных в этих стенах, и знает репертуар, чтобы не принимать хвастовство за чистую монету и не поощрять его. На каком, прости Господи, основании Моцарт заявляет об уникальности своего произведения?! Неужели признание зрителей напрочь выветрило из его головы все сведения о недавних событиях в музыкальном мире?! Утвердительный ответ на эти вопросы был для Розенберга очевиден, как и то, что Моцарт считает его полнейшим невеждой, если всерьез собрался убедить в своих словах. «Первая в своем роде», да неужели? Да не хочет ли маэстро Моцарт походя оскорбить не только графа, но и еще кое-кого?
- А что, позвольте, - «несете», - хотел сказать он, - говорите вы? – ответил Розенберг с интонацией знатока, которого только что поразили в самое сердце нахальным отрицанием общепринятых фактов. Разумеется, он заметил, что Моцарт передразнивает его манеру речи, и от этого тон и вид директора театра стали еще возмущеннее. «Какая дерзость! Я что ему, клоун? Пришел просить об услуге, да еще и развлекается мне тут?!» Захотелось немедленно отнять у композитора только что выданное распоряжение для канцелярии, но граф Розенберг был слишком воспитан. К тому же, Моцарт – не Штефани, на которого он как-то раз даже замахнулся тростью, и обязательно разнес бы инцидент по всем венским музыкальным гостиным. Он же, черт возьми, вон как любит поговорить! – Уже год, как поставлена опера Антонио Сальери «Трубочист», в трех актах, на либретто Леопольда фон Ауенбруггера. На чистейшем немецком языке! – Граф сделал выразительный жест, подчеркивая сей любопытный факт. Язык «Трубочиста», оказывается, не очень-то его смущал. А что? Маэстро Сальери можно. Это был эксперимент, о котором, к слову, сам автор отзывался гораздо сдержаннее и скромнее, чем выскочка, сидящий сейчас напротив Розенберга, о своем детище. – Я, признаться, считал, что вы хорошо осведомлены об этом, - добавил граф с таким удивлением, словно стал невольным свидетелем какой-нибудь публичной оплошности и готов вот-вот был произнести: «Ай-ай, стыдно! Стыдно, Моцарт! Не вздумайте сказать нечто подобное в обществе!» - То, что «Похищение из сераля» понравилось Его Величеству, не значит, что нужно сразу отрицать достоинства других, других равноценных произведений!
Розенберг снял и протер пенсне, шумно и раздраженно вздохнув, чтобы перевести дух. Дифирамбы, которые Моцарт пел своему творению, вызвали у него такие сильные эмоции, что он не сразу отреагировал на следующие его слова. «Кто там говорит в театре? – подумал граф с неудовольствием. – Кто его надоумил поднять эту тему? На кол подлеца!»
- О да, князь выразил желание послушать вашу диковинную оперу, - согласился он небрежно, про себя подумав, что, должно быть, и императора, и русского князя привлекло место действия постановки, коим является гарем… Пошлятина же! – но нет никаких сведений о его желании встретиться лично с вами, - «А то знаем мы, что вы с детства привыкли к аудиенциям у сильных мира сего», - посему совсем не обязательно, чтобы оперой дирижировали вы. Спокойно отдыхайте, побудьте подольше у родных. Думаю, я не ошибусь, нет, если скажу, что они по вам соскучились. Сейчас, к большо-о-ому счастью, нет недостатка в умелых дирижерах, способны вас заменить. Для многих это будет даже большая честь! – Розенберг поднял вверх указательный палец и многозначительно потряс им, но в его голосе чувствовалась легкая перчинка сарказма, мол, это их дело, конечно, но как по мне, честь сомнительная – играть такую громоздкую партитуру и думать, что сам никогда в жизни такого бы не написал.

0

12

- Неь, ну что вы, что вы... - важно заговорил Моцарт, теребя бумагу с разрешением забрать некую сумму денег из канцелярии. - Я прекрасно знаю о "Трубочисте". Этот зингшпиль успешно шёл в Вене, пока его не затмил "Похищение из Сераля".

А что? Ведь, правда же! Моцарт ничуть не сомненвался что его слова вызовут новую волну возмущения, но не мог промолчать. По сей день он считал Сальери весьма посредственным композитором. Итальянца, скорее всего все забудут, как забыли про его "Тубочиста", а вот Моцарта... О, да! Зальцбуржец был уверен что его-то не забудут и через сто и даже двести лет. Откуда такая уверенность? Он и сам не знал, но трепетное отношение к своим творениям просто не позволяло относится к собственным произведениям по-другому.

- А что? Кто-то может сделать это лучше меня?! - тут же возмутился Амадей, услышав о намерении графа назначить другого дирижёра вместо него.

"Интересно-интересно, а кто, по мнению графа, должен был дирижировать оперу для великого князя до того момента когда я сообщил ему о своём намерении съездить к отцу, на Родину?" - подумал зальцбуржец, глядя на Розенберга. - "До моего появления, пожалуй, у него не было выбора, а теперь..."

- Позвольте сказать вам, граф, - задумчиво произнёс Моцарт, растягивая каждое слово как при легато, - меня не покидают мысль что вы нарочно хотите моего отъезда чтобы "Похищение из Сераля" дирижировал кто-то другой.

И даже не дав тому и рта открыть, Вольфганг продолжил, но уже в более стремительной манере.

- Знаете что? Я, пожалуй, не дам вам такого удовольствия. Великий князь Павел захочет, а я уверен что так и будет, чтобы именно я дирижировал для него, а не кто либо другой.... И аудиенции обязательно потребует! Самое удивительное! Я узнаю об этом последним, только сегодня, явившись в театр чтобы поговорить с вами. Пожалуй, мы с вами не договоримся.
Моцарт встал и вернул бумагу директору Бургтеатра.

- Я останусь до ноября. Домой поеду после визита князя Павла. Всего хорошего. - И с этими словами он направился к выходу из кабинета.

0

13

Каков наглец! Это же просто возмутительно - появиться в Вене всего с одной оперой и утверждать, что она затмила работу Сальери! И года не прошло! Интересно, что бы сам итальянец сказал на этот счет, если бы слышал сейчас эти дерзкие слова? Розенберг живо вообразил себе мрачную мину без тени движения, глубокие черные глаза, от взора которых его пробрало до самых пяток, и спокойный, вкрадчивый, но тем не менее не сулящий ничего хорошего голос: "Mon ami, музыка Моцарта вам нравится?" И это граф тогда похвалил и напел всего одну коротенькую увертюру! И неизвестно еще, слышал ли маэстро, как тот назвал его "имбесиль". Если бы Сальери так же коварно подслушивал их с Вольфгангом в эту минуту, один лишь Господь знает, какая неловкая это была бы ситуация. После того случая Розенберг и просто участвовать-то в подобных разговорах опасался, не то что самому музыку этого зальцбуржского негодяя хвалить. А Моцарт, на тебе, хвост распушил и музыкального Цербера не боится. И директор Бургтеатра даже не мог определить точно, чем именно композитор его сейчас раздражает - унизительной ремаркой в адрес его соратника и друга или смелостью, на которую граф в общении с Сальери не был способен.
- Затмил? Затмил, вот как? - хмыкнул Розенберг, недовольно барабаня пальцами по столу, и продолжил, нарочно подчеркивая маломузыкальные немецкие согласные и делая их еще жестче, чем обычно: - Да будет вам известно, что жанр зингшпиля вообще обречен на погибель, покуда есть изящная, возвышенная, классическая итальянская опера! И маэстро Сальери - ее корифей, да-да. Не тем, не тем вы хвалитесь и не на том фоне приосаниваетесь, герр Моцарт, эх! - Он рассмеялся и махнул рукой, вставая из-за стола и берясь за трость с видом "надоело мне слушать тут вашу чушь".
Граф правда думал, что после того, как Моцарт получил желаемые деньги, их затянувшаяся дискуссия не по делу сразу закончится, однако Вольфганг опять его удивил. Глаза Розенберга, казалось, вот-вот выскочат из орбит и плюхнутся в чернильницу. Если очередное заявление о своей исключительности, теперь уже как дирижера, было на волне их беседы, то дальнейшее поведение Моцарта просто ни в какие ворота не лезло. Вызывающий пасс рукой, которым композитор вернул директору театра записку, выглядел одновременно и оскорбительно, и смешно, и жалко. "Не договоримся", ой ли? Похоже, этот имбесиль забыл, что это он пришел сюда договариваться, и ему сделали громадное одолжение, а не граф Розенберг бегал за ним по венским кабакам, предлагая деньги на поездку к родне. А это гнусное обвинение?! Да в гробу он видел моцартову поездку! Неужели директор придворного театра не найдет другого способа заменить дирижера? А вот гонорара в счет эфемерных будущих опер автору "Похищения из сераля" не видать теперь, как своих ушей, сам виноват.
- Вы об этом пожалеете, точно вам говорю, - отчеканил Розенберг, не менее резко забирая предложенный конверт. При этом было непонятно, о чем Вольфганг должен был пожалеть - о том, что заслуженно обвинил графа в его нехитром замысле, или что возвращает назад деньги, за которыми, между прочим, пришел сюда изначально. Но слово - не воробей: Розенберг сразу же порвал записку на клочки и бросил в корзину для бумаг, красноречиво тем самым говоря, что другого предложения не поступит, даже если Моцарт сейчас с той же поразительной импульсивностью развернется на полпути к двери с новой просьбой. - Не возьму на себя смелость говорить за милостивейшего государя, - бросил граф многозначительно ему вслед. Мда уж, некоторые из присутствующих брали на себя и впрямь слишком много, - однако вы, конечно, пра-а-вы, - протянул он и, как могло сначала показаться, неожиданно повеселел, - встретиться с такой гениальной личностью, как вы, он наверняка захочет, если возгорит желанием впустую потратить и свое, и ваше время, ведь именно об этом, именно об этом гениаульном вашем таланте я и веду речь! - энергично закончил Розенберг, намекая, что Моцарт только что пришел просить его об услуге, получил ее, а теперь отказывается, подчиняясь спонтанному порыву. Ну позвольте, разве не глупость?

+1

14

Треск разрываемой бумаги привел его в чувство получше пощечины. Вольфганг проводил взглядом летящие в корзину белые клочки, которые всего секунду назад были его почти единственным шансом на поездку домой и на попытку примирить все еще крайне скептически настроенного отца с его выбором возлюбленной. И вот он сам же все испортил.
Дав волю чувствам, он допустил ошибку. И теперь она звучала на фоне происходящего визгливой нотой, расстраивая весь ансамбль. Он даже не понял, почему слова Розенберга так задели его. Он ведь и так шел сюда, ожидая столкнуться с бурей насмешек и подколок – завуалированных и не очень – на которые директор Бургтеатра, явно не питавший к нему теплых чувств, никогда не скупился.
А теперь, с внезапным ужасом осознал он, плакали и денежки, и долгожданная встреча отца с Констанцей. Вот что значит гордыня.
Впервые за все время, проведенное в кабинете – а может, и вовсе впервые – он был готов согласиться с Розенбергом. Он действительно пожалеет. Уже начал жалеть. И о своих сгоряча брошенных словах, и о том, что с такой легкостью расстался с путевкой домой, которая уже буквально была у него в руках.
Да полно, так ли это важно, кто будет дирижировать его оперой? Все равно ведь никто не поставит под сомнение его авторство. А вот что действительно стоило сделать – так это остановиться на секунду и подумать, что для него важнее: встреча с очередным вершителем мира сего, сулящая возможную прибыль, или последний шанс наладить отношения с отцом, которому он был обязан если и не всем, то очень многим?
Вольфгангу стало стыдно. По-настоящему стыдно, и не только за свое воистину недостойное взрослого человека поведение, но и за то, что в очередной раз поддавшись тщеславию, он так легко забыл о главном.
Если бы он мог, то забрал бы свои слова обратно. Да что там, он бы проглотил их, затолкал бы глубоко себе в глотку, если бы это уберегло его от последствий чудовищной глупости, которую он только что совершил. Но, увы, слова уже были сказаны, брошены на стол, как игральные кости, и выпавшая цифра была явно не в его пользу.
Моцарт запустил руку в волосы, соображая, что делать. Просить прощения? Вряд ли это сработает. Но должен же он был хотя бы попытаться как-то исправить ситуацию. Ведь и сам Розенберг, как уже давно стало понятно, скорее предпочел бы от него избавиться, а вовсе не терпеть и дальше у себя под носом. Беда в том, что его теперь уже маловероятный отъезд был единственным выходом, который мог бы в какой-то мере устроить обоих.
Вольфганг, так и не дойдя до двери, круто развернулся на каблуках. Нет. Нет, пропади оно все пропадом, но он не уйдет отсюда без заветной суммы. Если для этого потребуется унизиться – что ж, он пойдет и на это. В конце концов, все останется за закрытыми дверями.
- Прошу прощения, граф… - сказал он, прикладывая ладонь ко лбу и изображая крайнюю степень слабости. – Вы что-то сказали? Мне немного нездоровится.
Призвав на помощь весь свой актерский талант, Вольфганг пошатнулся и оперся рукой о стену.
- У вас не найдется воды?

Отредактировано Wolfgang Amadeus Mozart (01-10-2017 06:23:11)

+1

15

Кто-то, помнится, Розенбергу рассказывал, что Моцарт не стеснялся перекраивать уже готовую оперу, небрежным росчерком убирая такты, меняя местами аккорды, словно шашки на доске, и чуть ли не дописывая на волне буйного вдохновения целые арии, если его творческий ум считал, что так основная мысль и сложные перипетии отношений между героями получат более точное и грандиозное воплощение. По-видимому, именно так Вольфганг обходился и с деловыми разговорами. Как раз в тот момент, когда граф ожидал, что эффектный громкий большой финал действительно будет заключением их встречи вместо вежливого прощания, композитор решил перевести беседу в неожиданное lamentabile. Да что за сложный, непредсказуемый человек! Сам весь в духе своей сложносочиненной партитуры, то там, то тут лишняя нота торчит! Стоило Вольфгангу развернуться обратно к нему, граф Розенберг сразу воинственно округлил глаза, готовясь к очередному вербальному нападению - желание Моцарта оставить за собой в спонтанно образовавшемся споре последнее слово было совершенно понятно, чего уж там, он и сам хотел бы взять эту пальму первенства. И в первый момент директор театра мог поклясться, что вот этим вот слабым и жалобным "Вы что-то сказали?" Вольфганг действительно издевался над ним, подчеркнуто отказываясь слушать его и придавать его словам значение. Не иначе как театральная труппа успела научить его этой простой и гадкой шутке - заставить Розенберга повторить, снова сотрясать воздух, еще громче, еще яростнее, довести его до срыва и сердечного приступа. Еще бы, это же так весело!
- Вы меня прекрасно слышали, да-с, - немедленно отбил граф, вновь недовольно постукивая в такт по набалдашнику трости. Правда, в следующий миг гневная интонация оказалась перебита негромкой, но выразительной усмешкой то ли удивления, то ли недовольства, как бы спрашивающей "Вот, значит, как?" - это в голову Розенберга все же закралась мысль, что Моцарт, возможно, и не симулирует. Вот только этого сейчас не хватало! Лежал бы он себе дома и болел бы там, сколько его душе угодно, чем обивать пороги кабинетов добропорядочных людей и давить им на жалость. А что если преставится еще сейчас прямо здесь у Розенберга на глазах? И потом скажут "умер на приеме у директора придворного театра". Кошмар же, ужас, какая нелицеприятная ассоциация! Слухи пойдут, и история непременно будет звучать как "директор главного театра империи граф Орсини-Розенберг довел композитора до разрыва сердца"! Уж кто-кто, а он-то знает, как сплетники умеют переворачивать факты с ног на голову.
- Батюшки, да что с вами? - воскликнул граф с искренним... не сочувствием, а немного растерянным недовольством. А вдруг, по злому стечению обстоятельств, Моцарт серьезно болен? Если от необходимости возиться с новоиспеченным любимцем венской публики у Розенберга просто подступала к горлу волна презрения, то перспектива быть единственным свидетелем его скоропостижной кончины ему совершенно не улыбалась. Пусть бы Вольфганг умирал себе спокойно у себя на съемной квартире, в присутствии супруги, чинно, мирно, благородно, и не тревожил тех, у кого и без этого полно забот! Ах, сколько же проблем решилось бы этим грустным событием! Его Величество погоревал бы о композиторе как о потерянной игрушке и, кто знает, возможно, обратил бы свой слух от зингшпиля обратно к классической итальянской опере. Сальери наверняка остался бы очень доволен, перестав выслушивать восторженные отзывы про творения зальцбургского гения на приемах. А публика быстро нашла бы себе новое развлечение или вспомнила о парочке заслуживающих внимания старых, и вскоре имя Вольфганга Моцарта перестало бы звучать в гостиных и подернулось бы пылью забвения...
Однако вот он стоял перед Розенбергом, еще живой, но шатающийся, и мешал ему насладиться этими черными мечтами.
- Быть может, позвать вам врача? - "...который примет от меня бремя ответственности за вашу никчемную жизнь, будь она неладна". Граф засуетился, засеменил к столику у стены, где стоял кувшин с водой и несколько бокалов, с нервным плеском наполнил один из них, что-то бормоча, стряхнул с кружевных манжет брызги и подал бокал Моцарту: - Вот, возьмите, - и, чтобы не казаться уж слишком любезным после неуважительного тона композитора, едко хмыкнул: - Не бойтесь, не отравлено.

+1

16

«Прекрасно!» - подумал Моцарт, медленно – но не слишком театрально – сползая спиной по стене кабинета директора Бургтеатра. «Все-таки сработало».
Он понимал, что скроенная в последний момент импровизация держится на соплях – в ней зияло множество опасных прорех, да и сам Розенберг был вовсе не так прост, как хотелось бы, но все-таки тот ему поверил. Ну или хотя бы сделал вид, что поверил, а не выставил сразу за дверь, что само по себе уже было неплохо. Не из сочувствия, разумеется – этого Вольфганг от далекого от сантиментов графа ни в коем разе не ожидал - но будучи человеком публичным и заботящемся о репутации, тот не мог совсем уж проигнорировать его недомогание. Это Вольфганг тоже понимал.
А значит, жила еще надежда, что все закончится благополучно. Он уже почти слышал мерный и успокаивающий скрип кареты, в которой они с Констанцей будут колесить в сторону Зальцбурга под блеклым октябрьским солнцем. На душе потеплело.
- Быть может, позвать вам врача?
Моцарт вздрогнул, вскидывая голову и тут же проклиная себя за неосторожный жест. Неужели все-таки переборщил? Но ведь он специально решил не брызгать слюной и не падать в обморок, чтобы не казаться совсем уж умирающим. А теперь, чего доброго, придется заверять скорого на подозрения директора в собственной неконтролируемой боязни представителей благородной профессии.
Исключено. Нельзя, чтобы Розенберг отправил за врачом. Это сразу вскроет его незамысловатую ложь. А из этого последует только одно: окончательный отказ выдать чертову сумму на поездку, которая прямо-таки маячила у него перед глазами коварным миражом. Иными словами, полное фиаско.
Слегка опустив веки, он наблюдал, как Розенберг в своей вечно суетливой манере отправляется выполнять его просьбу. Губы Моцарта тронула невольная усмешка, которую ему, впрочем, хватило ума вовремя спрятать. Глупо отрицать – ему нравилось выводить директора Бургтеатра из себя. Уж больно смешно тот пучил глаза и то и дело хватался за трость, словно бы с подсознательным и отнюдь не благородным намерением огреть его этой самой тростью по голове. Правда, сейчас Моцарту было совсем не до смеха.
Чувствуя, как утекают драгоценные секунды, он заставил себя отбросить панику и пораскинуть мозгами. Все-таки время, проведенное за кулисами и на подмостках многочисленных театров, кое-чему его научило. Например, тому, что негоже обрывать спектакль на половине, пусть публика и не в восторге. Раз уж взялся за роль, есть смысл доиграть ее до конца.
- Большое спасибо, - проговорил он, слегка проглатывая звуки и отхлебывая из бокала. Дрожь в руках изображать не пришлось – при мысли о том, что придется выйти из злополучного кабинета ни с чем, его и так хорошенько потрясывало.
На последнюю колкость Вольфганг виновато улыбнулся, постаравшись при этом, чтобы улыбка вышла не слишком наигранной.
– Знаете, я бы прекрасно понял, если бы вы решили меня отравить. И правильно, и поделом. Я действительно вел себя самым неподобающим образом. Эти проклятые приступы все время случаются не вовремя…
Он перешел на еле слышное бормотание, как будто обращаясь к самому себе:
- Кажется, опять мне выписали не тот рецепт.
И тут же снова повысил голос, пропуская в него высокие истеричные нотки. Вышло очень натурально. Пожалуй, сам кастрат Манцуоли не поскупился бы на похвалу.
- Нет! Нет, увольте, не надо врача! Уверяю вас, все не так страшно, как кажется. Это просто… нервы. Да, нервы. А теперь еще эта внезапная смена планов. Концерт для князя, вы ведь понимаете…
Он заставил себя допить воду, про себя надеясь, что Розенберг и впрямь не решил его отравить. Граф, конечно, не стал бы горевать в случае его внезапной смерти, но вряд бы осмелился спровоцировать ее собственноручно.
- Благородный вы человек, - продолжил Вольфганг, между делом заглядывая Розенбергу в глаза – из-за увеличительных стекол казалось, что они вот-вот выскочат из орбит. – На вашем месте я бы уже выставил меня за дверь. А вы были так обходительны…
Он проговорил последнюю фразу с придыханием, как если бы сама идея такой обходительности вызывала у него благоговение. Как будто стоял перед ним не вечно мельтешащий директор Бургтеатра, а сошедший с небес апостол.
Моцарт сделал вид, что хочет подняться, но в последний момент рухнул обратно, вдруг ухватив Розенберга за руку.
- Я от души, от всего сердца хочу еще раз сказать вам спасибо, - прошептал он, сжимая чужую ладонь. – И, ради всего святого, простите, что так бестактно потратил ваше время. Мне уже лучше… Я сейчас же удалюсь.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » La vie est injuste, mais ça dépend pour qui