В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Репетиции "Tanz der Vampire" » Tears Of An Angel


Tears Of An Angel

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Название эпизода: Tears Of An Angel | Слезы Ангела
Место и время действия: весна 1890 года, гостинца в Риме
Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish
Синопсис: Прибыв в Рим и проведя там краткое расследование, Генри выясняет, что теоретически искомая книга была похищена некоей Элоизой Боргезе. Получив доступ к архивам семьи, он находит ее дневники и письма.
● Предупреждение: эротические описания

http://sa.uploads.ru/t/Upd2w.jpg

Отредактировано Henry Cavendish (23-09-2016 19:07:58)

0

2

Дневник Генри Кавендиша. Запись 1.
15 апреля 1890г

Начиная это предприятие я не думал, что у меня возникнет желание вести дневник, помимо моих рабочих записей, но чувствуя настоятельную потребность в том, что бы хоть кому то излить свои чувства, я решился на этот шаг. Даже несмотря на то, что ранее всегда считал тех, кто ведет дневники людьми с причудой. Что же, вполне возможно, что я прав по прежнему, просто теперь и я отношусь к тому типу людей.
Прежде, чем перейти к настоящему, мне кажется, что стоит все же осветить события приведшие меня сюда более основательно, дабы случайному читателю (а таковых конечно же быть не может) были понятны мои мотивы...
Все началось с полковника Уайта, моего старого знакомца еще со времен Итона. После окончания колледжа жизнь развела нас в разные стороны и он пошел по стезе военного, в то время, как я продолжил свое обучение. Как выяснилось, прихотливая судьба привела его в колониальные войска и последние несколько лет он служил в Индии, откуда и привез весьма любопытную историю, что приключилась с ним. Я не буду приводить ее здесь дословно, ибо бесспорно она уже стала притчей во языцех и известна многим. Упомяну лишь, что связано то было с древним храмом кровожадной Богини Кали (к слову весьма любопытная религия, стоящая ознакомления) где временно они его люди были размещены и тем, как при таинственных обстоятельствах  половина его отряда пропала без вести. Почему пишу, что пропала? Потому, как тела их не были найдены в последствии и факты их смерти не были подтверждены. Так вот, он уверял меня и собравшихся послушать его людей в том, что тому виною были никто иные, как древние и смертоносные существа именуемые Веталами, злобные духи что вселяются в тела умерших, заставляя их оживать, после чего ведут весьма мрачный и кровожадный образ жизни, убивая людей. Бесспорно, это немного перекликается с Европейским фольклором о существах ночи – Nosferatu, или же вампирами, как их именуют в просторечии. Единственное, что останавливало меня от публичного и откровенного высмеивания подобного суеверного бреда, так это давняя дружба с ним, а так же определенная репутация, закрепившаяся за половником: он славиться своим хладнокровием и выдержкой, возведя ее в ранг первейшей добродетели.
И все же, несмотря на все мои сомнения о реалистичности поведанной истории, не могу не отметить, что Уайт выглядел весьма убедительным и искренним. Разумеется, что после подобной любопытной истории последовало весьма бурное ее обсуждение, в ходе которого гости делились своими мыслями о вампирах, высказывались за и против реализма подобного происшествия. Спорили до глубокой ночи. Но самое важное было даже не в самой истории, а в том, что среди нас присутствовал мой коллега из Италии, который приводил в качестве довода некую древнюю рукопись, где весьма подробно и доходчиво рассматривались люди страдающие (да да, почему то он применил именно это слово, как будто бы это какая то болезнь) вампиризмом. Но, что было и не удивительным, он не смог ни продемонстрировать ее нам, ни даже сказать, где и когда мы сможем с ней ознакомиться, ибо по его словам она была похищена в 18 веке. Его едва не подняли на смех, забросав тонкими остротам, чем заставили покраснеть итальянца, на что же он взялся утверждать, что хотя бы может доказать сам факт похищения и указать в какой семье она хранилась. Этот вызов показался мне интересным, по крайней мере в любом случае стоящее развлечение и приключение, и я принял его.
И вот я здесь, в солнечной и теплой Италии. Приятное разнообразие после стылых Лондонских дней, пронизанных серым смогом, от которого у меня начал прорезаться кашель то и дело. Здесь дышится легко и вольготно, полной грудью, а небо здесь удивительно синее. Надо же, живя в Лондоне я уже стал забывать о том, какое же оно может быть потрясающе глубокое. Ах да, и никакой вони с Темзы. Господи, сюда стоило ехать хотя бы за этим!
Не далее, как вчера, мой итальянский друг провел меня в старинные архивы семьи Боргезе, отрекомендовав меня, как исключительно известно английского историка. Весьма милые и радушные люди, как выяснилось, эти Итальянцы. Конечно немного шумные, излишне эмоциональные, любят открыто выражать свои чувства, что показалось мне весьма странным и непривычным, после сдержанного английского общества, но впрочем это приятное разнообразие.
И там он мне с гордостью продемонстрировал каталог вековой давности, где и содержалось название искомой книги: «О тварях кровососущих.» за пером некоего Ванича Риштаха. Как поведал мне коллега, это был опальный румынский ученый, написавший свой труд в 15 веке и имевший глупость отправить его в Ватикан, за что был объявлен сумасшедшим, ибо он всерьез рассуждал о вампирах, а труды его были преданы сожжению. По утверждениям, это был единственный уцелевший экземпляр, как раз отправленный Ватикан, а после изъятый из его хранилищ Папой Павлом V и помещенный в личную семейную библиотеку.
Пока что у меня нет оснований сомневаться в его искренней убежденности, есть лишь сомнения касательно ценности сего труда... Но по крайней мере он заслужил мое доверие хотя бы самим фактом существования этой рукописи.
Но начал я вести дневник вовсе не поэтому, ибо для подобного хватило бы просто кратких и сухих записей в научном журнале. Дело все в Ней... Но по порядку.
Убедившись, в факте существования сей книги, я заинтересовался тем временным промежутком семьи Боргезе, когда книга была предположительно утрачена. И выяснил весьма любопытный факт! Оказывается в это же время дочь Карлоса Боргезе, главы семейства, сбежала в Румынию, тайком выйдя замуж. Символично, что уехала она на родину этой самой книги.
Но сие предположение пока что лишь умозрительно, ибо нигде не упоминалось про факт хищения. Лишь спустя несколько лет после ее отбытия была обнаружена пропажа. Явно это книга просто лежала и пылилась на полке, являясь досужим предметом гордости и отметкой в каталоге. И видимо, когда коллекция стала проверяться и выяснялась пропажа. Так же, если предположить, что именно она и является похитительницей, то возникает второй вопрос — почему же она это сделала, что было такого ценного в той книге, что ее стоило забрать с собой? Возможно я найду ответ в ее письме домой, хотя бы намек, или же в дневнике, что она вела и оставила дома, что к слову так же весьма странно.
Вот теперь можно перейти и к главному...
Господи, что за девушка эта Элоиза! Стоило мне увидеть ее портрет, как я замер, вульгарно остолбенел, словно деревенский невежда впервые попавший в музей. Наверняка я с таким же глупым выражением лица и разинув рот любовался (именно любовался!!!) ею. Мне казалось, что пройдет еще миг и она подмигнет мне. О, очаровательное создание! Право, я не чувствовал подобного уже несколько лет, с тех пор как...С тех пор, как Кэтти умерла от проклятой лихорадки, упокой Господь ее душу.
Надеюсь ее душа простит меня за то, что я был столь сильно очарован юной маркизой Боргезе, что даже обманом выудил репродукцию ее портрета, сославшись на то, что так я получу возможность искать фамильные черты в ее потомках там, в Румынии. Странно, но сама мысль о том, что я поеду туда, где жила ОНА, воодушевляет меня куда больше, чем поиски самой книги. Что же со мной случилось?
На сим я заканчиваю свою первую запись».

Молодой мужчина отложил в сторону стальное перо и устало потер глаза. Первая запись его дневника, который он решил вести совершенно спонтанно, под влиянием порыва после заочного знакомства с давно мертвой девушкой, которая тем не менее одним своим образом задела чувствительные струнки его души, отняла у него немало душевных сил. И если первые строки ложились легко и играючи, то уже последние он писал с некоторым трудом. Трудом в первую очередь вызванном внутренним сопротивлением, противодействием этому порыву предать бумаге свои мысли. Закрывать свой внутренний мир от людей стало уже слишком привычным для него...
Плавно встав с стула и отодвинув в сторону дорогой блокнот в кожаной оплетке, с вытесненным на обложке гербом его рода, он мягким шагом прошелся по комнате, разминая затекшие спину и плечи. Вовсе не спеша возвращаться к столу, он словно бы находил тысячу причин, оттягивали тот момент истины, что должен приоткрыть ему хотя бы чуть чуть ту правду, что уже покрылась пылью многих лет. Это одновременно страшило и... интриговало.
Нервным движением, слегка подрагивающими пальцами извлек он сигарету из серебряного портсигара и чиркнув спичкой прикурил, выпустив клуб густого дыма после первой затяжки. Его движения, порывистые, слегка неврастеничные, столь необычные для английского джентльмена выдавали крайний душевный разлад Генри, ибо он понимал всю абсурдность своего поведения, понимал и ничего не мог с этим поделать. Быстро куря, часто поднося сигарету зажатую меж твердых длинных пальцев ко рту и затягиваясь, искал он в этих механистичных и таких привычных движениях хотя бы толику спокойствия, цепляясь за них, как утопающий хватается за тончайший кусок ветки, в тщетной надежде удержаться на плаву. Да конечно, у него был выход из сложившейся ситуации: просто не читать те материалы, что он добыл, развернуться и уехать обратно в Лондон.
С позором. С проигранным пари. С сердцем ноющим еще сильнее, чем прежде.
Так что выход был всего лишь иллюзией.
«Соберись, Генри! Ну же!»-Твердил он мысленно, кружа вокруг стола, уподобляясь хищнику, что ходит вокруг сочного, истекающего кровью куска мяса, укрытого надежной клеткой со стальными прутьями. Одновременно отчаянно желая добраться до лакомой добычи и в то же время не имея возможности...
Но все же сигарета была докурена, пусть и осознал он это лишь тогда, когда тлеющий огонек обжег пальцы.
-Дьявол..-Ругнувшись уже вслух, что позволял себе очень редко, мужчина все же собрался с духом и вернулся за стол. Прелестный портрет, который он вложил в крышку своих часов, словно магнитом притянул его взгляд, вновь чаруя его, заставляя погружаться в несбыточные грезы и в то же время, как ни странно даруя ему душевные силы продолжать.
Отпив красного вина, даже не замечая его богатого букета, а просто желая промочить горло, Генри наконец взялся за старый дневник с пожухлой обложкой. Его длинные, твердые, холеные пальцы с бережностью и деликатностью любовника коснулись маленького томика... Той вещицы, которой полтора столетия назад касались ее маленькие изящные пальчики. Откинув голову, Кавендиш прикрыл глаза, незаметно для самого себя поглаживая обложку. Он даже почти что открыл его, но... Тут же захлопнул, ибо никак не решался проникнуть в девичьи святая святых, постичь ее мысли, мечтания, рассуждения. О, он безумно желал этого, его буквально сжигало любопытство, но в то же время он и ощущал острое неудобство от того, чувствуя себя вуайеристом нашедшим дырочку в женских банях.
А потому, поддаваясь все же своей мимолетной слабости он взял в руки ее письмо, намереваясь начать с него.

Отредактировано Henry Cavendish (24-09-2016 00:59:39)

+2

3

Лето 1767 года.
« Для передачи лично в руки моей дорогой подруге, синьорине Франческе Пеллегрине ».

«О, милая моя Франческа, мой белокурый нежный ангел! Как больно, что не имею счастья сейчас увидеть твое дорогое лицо, скорбь мою смягчает только наслаждение писать тебе! Как бы хотелось мне в этот час быть с тобой рядом, дабы унять твои тревоги, уповая на прощение моего жестокосердия по отношению к тебе, милому Джованнио, моему дорогому отцу. Увы! Не имея возможности явиться лично, предстать в своем стыде перед вами, я все же осмелюсь пусть так, письменно, испросить вашего прощения да заверить, что все досужие сплетни, мрачные предчувствия – бесплотны! Я нахожусь в добром здравии, на пороге новой жизни, той, что воплотит все мои грезы, той, которую я… заслуживаю. Как эгоистично с моей стороны говорить о ней, когда сердца ваши преисполнены печали, но я просто не вправе исчезнуть вот так, ничего не пояснив, но надеясь на прощение. Молю, позволь мне поведать об этом прежде, чем окончится твое милосердие к опорочившей доброе имя семьи, Элоизе.
Тебе, как никому известно, почему я утаила тот факт, что сгорала в любовной лихорадке! Я и сейчас боюсь, что ты решишь – все дело в проклятой крови моей несчастной матушки! А была ли она действительно проклятой, или же злой падре просто очернил ее перед всеми, не отважившись назвать вещи своими именами? Почему Любовь, которая переходит границы допустимого в обществе – проклятье? Или же это миф, извращенный людским лицемерием? Теперь я берусь судить об этом! Я – та, которая не знала, не ждала любви, но не смогла избежать уготованной участи! Я выпью бокал своего страдания, своей порочной страсти до дна, ибо так же, как и матушка – проклята! Но сколь сладок был яд!
Вспомни Данте, героя моего горячо любимого творца Алигьери, что преодолел все круги Ада на пути к своей Беатриче, дабы воссоединиться с любимой в Раю. Разве не стоит того наслаждение истинной Любви? Ты ведь помнишь, непременно помнишь, что я ответила тебе, когда то на это, когда ты впервые прочла эту великолепную поэму! Вспомни, и ты узришь истину, что таиться между строк! Это ответ на все твои вопросы относительно моего счастья. Ключ ко всему, что я не в силах сейчас высказать. Так вот, мой милый друг, теперь Данте – это Я! А Он – моя Беатриче! Теперь понимаешь? О, я надеюсь, что понимаешь, ты всегда знала меня лучше меня самой! А если понимаешь, то утешься, ибо я познала Вечность ради Него одного.
Утешься, мой нежный ангел, и помни о том всегда, что узрела ты сегодня в моих сбивчивых речах. Видимо сказывается волнение, и рассудок играет со мной, раз пишу не о том, все более о страшном, нежели светлом. Скоро я покину благословенную Италию, следуя зову моего дорого Графа (я не решусь называть имени). Мы направимся в чудесную страну, кажется, зовется она Романиа, или же – Румыния. Это уже не важно. Я покидаю вас с тяжелым сердцем, уповая, если не на понимание, то на прощение. Покидаю, но питаю надежду, что не покину твоего сердца! Помни о своей бедной Лози, когда пальцы твои коснуться книг, любимых нами. И еще…
Бог есть. И Дьявол тоже. Теперь я знаю точно…
Храни тебя….(здесь слово написано неразборчиво, будто у автора дрогнула рука)
Навечно твоя – Лози, Элайза, Элоиза Боргезе»

Сам же Генри, сейчас держащий это письмо в руке, мог обратить внимание, сколь странным был почерк. Если ему раннее доводилось видеть письменные документы Элоизы Боргезе, то здесь бросалось в глаза именно то, сколь неаккуратна была она в написании этого письма, как дрожали, местами обрывались плавные витиеватые буквы, будто бы рука ее была слабой, или же писалось письмо в крайней спешке. Возможно, дело было именно в последнем, так как позволить себе вольность излагать свои мысли столь неразборчиво, отрывистыми строками было дурным тоном по отношению к адресату, чего благородная синьорина просто не могла допустить в отношении дорого себе человека. Так же и бумага, совсем простая как для такого важного послания, белая, без опознавательных семейных вензелей. Почему молодая синьора пренебрегла столь важными деталями? Ведь покидая Рим, помимо книги были захвачены ею и предметы гардероба, видимо, стараниями подкупленного слуги. Так почему она не озаботилась предметами для письма, раз собиралась сообщить подруге столь важные вещи? Или же она вовсе не собиралась ей писать, а решение пришло после? Множество вопросов и не единого вразумительного объяснения…

Отредактировано Eloisa Borghese (24-09-2016 00:25:14)

+1

4

Лишь начав читать письмо, Генри осознал, что поставленная им самим же, перед собою задача оказалась на так уж и проста, как он думал по началу. Во первых язык... Разумеется он знал итальянский, вернее его современное звучание и написание, в то же время, как столкнувшись с документом столь архаичным, к нему пришло понимание, что ознакомиться с ним бегло не выйдет. Приходилось по нескольку раз вчитываться в выведенные, отчего то, небрежным почерком слова, отметая прочь мудреные завитушки, дабы смысл становился прозрачным.
Но все же, как он сумел преодолеть тот барьер времени, когда чтение пошло легко и непринужденно он забылся на время. Окружающее его пространство медленно растворилось перед его внутренним взором, утопая в дымном мареве и он теперь, словно наяву, слышал мелодичный, полный муки и какого то потаенного надрыва голос донны. Читая, он то и дело бросал короткий взгляд на ее миниатюру, что стояла перед ним, всякий раз мысленно сравнивая свои ощущения от ее письма с тем впечатлением, что она производила на него. Не думая, он невольно расстегнул две верхних пуговицы белоснежной, отглаженной рубашки, обнажая длинную, худую, но тем не менее жилистую шею, ослабил галстук, вздыхая полной грудью и даже успел испить еще один бокал тосканского вина, пряного и сладкого. Впрочем вкуса его он даже и не ощутил, столь захватило его письмо, которое он перечитал несколько раз.
Ученый был крайне тронут тем страданием, что чувствовалось в каждой строчке письма. Складывалось впечатление, что он нисколько не ошибся в собственной оценки девушки с портрета. Ему не показалось, что в глубине ее глаз он нашел огоньки внутренней трагедии. Но возможно следовало порадоваться за нее, ведь, как она писала, пламя любви все же захватило ее...
Хотя...
Сколь бы абсурдным это не казалось, как бы по сумасшедшему не звучало, он почувствовал странный и болезненный укол обиды от осознания того факта, лишь подчеркнутого письмом, что она она нашла таки свою любовь. Чувство странное, в чем то детское, слишком близкое к ревности, если конечно же можно испытывать ревность к давно умершему человеку. Ну что за нелепица, оставалось бы воскликнуть ему, да рассмеяться над самим собой, но...
Он чувствовал себя героем Байроновской поэзии, которую боготворил в душе. Романтичным страдальцем влюбленным в недостижимый образ умершей дамы. А что он ощущал чувства весьма близкие к этому суматошному состоянию он даже и не брался отрицать. Несколько раз его рука тянулась к перу и несколько раз отдергивалась назад. Хотелось вновь поделиться своими мыслями с дневником, но... Разве сам он не поставил точку недавно, приписав, что на сегодня все? Все же английскому сэру не следует быть настолько непоследовательным! О да, холодная английская чопорность и верность своему слову и принципам не была чужда Генри, пусть и обращался он с этим несколько проще и свободнее, нежели его соотечественники.
Ну а что же за любопытное замечание о «Божественной комедии»? Отчего она ставит себя на место Данте?
Наморщив лоб Кавендиш начал вспомнить сюжет сего монументального произведения, вновь закуривая и глубоко затягиваясь. Вокруг него уже начинали плавать клубы дыма, столь часто он курил, совершенно не обращая на то внимания. Скверная привычка прицепившаяся к нему с тех пор, как умерла его жена.
Наконец вспомнив перипетии сюжета творения Алигьери, и затушив докуренную сигарету, Генри подался вперед и сплетя пальцы рук на уровне лица уткнулся в них губами, продолжая  размышлять.
-Ад... Данте пошел следом за Беатриче в Ад, искупая свою вину перед ней. Она ставит себя на место Данте и... Выходит, что она пошла в Ад за своим графом? Искупая какую то вину? Он намеренно заставил ее страдать? Кхм... Кстати о графе...
И быстро сделав пометку в своем рабочем журнале о том, что в будущем следует проверить количество графских титулов в Румынии, ибо к сожалению синьорина Боргезе не удосужилась назвать его имени в письме, Генри вновь принялся размышлять, раз за разом пробегая глазами по письму, силясь найти в нем еще хоть какие либо намеки. Но он слишком мало знал о ней, совершенно не знал хода ее мыслей и манеры изложения информации, что бы понять тот подтекст, который он не мог найти, но чувствовал печенкой, что он имеется.
Что же еще? Почерк, размашистый и несколько небрежный, судя по всему. Это могло говорить, как и о том, что она и не была аккуратна, либо же о том, что она писала письмо наспех. И эта бумага... Без гербов и вензелей, простая бумага. Что же это? Нежелание выдавать инкогнито своего графа? Или же отсутствие таковой? Явно письмо было написано уже после бегства, несомненно спонтанного. И зачеркнутое слово: «Господь», так и напрашивалось. Отчего она не дописала его, отчего ее ручка дрогнула при этом, да и эти слова ее «Бог есть и Дьявол тоже...». Письмо больше запутывало, чем проясняло.
Что же, возможно ее дневник прольет больше света на происходящее? И его пальцы вновь возлегли на старую, потрепанную временем рукопись девы жившей полтора столетия назад. На это раз Кавендиша уже не посещало нелепое смущение, как в прошлый раз, ибо теперь им двигало любопытство и интерес столь сильный, что любые этические принципы отступали перед ними. Впрочем, какая может идти речь о этике, когда дело касается давно мертвого человека, чьи кости уже рассыпались в прах?
Но Генри не мог думать о ней, как о мертвой. Пока не мог. Быть может позже, прочтя дневник, пройдясь по вехам ее жизни, он и смириться с ее смертью... Но пока что ему было проще думать о ней, как о живой. Он и сам не знал отчего.

+2

5

Дневник Элоизы Боргезе
5 апреля 1763 года

О, Санта Мария! Кажется,  я умираю! Проклятье, как нелепо помереть сразу же после своего четырнадцатого дня рождения! А еще хуже то, что я так и не успела начать вести дневник, причем – достаточно красивый дневник, подарок отца, после, разуметься нового платья!
Так думала я всего несколько часов назад, обнаружив себя истекающей кровью в собственной постели! Испытав такой ужас, что и вспоминать страшно, я тут же вызвала свою няньку, вопя так, что меня, наверное, услыхали бы в Аду. Но эта полоумная Орсиния, вместо того, чтобы вызвать лекаря, лишь многозначительно понимающе усмехнулась, сообщив, что, дескать, я теперь стала взрослой! Идиотка, при чем здесь это, когда я самым натуральным образом « отдаю концы»?!  Тоже мне – известие! Я и так давно уже взрослая, только остальные, почему то, этого не понимают!  Только услышав внятные объяснения ее о том, что все это не приведет к моей смерти, а не что иное, как еще один этап взросления, я, наконец, смогла успокоиться и выдохнуть. Даже позволила ей сменить постель, пока я принимала ванну, и не стала бранить.

Черт, и зачем я испортила эту красивую страницу подобной чепухой! Ну, же, Лози, соберись! Будь последовательной и рассудительной! Ой, надо же! Когда я это написала, то странным образом успокоилась, почувствовав, что теперь все скопившееся волнение пролилось в эти строки. Видимо, в этом и есть польза дневника! Можно писать, что в голову взбредет и чувствовать облегчение, будто со старым другом поделилась.
И снова, проклятье! После написания этого дурного слова я спешно оглядываюсь через плечо, не видит ли кто, что я здесь пишу? Вроде никого. Так о чем я? Да, видимо синьор Торерро прав и я совершенно не умею не только излагать свои мысли, но и красиво писать.  Ах да, это один из моих наставников!  Он похож на старую противную ящерицу, о чем я ему не преминула сообщить, когда он посмел больно ударить меня прутиком по пальцам, когда в очередной раз ему пришлось не по нраву мое письмо.  Да как он посмел? Я и тут не осталась в долгу, вскочив со своего места и запустив раскрытой книгой в стену! Он, конечно же, пожалуется отцу, но мне, той, которая растет без материнской ласки, все равно все сойдет с рук! После смерти матери отец стал баловать меня гораздо больше, нежели при ее жизни.  Я могу делать все, что захочу. В пределах родного палаццо, разуметься.
Дабы проверить, действительно ли я успела стать взрослой за одну ночь, измениться, я спешно выкарабкалась из ванны, едва не расплескав воду. Благо, Орисиния вышла, так что вволю погримасничать я могу. Встав напротив огромного, почти до пола, зеркала я попыталась принять позу выходящей из пены морской Венеры, кажется, ее написал мастер Боттичелли. Отбросила за спину еще влажные волосы, доходящие мне почти до бедер, торжественно возложила одну руку себе на грудь, вторую…туда, куда следовало, в этой картине и замерла! И ничего, совершенно ничего, не увидела! Кроме, разуметься, покрытой ручейками воды себя! Никаких, даже малейших изменений! Помимо того, что у этой девочки в зеркале донельзя надменный, довольно комичный вид! Даже плакать хочется от разочарования! И это стоило того, чтобы едва ли не помереть?
Меня самым наглым образом обманули!

Да, я давно заметила, что некоторые из моих платьев стали мне коротки, но это и к лучшему! Я хочу носить настоящие, взрослые фасоны, а не эту детскую одежку. Как меня раздражают все эти голубые ленты, фиалки на подоле, розовые банты! К черту их! Вот возьму и выброшу! Завтра же! Возможно, если мне купят настоящее, взрослое платье эти изменения во мне станут заметны. Жаль, отец избавился от всего матушкиного гардероба, а не то я примерила сегодня же что нибудь.
Поздравляю, Элоиза, ты стала взрослой! И что с того?  Это никому не заметно!

Отредактировано Eloisa Borghese (25-09-2016 14:14:16)

+1

6

Дочитав первую страницу дневника, Генри порывисто захлопнул его, ощущая крайнюю степень смущения. Нет, все же его ощущение себя неким извращенцем, подглядывающим в дырочку в женской бане не подвело его! Он чувствовал сейчас себя именно таковым, замаранным и грязным от только что прочитанных им женских откровений. Ощущая, как уши его пылают, как щеки его порозовели от стыда, мужчина порывисто встал из за стола, едва не опрокинув стул и принялся неровно прохаживаться по просторной комнате, нервно закуривая очередную сигарету.
То что он узнал невольно, свидетелем чего он был, пока что плохо укладывалось в его голове, ведь не стоит забывать про менталитет викторианского общества, про его нарочитую целомудренность и про нежелание замечать совершенно естественные женские процессы, считая их грязными и нуждающимися в том, что бы всячески скрывать их, дабы ненароком не оскорбить кого либо. Даже живя со своей супругой несколько лет, лорд Кавендиш никогда не был свидетелем наступления... лунных кровей Кэтти. Та, всячески оберегая мужа от подобного всегда надевала в эти дни особое платье, дабы и без слов становилось все понятно, а так же спала в другой спальне.
Уже прочтя первые несколько строк, Генри понял, что начало дневника вряд ли даст ему ключи к разгадке смысла письма, но все же порочное любопытство, удовольствие вуайериста заставляло читать его дальше и дальше, разматывая тайны маленькой девочки, только вступившей в пору зрелости. Некоторые моменты, как например ее смешная детская дерзость забавляли его, вызывая улыбку на губах, а некоторые же...
Когда она описывала, как обнаженной рассматривала себя, представляя себя в образе Венеры выходящей из пены морской, то его живое воображение мгновенно нарисовало ее пленительной образ. Стоило лишь посмотреть на ее миниатюру, что бы понять, сколь роскошно было ее тело, сколь тяжела ее грудь, сколь пышны бедра и сколь тонка талия. Но вскоре поняв, что это писала четырнадцатилетняя девочка, а не та, созревшая уже прелестница, Кавендиш смутился еще больше, хотя жар возбуждения объявший его чресла и навевавший чувственные видения вовсе не спешил униматься. Его, слишком долго лишенное женских чар и женской ласки подсознание играло с ним коварную шутку сейчас, то и дело подсовывая ему манящие образы, один за другим...
И именно это и побудило его захлопнуть дневник, и встать, начать выхаживать по комнате, подобно запертому в клетке хищнику, выкуривая одну сигарету за другой. Короткий взгляд в окно, а после и на часы показал ему, что время уже было далеко за полночь, да и наливающиеся свинцовой тяжестью глаза подсказывали ему о том же. Но все же мужчина был столь взбудоражен, столь заинтригован, что не имел в себе сил остановиться, отложить чтение и лечь спать. Нет, ему хотелось еще и еще познавать эту прелестницу, чувствуя настоящий восторг первооткрывателя. В этот миг мотивы, побудившие его ознакомиться с этой рукописью были уже отодвинуты далеко, на это время он забыл о искомом им трудом древнего ученого, забыл о пари, забыл о своей репутации... Даже, к стыду своему, забыл о своей погибшей супруге.
Горящий лихорадочным огнем взор темных глаз, сверкающие бисеринки пота на высоком лбу, растрепавшаяся прическа от частого запускания в нее узких ладоней, все это выдавало в нем человека находившегося в крайней степени возбуждения.
Но наконец, чувствуя, что тот лихорадочный интерес, стал отпускать его, а в таком состоянии он ни за что бы не решился продолжить чтения, боясь самого себя, боясь стать свидетелем дальнейших, смущающих его разум и чувства откровений, он вновь вернулся к столу и аккуратно присел за него. Расправив плечи, соблюдая идеальную осанку потянулся он вновь к пухлому томику девичьего дневника, что стал нерушимой и крепкой нитью связавшей его с прошлым, и придвинул вновь к себе. Некоторое время он молча и недвижимо смотрел на его обложку, на кожаный тисненый переплет, на котором еще угадывались следы давно облетевшей позолоты.
Аккуратно раскрыл он его, наугад, где то посередине, ибо не желал больше касаться наивных тайн маленькой девочки и неожиданно обоняния его коснулся легкий аромат роз, вызывая немалое удивление на его тонком, аристократичном лице. Удивительное, что некогда пропитанная ароматными маслами бумага до сих пор сохранила толику аромата! Аромата тонкого, деликатного и дразнящего, аромата послужившего еще одной тонкой, но прочной нитью с прошлым...
Он вновь погрузился в чтение, надеясь, что теперь найдет нечто более стоящее его внимания.

Отредактировано Henry Cavendish (26-09-2016 17:11:15)

+2

7

Дневник Элоизы Боргезе

14 сентября 1766 года

Когда я смотрюсь в зеркало, я вижу не себя, юную семнадцатилетнюю синьору, а свою мать. Зрею ее в плавном изгибе черных бровей, в горделивой посадке головы, той затаившейся, а потому незаметной сразу же боли в глубоких глазах, которая нас объединила. Чувствую ее любовь и печаль. Порою, даже слышу ее ласковый, протяжный голос, когда она нежно гладила мои волосы, обращаясь со мной со всей нерастраченной любовью, на которую только была способна. При жизни она не только окружала меня теплом, но и следила за тем, чтобы я прилежно училась, вела себя так, как подобает благородной синьорине.
После того, как она покинула меня, что то случилось. Что - то надломилось во мне. Я была зла и обижена на весь свет, начала дерзить и делать все с точностью до наоборот, будто таким образом могла наказать ее, отца, за то, что произошло. Видимо, батюшка тоже это почувствовал, раз решил спешно отправить меня во Флоренцию, к своей сестре, моей родной тетушке – синьоре Джованне де Пацци. Как он выразился, мне срочно требовалось отвлечься от похорон матери, да и требовалось женское влияние, покуда я не превратилась в дикарку. Похорон? Смешно. Если эту церемонию можно было и назвать похоронами, то достойна она была последней рабыни, а не моей набожной, благочестивой матери, которую погребли в спешке, отлучив от церкви, навсегда запятнанной клеймом. Нет, я не в силах более писать об этом, поскольку одно лишь воспоминание заставляет меня рыдать от ярости и боли!
Лучше я расскажу о Флоренции, том поистине неизгладимом впечатлении, что произвел на меня этот великолепный город, а именно о месте, что поразило тогда мое еще, по сути детское воображение.

Сердцем этого величественного города по праву назывался кафедральный собор Святой Девы Марии (Санта-Мария дель Фьоре), что держала в руках неувядающую лилию, называемый горожанами попросту – Дуомо. Это святилище, как позже объяснила мне тетушка, было одним из самых больших в мире, выполнено в виде латинского креста. Его главной, поражающей воображение особенностью было величайшее достижение архитектора Брунеллески – огромный купол, который, казалось, висит в воздухе совершенно без опоры. Истинным чудом было то, что виден он был из любой части города, господствуя в небе над всем и вся. Впервые оказавшись внутри, я подумала, что его верхушка наверняка достигает самих Врат Небесных. Если и есть где - то в мире место, где обитает Господь - то это именно Дуомо!
Тогда, в пятое воскресенье после Пасхи, я впервые оказалась в нем в сопровождении тетки, которая стремилась туда не сколько потому, что были истинной христианкой, а по той лишь причине, что сегодня там соберется весь город - прекрасная возможность на людей посмотреть и себя показать. А показывать себя не в меру тщеславная Джованна любила больше всего. У меня же были свои причины посетить это величественное святилище, весьма далекие от простого детского любопытства, хотя, признаюсь, определенный интерес я испытывала, поскольку оказалась во Флоренции впервые.

О, Пресвятая Мария! И я представить не могла, какое количество народу соберется сегодня здесь, в соборе! Да и не только в нем – длинная очередь молящихся выстроилась и далеко за его пределами, на улице. Живой, пестрящий поток представителей самых разных слоев общества, стремительно двигающийся, жужжащий, словно пчелиный улей! Сначала нам пришлось миновать, не без помощи пары дюжих слуг, прокладывающих нам дорогу, самые последние ряды. То были крестьяне и нищие, пахнущие настолько дурно, что пришлось тут же зажать нос шелковым платком. Далее мы миновали купцов средней руки, художников с подмастерьями, пекарей – здесь уже запах пота и нечистот перемешался с ароматами лаванды. Совершенно жуткое сочетание как для моего нежного обоняния! Наконец, вот она – первая группа прихожан, состоящая сплошь из флорентийской знати, тому классу, к которому и принадлежала синьора Джованна ди Пацци, умудрившаяся выйти замуж за представителя одного из самых древнейших и влиятельных членов этого общества. Здесь уже витал изысканный аромат дорогих духов, прихожане соперничали друг с другом в великолепии облачений из парчи, бархата, утяжеленных золотом и драгоценными каменьями. Я невольно вздохнула с облегчением, все же на редкость долгий путь к своим местам показался мне чрезвычайно утомительным, я едва держалась на ногах. Мне, регулярно посещающей мессу с матушкой, все же никогда не доводилось идти так долго, да и подобного скопища народа я не видывала ни разу.
Месса началась. В соборе было сумрачно, если не считать небольшого островка алтаря, сиявшего ослепительно в свете утра, который лился сквозь длинные скругленные углы купола, да витражные окна. Было душно. Витал аромат ладана и пота. Но для меня это сейчас не имело никакого значения. Я пристально уставилась на алтарь из темного дерева и золота, лучи солнца отражались от золоченых фигур, в них танцевали едва заметные пылинки. Это созерцание навевало мысли о незапятнанном Эдеме, том месте, куда, по словам семейного духовника, никогда не отправится проклятой душе моей матери. Именно по этой причине я так рвалась сюда, увещевая тетушку взять меня с собой. Только скрыла истинную причину, она бы не поняла меня. Никто бы не понял…
Не знаю, сколько минуло времени от начала службы. Оно то ускорялось с поистине головокружительной скоростью, то наоборот – текло медленно. Но в какой - то момент мои колени подкосились, а крепко сцепленные ладони в молитвенном жесте истово прижались к губам. Упав на колени, невзирая на слегка удивленные взгляды беспрестанно шушукающейся знати, я стала молиться со всей своей детской горячностью, на которую только была способна:

- Господи, если ты слышишь меня, Господи! Помилуй душу моей несчастной матушки, даруй ей прощение и успокоение! Возьми к себе, отвори ей Райские Врата! Ты ведь слышишь, непременно слышишь меня! Господи, дай мне ответ! Ведь они все лгут, ты не можешь быть столь жестоким! Она ведь верила, верила в Тебя! Так, почему, Господи? Почему они отлучили ее от тебя, почему назвали проклятой? Лишь тебе дано судить о ее делах. Господи, дай мне ответ! Почему?
Вновь распахнув глаза, я уставилась на алтарь, будто бы туда непременно должен был снизойти сам Всевышний, для того чтобы даровать мне ответ, надежду на Ее спасение. Но видела лишь прелата. Оказалось, что служба уже подходит к концу. Пропели запричастный стих. Священник громко заголосил « Dominus vobiscum» (Господь с вами).

И, как ни удивительно, я почти поверила в то, что отыщу- таки ответы на свои вопросы, когда зазвучали слова « Suscipe sancte Pater» (Прими, Святый Отче). Когда хор ангелоподобных мальчиков, подхватив слова молитвы, вознося ее к самим небесам, я впервые после смерти матери расплакалась. Он все слышал!
Воспоминания, столь живо вызванные в памяти, сейчас вновь причиняют мне боль. Пора отложить дневник, поскольку с минуты на минуту явится мой дорогая Франческа, а я не хочу, чтобы она застала меня в столь подавленных чувствах. Я стараюсь казаться сильнее, чем есть на самом деле. А вопросы….На них я все продолжаю искать ответы.

Отредактировано Eloisa Borghese (25-09-2016 16:25:24)

+1

8

Вчитываясь, в наугад открытую страницу дневника, Генри в этот раз был очарован легкостью изложения и письменного стиля девушки. В этот раз у него не было безрассудного порыва захлопнуть его, словно он заглянул через щелку в запретное, но напротив, он разделял ее восторг столь же остро, словно присутствовал рядом с нею, любуясь величественным строением описанным в дневнике. Он и сам не смог бы сказать лучше, а ведь и он в свое время побывал во Флоренции, путешествуя по Европе. Это сооружение просто потрясало воображение! Огромное, просто громадное, но в то же время возведенное с таким изяществом, что не подавляет, его монументальный купол словно парит в небесах, навевая мысли о вечном, мысли о Боге.
Вместе с нею он и разделял печаль по матери и насколько он мог понять из ее слов, а именно, что ее хоронили в спешке и отлучили от церкви, выходило, что ее мать была самоубийцей. Вспомнив, что в своем письме Франческе, Элоиза упоминала свою мать, мужчина спешно достал его и расправив разложил перед собою, перечитывая вновь и переосмысляя изложенное в нем.
- Сгорала в любовной лихорадке, дело в проклятой крови моей матушки...-Прочел Генри вслух, а после еще раз и еще, силясь проникнуть мысленным взором сквозь хитросплетение словесных кружев.-Бедная девочка...
Совершенно не замечая того, что заговорил вслух, признак рассеянных ученых и очень одиноких людей,  лорд начал постукивать длинными пальцами по полированной, деревянной столешнице, выводя замысловатую дробь.
- Погибла из за любви. Погибла из за любви...Сгорая в любовной лихорадке... Покончила жизнь самоубийством.- Конечно же Генри понимал, что на иных страницах дневника наверняка таиться разгадка смерти матушки несчастной, но сейчас, преисполненный азарта опытной гончей, а ведь ему и прежде, уже не раз приходилось выуживать крохи информации из древних рукописей, ища в них смысл, он желал понять все сам.
- Выходит, что матушка ее, покончила с собою, в самом деле, не впала же она в ересь...- Заданный самому себе вопрос повис в воздухе без ответа. Но следовало немного отдохнуть, прежде, чем продолжить мозговые штудии и Кавендиш, встав со стула вновь начал прохаживаться по комнате, разминая затекшие плечи и шею, шевеля руками, встряхивая изящные узкие кисти и в довершении вновь закурил, на замечая того, что сигаретный дым и без того уже висит густым облаком в комнате.
- Но отчего же она сравнила себя с матушкой? И столько патетики про любовь, про запреты общества. Ведь выбрала она себе графа, а не простолюдина и в этом случае ей нечего было стыдиться. Разве что только ее отец был против. Но ведь он и не знал ничего до последнего? Хотяя...Нет, в Италии стремились укреплять связи семьи больше, где бы то ни было и следовательно ее отцу не было никакого толку от заезжего румынского графа...А дочь столь славного семейства несомненно была ценной разменной монетой во всех их политических хитросплетениях... Или же все дело в этой книге? - На этот вопрос Генри уже не мог дать себе ответа, надеясь лишь, найти его далее. А так же гадая, найдет ли он хоть какие либо упоминания о интересе Элоизы к злополучному тому, что был украден ей. Пока что картина рисовалась интересной, захватывающей, но не складывающийся. Момент с книгой, пока что никак не укладывался в тщательно собираемую мозаику, но печалиться было еще рано, ведь ученый пролистал лишь половину, весьма пухлого, томика дневника.
Так же из последнего письма он понял, что молодая синьорина вовсе не была настолько плохо воспитанной и взбалмошной, что крайне не вязалось с ее изображением на портрете, как складывалось впечатление из ее первой записи. Оказывается виною тому был ее внутренний протест против той вопиющей несправедливости, с которой столкнула ее жизнь. Ну и конечно же излишнее баловство со стороны отца. Что бы понимать, что же ей руководило, какие предпосылки она имела перед собою, требовалось иметь, хотя бы общее представление о нормах жизни и поведения в Италии того времени. Ведь эта страна разительно отличалась и от веселой Англии и от свободолюбивой Франции и от консервативной Германии. Следовало помнить, что выход за стены родного палаццо для юных дев был строго воспрещен и почиталось за великую удачу выйти в компании матери и большого количества слуг на рынок или же скажем на мессу, как к примеру поведала Элоиза. В то же время, итальянки вовсе не были замкнутыми дикарками, не ведавших ни о чем, что происходило за стенами дворца, ибо образование они получали отменное, в совершенно разных сферах.
И Генри, как историк прекрасно это знал и понимал. Но, что бы пролить свет на дальнейшее, следовало продолжать чтение, но прежде он вновь перечитал уже прочитанную им запись, с удовольствием вчитываясь в описание Элоизы самой себя, ярко представляя ее образ мысленным взором, благо ее миниатюра была перед его глазами все это время, в золотом обрамлении крышки карманных часов. По крайней мере его приятно порадовал то, что он и в самом деле разглядел печаль в ее глазах и теперь понимал причину этого. Следовало воздать должное мастерству живописца, сумевшего так же, не только разглядеть это, но и запечатлеть на века в своем холсте.
Длинные пальцы перелистнули дневник дальше, пропустив несколько страниц.

+2

9

Дневник Элоизы Боргезе
25 сентября 1766 года.

Когда мысли мои далеки от Господа, покойной матушки и поиска ответов, я погрязаю в собственном сладострастии!
О, разуметься, не в том понимании, какое этому придают обычно. Я ревностно храню свою добродетель, вот только грезы... Но обо всем по порядку!

Все началось с Франчески, а точнее – книги, которую эта белокурая плутовка подсунула мне, серьезно поколебав тем самым мое душевное равновесие. Впрочем, если до меня и можно было достучаться, то сделать это вероятнее всего было с помощью литературы, которая занимала всегда меня гораздо больше, чем унылая действительность. Я часами могла просиживать в саду, с жадностью упиваясь очередной поэмой или же, отложив ненадолго томик, предаваясь мечтам, ставя себя на место героев. Я смеюсь и плачу вместе с ними, сопереживая их победам и поражениям, но если бы я только знала, какой сюрприз уготовила мне моя дорогая подруга – никогда бы ее не послушала! Но убеждать чертовка умела мастерски.
Уже завидев ее издали, приближающуюся стремительно к скамье в саду, где я предавалась возвышенным грезам, я ощутила, что Франческа что то затевает. Плюхнувшись рядышком, она смерила довольно скептическим взглядом томик Алигьери, который я тут же ревностно прижала к груди и авторитарно, в своей неповторимой манере, заявила, что я снова маюсь дурью, читая бесполезную чепуху, ничего общего с реальной жизнью не имеющую. Я собралась было горячо возразить, но подруга опередила меня.
- У меня есть для тебя кое – что! Давно пора было тебе это показать, но теперь я решилась. Ведь ты, мой унылый книжный червь, скоро станешь невестой. И стыдно пребывать в неведении насчет определенных жизненных тонкостей в отношении с будущим мужем. Держу пари, Орсиния, эта старая кошелка, тебе ничего еще не рассказывала!

Я тут же протестующе замотала головой, не желая, чтобы она продолжала. Пролепетав нечто вроде – «всему свое время», я выставила перед собой книгу, прикрываясь ею теперь от Франчески, словно щитом. Но так просто подругу было не унять, она буквально наседала на меня, ловко приводя аргумент за аргументом, давя на самые слабые места. Я узнала сейчас, что погрязла в своем невежестве, что непременно должна узнать из достоверных литературных (это меня как-никак обнадежило!) источников все необходимое будущей супруге. Что должна ознакомиться с этой вещью хотя бы потому, что она наделала немало шума в самых известных литературных кругах, что мне, как образованной девушке, просто стыдно не знать об этом опусе! В конце концов, словно сжалившись надо мной, она умолкла, укладывая мне на колени довольно неброский том, который, еще одна его ценность, был ловко украден у старшего брата – Джованнио.
Книга звалась «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех», автором оказался некий англичанин – Джон Клеланд. По словам Франчески, большая удача, что сей опус таки перевели на французский. Но я ее почти не слышала. Лицо мое пошло уродливыми красными пятнами, стоило мне, прочитав название, дрожащими пальчиками раскрыть ее, дабы прочесть описание книги. Это оказалась исповедь куртизанки, далее описывать ее не имеет смысла. Все и без того понятно.
Я тут же спешно отдернула от нее руки, будто бы не книгу держала, но ядовитую гадину. Она бухнулась мне на колени, а Франческа только смеялась, подтрунивая нещадно над моим невежеством, называя меня не иначе, как – маленькая ханжа. Это было просто невыносимо, а посему я, решительно взяв себя в руки, таки заявила, что раз на то пошло – прочитаю ее, в конце концов, дурацкие английские романы тоже имеют определенную литературную ценность! Я решила непременно прочесть, но не для того, чтобы извлечь из этой мерзости пользу, но чтобы потом разнести Франческу в пух и прах, критикуя ее выбор. Она бросила мне вызов – и я его приняла!
О, Святая Мария, зачем только я это сделала? Теперь я порочна, мысли мои греховны, даже духовнику стыдно сознаться в столь вопиющем грехе!
Этим вечером я впервые, оказавшись в своей спальне, достала из своего тайника роман и углубилась в чтение. Начало показалось мне вполне приличным, манера изложения автора тоже не вызывала порицания, но…Затем все изменилось! То, что таила в себе эта книга было грехом в самом прямом смысле этого слова, вызывая желание немедленно отбросить ее прочь, но одновременно с тем волнуя любопытство и неискушенное воображение так, что оторваться было не в силах! Противоборство чувств какое то!
Я не стану описывать то, что увидела, скажу лишь одно – своей дочери, если она у меня будет, я никогда не посоветую подобной литературы! Омерзительно, вызывающе откровенно! Я, наверное, стала старше лет на пять, дочитав таки это произведение до конца!
Потом я совершенно забыла о ней, вернув ее Франческе и таки найдя нелицеприятные эпитеты, которыми сопроводила это. Кажется, подруга была разочарованна. Забыла, а точнее – думала, что забыла. Оказалось, на мое неподготовленное воображение это уже повлияло, отравив его, неосознанно, незаметно.

В ту памятную ночь луна, холодное сияние которой таинственно проникало через легкие занавеси на моем окне, казалась необычайно полной. Ее тонкие, серебряные нити – лучи  тянулись к моей постели сквозь распахнутое окно. В воздухе разливалось благоухание ночных орхидей, посаженных в моем саду. Удивительная ночь. Завораживающая. Преисполненная томного волнения. Я долго лежала без сна, который почему то не шел, заставляя то и дело ворочаться на мягкой перине. Дабы поскорее отправиться в блаженные объятия Морфея, я, как всегда, предавалась несбыточным грезам о возвышенной, взлелеянной поэтами любви. Герой моих грез был невероятно красив, молод и питал ко мне самые чистые чувства. Обычно я представляла, как мы прогуливаемся по саду, моя рука в его руке, которую тот с благоговением романтика изредка подносит к губам, запечатлев осторожный поцелуй. Он читал мне стихи, заверяя, что никогда не оставит «свою Элоизу», что сердце его навсегда пленено мною. В ответ я дарила ему благосклонные взгляды и смущенно улыбалась. Но не сегодня…
Видимо, я все - таки уснула, поскольку объяснить дальнейшее у меня нет никакой возможности…

Аромат орхидей усиливался, становясь дурманящим. Окружающее пространство казалось зыбким, словно те тончайшие нити ночного светила, опутывающиеся меня мистической паутиной. Я лежала поверх одеял в одной лишь шелковой сорочке, словно завороженная взглядом того, кто сидел сейчас в изножье моей постели. Ах, да, это же он, тот нежный юноша, что давно поселился в моих мечтах! Как я могла его не узнать! Но во взоре его более не было и намека на нежность, он смотрел на меня, обжигая желанием, властно и горячо. И тут мне бы смутиться, но вместо этого я, словно зачарованная утопала в его голодном взгляде, изгибаясь на ложе, словно кошка. Мои губы сами собой приоткрылись, моля о поцелуях, не имеющих ничего общего с теми робкими, осторожными прикосновениями, что раннее выдумывала я себе. Я раскрыла ему свои объятия с такой горячечной готовностью, словно бы проделывала это уже много раз. Но он выжидал, явно наслаждаясь моей сладостной мукой. А я меж тем горела, нет, полыхала в огне вожделения! Бессильно откинувшись на подушки, я невероятно бесстыдно приподняла тонкий шелк сорочки, оголив самое сокровенное – мои изящные ноги, медленно и тягуче провела маленькой ступней по покрывалу, сгибая одну ногу в колене, точно распутница из книги Франчески. И только тогда Он пожелал ответить на мой призыв! Навалившись на меня всем своим сильным, грациозным телом, он жадно впился в мои губы, вытворяя языком такое, отчего я издала сдавленный стон. Руки его жадно блуждали по моему телу, стягивая, сминая мое ночное облачение, для того чтобы познать меня так, как никому еще не доводилось! И я готова была умолять Его об этом!
Я резко раскрыла глаза, приподнимаясь на подушках, дрожа, словно меня пробрал озноб, сгорая от стыда. За окном разгорался рассвет, сон исчез, растворился, подобно дымке. Я была совершенно одна в комнате, ни малейшего намека на то, что здесь еще кто - то был, не обнаружила. Слава Богу! Это всего лишь сон!
Ощущая себя последней распутницей, я тут же бросилась на пол, встав на колени и вознося истовые молитвы о прощении! Я порочна, порочна! Сегодня же немедля отправлюсь к священнику, мне просто необходима исповедь!

+1

10

Желая остановиться, желая захлопнуть эту страницу дневника, неожиданно приобретшего весьма пикантный характер, Генри в то же время и не мог совершить того, ибо любопытство, извращенное, болезненное, то любопытство, что и толкает людей на глупости и безумства шептало ему продолжать... И он продолжая, чувствуя, как внутри его тела от подобных откровений разливается жар, чувствуя, как его лоб, как его грудь, как его спина покрываются пленкой пота, чувствуя, как внизу его живота начинает полыхать пламя. Пламя, что так давно не имело выхода.
Но он больше не в силах был продолжать это мучительно интересное чтение, не в силах был сегодня он и дальше познавать Элоизу, совершенно нежданно ставшую объектом его фантазий, глаза его уже закрывались сами с собою, тело наливалось свинцовой тяжесть и хотя его пытливые разум был чрезвычайно взбудоражен, но сил продолжать эту пытку он уже не имел...

Дневник Генри Кавендиша. Запись 2
16 апреля 1890 года

С трудом дотерпел я до нового дня, ибо мысли мои, так и просятся быть изложенными на бумаге. Верно сказала синьорина Боргезе в своем дневнике, что записывая мысли, ты освобождаешься от них. Господи, кажется я схожу с ума. Я становлюсь одержим этой девицей. Нет, вы только подумайте, я, респектабельный лорд, третий сын герцога Девонширского, уважаемый ученый одержим пигалицей умершей бог знает сколько времени назад! Читая ее записи, я словно оживляю ее в своем разуме, проживаю ее жизнь вместе с нею,смеюсь вместе с ней, страдаю вместе с ней, познаю вокруг! Мне кажется, я уже начинаю слышать ее голос, такой нежный, мелодичный, преисполненный женской томности с ноткой легкой грусти в глубине. Но мало того, что она уже вошла в мой разум наяву, она сумела теперь завладеть и моими снами. Видимо последняя вчерашняя запись столь взволновала, что по началу я долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и испытывая томное волнение своими чреслами. А после... После я повторю ее словами: кажется я все таки провалился в сон и хотя он был иным по содержанию, но по смыслу был таким же. Хотя кого я обманываю, разумеется он отличался по смыслу от сна юной неискушенной девы, ибо если она считала сокровенным показать свои ножки, то я... О Генри, ты стал бы достойным клиентом Бедлама со своими фантазиями и снами.
Лишь представьте себе, я оказался на очередном Лондонском светском рауте, без цели, без нужды, просто ради того, что бы скоротать очередной одинокий вечер. Мой взгляд бессмысленно блуждает по толпе гостей и внезапно, словно с неба падает сноп света, освещая ее ангельский лик. Она смотрит на меня так же, как и на портрете, кокетливо, загадочно и многообещающе, с ноткой грусти и в то же время надежды. Я улыбаюсь ей уголком рта, слегка изгибаю бровь и чувствую, что я уже не я, но хищник крадущийся за жертвой. Я ощутил себя тем самым человеком, которым описывает меня молва: избалованным и опытным бонвиваном, коварным соблазнителем и похитителем женского целомудрия. Плавным, вкрадчивым шагом я приближаюсь к ней. Сон был столь реалистичен, что я ощущал, как мое сухопарое тело обтягивает смокинг, как узкие кожаные туфли ступают по полу, господи, я даже слышал, как каблуки касаются навощенного паркета, издавая мягкие клацающие звуки. А она стоит и поджидает меня, неспешно помахивая открытым веером к себе, а после, чуть прикрыв точеный подбородок и часть щеки, смущенно и кокетливо улыбается. Но я не спешу, я подхватываю бокал шампанского и в пяти шагах от нее начинаю его неспешно испивать, плавно и деланно небрежно поднося ко рту, отпивая два глотка и вновь улыбаясь ей одной уголками рта и глазами, на что эта таинственная незнакомка начинает постукивать, чуть раскрытым веером по ладошке, выражая нетерпение. И лишь сейчас я замечаю, сколь старомодно и пышно ее платье, сколь богато оно отделано жемчугом, сколь скандально низкий вырез она имеет. Она  смотрится пришелицей из прошлого, словно пришла на костюмированный бал. Но никто не обращает на это внимания. Итак, наш флирт окончен и я приближаюсь к ней, отставляя бокал жестом уверенным и в то же время плавным. Я протягиваю ей руку безмолвно, она в ответ прикладывает веер к щеке, после чего протягивает его мне верхним концом. Я берусь за него и тут она сама делает шаг мне навстречу, она прижимается ко мне всем телом, она обвивает меня рукой за талию, и отводит в сторону руку с веером, что соединил нас. Играет вальс и мы кружимся в его вихре, вокруг мелькают искры света, искаженные лица гостей, блеск бриллиантов, переливы шелка и атласа, добродушный смех и шепот восхищения, а мы все кружимся и кружимся, пьянящий аромат сандала и орхидей окутывает меня, волнуя обоняние, в то же время, как близость ее округлого тела волнует мои... иные части тела. Она прижимается ко мне, улыбается зазывно и интригующе, одна ее улыбка сулит неземные наслаждения. Я чувствую жар ее тела, чувствую ее желание, но таинственная незнакомка отчего то молчит. Молчит и улыбается, по всей видимости от того, что мой возбужденный отросток начал требовательно упираться в ее животик. В глазах ее появляются смешливые искорки и вместе с тем одобрение и ожидание. И... я чувствую, что она начинает меня тянуть в сторону, с каждым оборотом, с каждым па мы смещаемся к плотным бархатным портьерам, завешивающим стены. Но уже не она ведет, а я. Я властно перехватываю инициативу, и чувствую, что незнакомка только рада тому, это кроется в ее улыбке, в искрах одобрения в ее чарующих сапфировых глазах. На нас никто не смотрит и вот мы в танце проскальзываем за бархатную занавесь, оказываясь в небольшом алькове. И тогда она меняется, из трепетной лани становясь жаркой и жадной тигрицей. Она сама подается вперед и жадно впивается в мои губы. Я чувствую, как ее язык проскальзывает в мой рот, я чувствую его шероховатую поверхность, чувствую вкус ее губ, чувствую болезненные укусы, ибо она буквально впивается в мои уста, в то время, как ее округлые ручки начинают шарить по моему телу. Но и я не отстаю в своей страсти, ибо мои ладони скользят по ее шее, по ее обнаженным плечам, ложатся на ее открытую сверху грудь, ощущая ее упоительную мягкость, сдавливают ее, сдвигают пышный лиф и вот ее прелестные мячики, ее тяжелые, сочные дыньки, ее пленительные округлости выскальзывают наружу, маня крупными коричневыми сосцами, напрягшимися и ждущими моей ласки. Я медленно спускаюсь ниже, и забираю ее упругие столбики в рот, начиная посасывать, а она гладит меня по голове и поощряюще постанывает сдавленно, ибо мои руки уже скользят по ее ножкам, по шелковым чулкам, минуют кромки их прямо над округлыми коленками и начинают ощупывать ее белоснежные мягкие бедра, поднимая ворох юбок все выше, обнажая ее сокровенные места густо украшенные смоляной порослью, ибо белья на ней оказалось. С готовностью она сама поворачиваются к мне задом, повернув голову в мою сторону и бесстыдно покачивает им, давая любоваться своими сокровищами и подманивая меня. О, что она за искусительница! Дочь дьявола, суккуба, маленькая грешница, дитя порока, но сколь сладка и сколь сочна ее плоть. Ее пряный аромат бьет в мои ноздри, сводя с ума, заставляя меня терять самое себя, я сам не замечаю, как штаны мои расстегнуты, как мои орган уже выглядывает наружу, воинственно восставший и в следующий миг мы соединяемся в этом акте порочной страсти. Ее влажное тепло обволакивает меня, поглощает, всасывает. Я уже не я, я перетекаю в нее, она в меня, мы движемся в едином ритме, мы стонем в унисон, мои ладони сладострастно мнут ее пышный зад, она почти кричит...
От людей нас отделяет лишь плотный занавес и шум, ибо если бы не шум, наши стоны были бы услышаны неминуемо и это лишь обостряет нашу страсть, подхлестывая ее с ловкостью кнута опытного кучера. Я пронзаю ее своим мечом все быстрее, она принимает меня все более плотно и туго, я чувствую уже приближение, удар и еще удар и вот он... Мы кричим вместе и вместе обливаемся потом... После чего я просыпаюсь.
К ужасу своему я обнаружил, что сон был мой более реален, чем мне того хотелось бы, ибо, к величайшему стыду живот мой был влажен и липок от семени, спереди на ночной рубашке расплывалось уродливое влажное пятно, выдавая меня с головой. Как можно скорее я залил его водой и просушил, дабы позднее отдать на стирку прачкам. Надеюсь они не заметят ничего.
Кажется и вправду стало легче после того, как я выложил все это на бумагу. По крайней мере мысли о грешном меня оставили. Ибо все утро тот сон не желал покидать меня, мучая меня, терзая, заставляя сгорать от стыда. Я знаю, я покажусь сумасшедшим, но мне кажется, что этим сном я как то предал Кэтти. О Генри, что ты за человек. Ты стонешь, что изменил своей мертвой жене с еще более давно мертвой итальянкой и главное где??? В мыслях и во сне... Ну что за ирония, что за сумасшествие тебя снедает? Нет, вернувшись в Лондон тебе надо срочно пойти к психиатру пусть делает, что хочет, хоть пусть отправляет в Бедлам, но главное что бы вылечил меня. Я чувствую себя таким больным и в то же время невероятно бодрым. Мысли об Элоизе придают мне сил, каким то чудом.
Теперь же, когда я рассказал о сумасшествие, что постигло меня, я могу вернуться непосредственно к ее дневникам.
По началу, показавшись мне девушкой взбалмошной и стервозной, когда я прочел ее первую запись, она впоследствии изменила мнение о себе, оказавшись натурой весьма тонко чувствующей. Доведись мне пережить такую трагедию в молодости, как она, как бы вел себя я? Так что ее детская дерзость и злой язык были ей простительны. Отдельно хотелось бы отметить стиль ее письма, выдающий прекрасный уровень ее образования. Право, с таким слогом сейчас она могла бы писать дамские романы и наверняка бы пользовалась успехом. Конечно же читать ее дневник, полный архаичных оборотов не так уж и просто, но давно я не получал такого удовольствия. А как мастерски и точно она описала собор Святой Девы Марии! Читая эти строки я наяву слышал это неустанный гул голосов, обонял запахи пота простолюдинов и ароматы духов Флорентийской знати. Я словно бы стоял там, среди них, толкаясь плечами и отвоевывая себе положенное место.
Несомненно немалую интригу представляет причины самоубийства ее матери, пока что весьма смутные, хотя она и дает несколько намеком об этом в своем письме адресованным ее подруге. К слову о ее подруге, у меня сложилось впечатление, что она доминировала в их отношениях, являясь этаким змием искусителем, провоцируя ее на необдуманные и рискованные поступки. Взять эту выходку с «Фанни Хилл». Мне доводилось читать эту книгу и конечно же я считаю, что она не для глаз молодых девиц и их неокрепших умов. Но если бы не это, разве узнал бы я, какие океаны чувственности сокрыты в этой скромной синьорине? О Господь мой, прости мне мои грешные мысли, прости мне мои грешные побуждения и грешный интерес. Я понимаю, что читаю эти записи лишь в угоду собственному любопытству и не могу никак остановиться. Единственная связь с украденной ею книгой может быть лишь в ее интересе к потустороннему. К ее стремлению понять, что же там, после смерти. Попала ли ее мать в рай или в ад. И мне самому становиться это важно. Нежели и меня охватывает эта некроистерия, что вошла в моду? Ранее у меня вызывало лишь недоуменную брезгливость мода делать фотопортреты с мертвецами, что распространена повсеместно. Я молчу уже о, так называемых, спиритических сеансах, на которых шарлатаны наживаются на доверчивых простофилях. Но в то же время я бы отчаянно хотел, что бы это было бы правдой. Тогда я бы призвал ее дух. Просто... Просто затем, что бы... Я не знаю зачем.
Мне следует продолжать свои изыскания, но точку я ставить не буду. Возможно еще что то допишу сегодня...

Откинувшись на венском стуле назад и запрокинув голову, Генри долгое время бессмысленно смотрел в потолок. В его глазах царила вселенская пустота, в то же время, как щеки его горели лихорадочными пятнами. Сегодня он, этот лощеный английский лорд выглядел вопиющие небрежно: легкая щетина покрывала его худые щеки, отливая сизым цветом, волосы его, как правило идеально расчесанные были небрежно уложены на бок пятерней, глаза его горели дьявольским светом, и, что самое ужасное, он даже не посчитал нужным одеться сегодня! Все так же облаченный в мягкий банный халат и войлочные тапочки, он даже не смотрел в сторону аккуратно висящих брюк и рубашки, что виднелись в распахнутых дверцах шкафа. Будучи полностью поглощен событиями полуторавековой давности, что медленно разворачивались перед ним, он забыл буквально обо всем. Он даже забыл про завтрак стоящий на буфетном столике и уже давно остывший, так спешил он изложить свой сон и свои мысли. Лишь о вине и сигаретах он не забывал и в комнате вновь витало густое дымное облако.
И снова его пальцы возлегли на дневник Элоизы, медленно листая его, а глаза его, возбужденно сверкая уже вновь бегали по строчкам, впитывая информацию.

Отредактировано Henry Cavendish (27-09-2016 18:17:12)

+2

11

Дневник Элоизы Боргезе

27 октября 1766 года

Прежде чем стремиться отыскать истину, нужно четко осознавать – а готова ли ты ее услышать? Я была не готова. Но сейчас, когда спустя долгое время я таки возобновила вести дневник, не смотря на боль в разбитой губе, я чувствую себя отомщенной! Хотя, для того, чтобы искупить злодейство, причиненное моей матери, это чудовище слишком легко отделалось. О, если бы это было в моих силах – я бы заставила его страдать Вечность!
Все началось с того, что одним сентябрьским утром, когда я проводила время в классной комнате, упражняясь в игре на арфе, явился отец. Без долгих предисловий, как это было ему свойственно, он заявил, что нашел мне жениха. Известие обескуражило меня настолько, что я тут же прервав игру, воззрилась на него непонимающе, ведь выходила я в люди не часто, да и знакомств новых не заводила. Но тот был непреклонен, заявив, что вопрос этот был решен уже давно, а сейчас это время пришло. Осталось только лично познакомиться с женихом, да оформить соответствующие бумаги. Моего мнения, как это и было заведено в знатных семьях, спрашивать не требовалось. Дело было решенным. Мне полагалось выбрать ткани для подвенечного наряда и готовиться стать достойной супругой высокому дону. Даже имени его не сказал, лишь уточнив, что нанесет мне визит этот синьор уже сегодня, дабы мы могли познакомиться лично. С этими словами батюшка спешно покинул комнату, а я так и осталась сидеть, уставившись в пространство от пережитого волнения. Моя судьба решена! Сложно описать сейчас то волнение, что меня охватило. Я тут же стала лихорадочно мерить шагами комнату, гадая, кого уготовили мне в мужья! Зная, что этот час когда-нибудь настанет, я все же наивно полагала, что все произойдет немного иначе. Я пыталась представить себе, как выглядит мой будущий муж: стар ли он или молод, какого цвета у него волосы и глаза, имеет мягкий нрав или же наоборот – вспыльчив? Но так и не смогла составить хоть какое либо впечатление. О, если бы я только знала, какая чудовищная участь меня ожидает!
В тот вечер я облачалась с особой тщательностью. Платье из кремового дамаста должно было оттенять мои темные волосы, которые горничная оставила распущенными, расчесав их ровно сто раз – дабы они имели практически зеркальный блеск. Я пребывала в невероятном возбуждении, на ходу строя все новые предположения, вот только моя нянюшка почему то не разделяла этого восторга, наоборот она была мрачнее тучи, поглядывая на меня с таинственным сочувствием. Но объяснять ничего не желала.
Но стоило мне, чинно восседая на кушетке в ожидании визитера во всем своем великолепии, услышать его имя, когда он склонился, дабы запечатлеть на моей руке церемониальный поцелуй, я заледенела от ужаса! Я знала его! Да кто только в Риме не слышал об этом достаточно влиятельном адвокате – Донне Антонио Романо! Говорили, что к своим пятидесяти годам он сколотил немалое состояние, не гнушаясь самых «нечистых» методов, но пользовался огромными привилегиями Правящего Дома, так, что к нему было, не подступится. Успел пережить двух жен, которые годились ему в дочери, и ушли из жизни при довольно странных обстоятельства, так и не обзаведясь наследником. Но самым омерзительным было то, что попирая законы общества и Господа, он открыто содержал в доме рабыню-черкешенку для своих отвратительных затей, а так же проводил закрытые приемы с гнусными оргиями! Одного этого уже было достаточно, чтобы в ужасе отшатнуться от этого мерзавца (что я и сделала), да бежать, куда глаза глядят. Вот только ноги меня сейчас едва держали, а посему я просто вжалась, как затравленный зверек,  в уголок софы, на которой до этого момента сидела с безукоризненной осанкой. Несмотря на внешность, которую многие бы нашли привлекательной, Романо был сущим исчадием Ада! Только Бездна могла породить подобную тварь, и оставалось только ужасаться тому, почему отцу взбрело в голову отдать меня ему? Но на это вскоре я получу ответы. Пока шел обычный обмен любезностями между гостем и моим отцом, я пребывала на грани обморока. Затем, к вящему моему ужасу, нас оставили наедине, плотно закрыв двери. Обычно при первом знакомстве это непозволительно, но учитывая, что брачный документ уже составлен, мы с Романо были почти женаты!
Явно наслаждаясь моим замешательством, тот принялся рассказывать о себе, своих заслугах перед правительством и благородными гражданами, полагая, что я настолько рада будущему супружеству, что от смущения просто не могу произнести ни слова. А я в это время истово молилась, дабы все это оказалось просто ужасным сном! А того, в свою очередь, мой страх дразнил, словно хищника, учуявшего добычу, речь его, по мере влияния вина, становилась все более сбивчивой. В конце концов, склонившись ко мне довольно неприлично близко, он произнес, видимо подводя тем самым итог:
- Я знал твою мать, она была гораздо красивее тебя, но глупа. Глупа настолько, что отвергла меня. А ты ведь умная девочка, правда, ягненочек? Не станешь же ты повторять ошибок своей матушки? Помнишь, чем для нее это закончилось?
И тут меня словно ледяной водой окатило. Откуда- то из глубин памяти, далекого детства, когда мать еще была жива, а мне только исполнилось одиннадцать, явилось воспоминание. Случайно подслушанный разговор, который показался мне тогда совершенно незначительным, но благодаря имени – Романо, я вспомнила его сейчас! Мама, которую с Орсинией связывала нежная привязанность, имела в тот день разговор, явно не предназначенный для чужих ушей. Я с умопомрачительной ясностью вспомнила выхваченные из него слова: Перехваченное письмо человеком Романо, поставленные условия, угроза разоблачить постыдную связь, если только не будет дана благосклонность, позор и погибель семьи! Проклятье, этот омерзительный человек шантажировал мою мать, что привело ее к гибели, поскольку желаемого мерзавец так и не дождался! Мозаика сходилась с такой поразительной скоростью и ясностью, что я едва не утратила разум! Передо мной сидел человек, виновный в смерти матери!!! Теперь становилось ясным, почему отец, явно не желающий получить постыдную репутацию рогоносца, дал согласие на этот союз! Ему просто не оставили выбора!
А Романо меж тем, упиваясь своей вседозволенностью и моим замешательством, решив, что загнал меня в ловушку, двинулся дальше. Склонившись ко мне так близко, что я уже ощущала его дыхание, он резко схватил меня за горло, ощутимо, но, не причиняя пока боли, будто я и впрямь была жертвенным ягненком, и впился своим омерзительно слюнявым ртом в мои губы, нисколько не интересуясь моими желаниями. И тут произошло непредвиденное. Ярость захлестнула меня с такой силой, что более я не владела собой. Отличаясь отнюдь не овечьим нравом, я желала одного – растерзать, разорвать эту тварь на кусочки! Вгрызться ему в горло своими зубами так, чтобы увидеть, как он захлебнулся своей поганой кровью! И мерзавец предоставил мне отличную возможность, посягнув на мое целомудрие.
В следующее мгновение я, крепко сцепив зубы вокруг его языка, с силой укусила его! Произошедшее далее напоминало плохую комедию. Романо заорал и отстранился от меня, отпустив мое горло, в свою очередь, хватаясь за свои губы, сплевывая на пол свою черную кровь. Меня едва не стошнило, поскольку и мой рот был заполнен ею, но я нашла в себе силы вскочить, сплевывая отвратительную солоноватую жидкость, и устремиться к дверям, в которые начала колотить с чудовищной силой, привлекая внимание слуг и отца. Визит закончился для нас обоих полным провалом, но я была довольна.
Ровно до того момента, когда отец, отправив гостя домой «зализывать раны», обрушил на меня весь свой гнев! Я никогда прежде не видела его таким, никогда прежде он не смел тронуть меня и пальцем, как бы я не шалила. Но сейчас… Сейчас он орал что я все придумала, лишь бы избежать женитьбы, что не позволит мне привести семью к погибели, но я то знала теперь, что честь ему дороже собственной дочери! И когда я вновь осмелилась поднять на него полные слез глаза – он ударил меня! Ударил ладонью наотмашь, так сильно, что распущенные волосы мои взметнулись в воздухе, а я сама, не удержавшись на слабеющих ногах, упала на пол, сжавшись в комочек и захлебываясь рыданиями. Видимо решив, что урок усвоен, отец стремительно вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Хвала Создателю, Орсиния помогла мне подняться и остановить кровь, которая ручейком стекала из рассеченной отцом губы и оставляла на вороте дорогого платья алые разводы.
Все же Фортуна оказалась неимоверно благосклонна ко мне, не смотря на то, что мерзкий Романо не отказался жениться, бракосочетание все же не состоялось! А возможно,  Господь таки наказал его, поскольку возмездие свершилось самым неожиданным образом! Через несколько дней после объявления о помолвке, Романо нашли убитым в собственной постели. Виновной оказалась та самая рабыня, что держал он в своем доме. Обезумев от ревности, она заколола своего хозяина, так как не могла представить себе жизни в его доме, когда туда вступит новая госпожа! Как же я благодарна ей! От какой чудовищной участи она меня спасла!
В день публичной казни ее, я была там, на городской площади! Просто не могла не приехать, ведь ее преступление в моих глазах, да простит меня Господь, было наивысшей милостью мне! Мы с Орсинией, сидя в закрытом экипаже, наблюдали за происходящим. Со стороны всем казалось, будто я, как несостоявшаяся невеста, должна испытывать торжество и приехала сюда именно поглядеть, как свершиться справедливый суд. Но никто не видел, как под темной вуалью по моим щекам струятся слезы облегчения, благодарности и сочувствия. Но я смогла кое - что сделать для бедняжки, пусть и спасти ее не имела возможности. Перед тем, как женщину в повозке должны были доставить к месту ее казни, Орсиния через проверенного человека передала ей питье, приняв его, она более не испытает страха, одурманенная настолько, что когда палач затянет на ее тонкой шейке петлю, ничего не почувствует. Боргезе никогда не забывают ни добра, ни причиненного зла. И яд был единственным, что могло облегчить участь несчастной!
В тот момент, когда под шум распаленной толпы и громкий стук барабанов палач набросил на шею женщины петлю, я сжала руки в кулачках настолько, что порвала ногтями кожу, лишь после заметив это. А тогда я смотрела, смотрела не отрываясь, будто стремясь отдать последнюю дань своей спасительнице, и когда ее тело тряпичной куклой задергалось в петле, крепко сцепила зубы, дабы не лишиться чувств от увиденого. Через мгновение, отыскав в себе силы троекратно постучать по крыше кареты, дала тем самым знак вознице трогаться с места. Больше находиться здесь мне не было смысла.

Отредактировано Eloisa Borghese (27-09-2016 00:10:26)

+1

12

Уже читая первые строки, Генри догадывался, что впереди его ждет нечто захватывающее. Этот дневник, полный таких противоречивых историй и эта девушка, полная жизни и огня, страсти и затаенной боли настолько очаровали его, что он уже не мог с точностью сказать, удосужься кто то спросить его мнение, чего же в нем сейчас больше, какого интереса: научного, ибо сейчас перед ним раскрывается яркий срез жизни человека прошлого столетия, мужского, ибо Элоиза невероятно интриговала его, заставляя и восхищаться ею и желать ее, или же интереса читательского, ибо изложенные истории имели крайне захватывающий сюжет. И он читал взахлеб эти витиеватые строки, этот архаичный итальянский, мысленно трепеща, восторгаясь, сопереживая и ужасаясь и отстранено понимая, что разворачивающаяся перед ним история, это всего лишь история жизни, а не исторический приключенческий роман, что лишь подбрасывало еще больше дров к жаркий пламень его интереса.
Как же она хотел, как он мечтал прикоснуться к ней, поговорить с нею, хотя бы обменяться взглядами, в которых, а он не сомневался в том, будет сквозить взаимопонимание. И он вновь взялся за перо, выкладывая свои мысли четким, убористым почерком, ибо таким образом ему казалось, что он поддерживает некую мистическую связь с ней, поддерживает странный, нереальный диалог, облекая свои мысли слова, а слова излагая на бумагу. Ведь она общалась с ним, со страниц своего дневника, рассказывая незнакомцу о своей сложной и полной превратностей жизни.

Продолжение 2й записи Генри Кавендиша.

Читая очередную страницу, я словно бы проживал этот момент ее жизни. Я проживал его столь остро, что буквально нутром ощущал то смятение, тот страх, тот ужас перед неминуемое трагедией, что ждала ее. О Элоиза, мой небесный ангел, как же я страдал чувствуя свое полное бессилие. Понимая, что нас разделяет не только пространство, но и время, и что я не мог прийти тебе на помощь, подобно легендарному Ланселоту спасающему свою Гвиневру, подобно легендарному Тристану выручающему златокудрую Изольду из жестких рук коварного Марка.
Воистину, жизнь может быть жестока, даже с лучшими из нас и всякий раз я лишь убеждаюсь в этом вновь и вновь. Ранее я не слишком интересовался нравами и нормами поведения в итальянском обществе, но теперь, получая и изучая этот ценнейший срез информации, представленной моему взору очевидцем этих событий, я начинаю понимать, что не так уж сильно они и отличались от нас. В конце концов представить на месте ее отца любого нашего гордого графа не так уж сложно. Разве вел бы он себя иначе, в сложившейся ситуации, разве поступился бы он своей честью, пусть на кону и стоит счастье его дочери, пусть и горячо любимой, но тем не менее являвшейся в первую очередь капиталом, который следовало удачно вложить...
Но вижу я разницу. Вряд ли кто либо из наших, благородных и чопорных английских леди решился бы подобную отчаянную смелость. Быть может в последствии и был бы яд, но прежде... Прежде вряд ли. Я был в восторге, я ликовал видя, с какой ловкостью Элоиза отбила похотливые нападки этого старого развратника и каким остроумными словами она описала его. Этот образец порочности несомненно заслужил свою участь. В свете этой новой для меня информации, я уже начинаю думать о том, насколько же мой сон был неверен в своей сути, лишь подумав о ее укусе в язык, которым она наградила этого Романо, меня пробирает оторопь, ведь и в меня она могла вцепиться с той же силой. Впрочем я слишком много времени уделяю своим фантазиями и слишком мало сути, что на меня совсем не похоже.
Помимо того живописного кошмара, что она изложила на страницах, я так же наконец то выяснил причину самоубийства ее матери! Эврика, полагалось бы вскричать мне, ведь я уже предполагал это, но... Грешно радоваться такому, грешно испытывать удовлетворение о того, что постиг суть чьей то смерти, пусть и произошедшей полтора века назад. Я был прав в своих рассуждениях, ставя на одну доску порочную любовь и смерть. Как выяснилось несчастную женщину просто довели до смерти шантажом. Каков же был все таки подлец это дон! Право, у меня буквально чесались руки, настолько у меня чесались руки от желания удавить его!
Но снова я ударяюсь в свои эмоции, что вовсе не является добродетелью.
Ну и конечно же ни с чем не сравнимое облегчение, что я испытал, дочитывая развязку этого увлекательнейшего повествования. Право, Элоиза в своей решительности восхищает меня все больше и больше. Вот тут я не сумел себе представить увы, что бы у наших леди хватило бы отваги и хладнокровия таким образом почтить свою спасительницу. Только подумать, что она в знак благодарности преподнесла ей яд! Хотя в свете описываемых ею событий это и в самом деле оказывается милостью. Эти итальянки, они удивительны! Они сочетают в себе страстность с целомудрием, хладнокровие с порывистостью, рассудительный и трезвый ум с поразительной инфантильностью! Я просто очарован этой страной и ее женщинами.

Отложив перо в сторону Генри еще долго смотрел в пространство перед собою, в тщетной попытке собраться. Чтение дневников, узнавание сути Элоизы, что незаметно, за один вечер и одну ночь успела стать его навязчивой манией изматывало невероятно. Пожалуй никогда еще ранее он не испытывал столь волнительной смеси ощущений: и радость, и влюбленность, и страх, и обиду, и даже восторг... Тем более что, за года затворничества, душевного в первую очередь его эмоции и чувства настолько атрофировались, как это бывает с мышцами, которыми давно не пользовались, что теперь для него было настоящим трудом выражать их связно, но еще большим трудом для него было это признавать факт их существования. И это пугало, и это же давало ему странную надежду. Но не на счастье, ибо он уже сумел свыкнуться, сжиться с идеей несчастной, умершей любви, которую воспевал его любимый Байрон, но хотя бы на то, что бы его душа и сердце ожили.
Очередной короткий, но такой уже привычный взгляд был брошен на потрет женщины, что похитила его трезвый рассудок. Не замечая того, он улыбнулся ей, и даже подмигнул, словно заигрывая...
Но все же нужды тела берут свое даже у таких увлекающихся людей, каким был бесспорно лорд Кавендиш и вот уже не амурные мысли, не история поглощают его мысли, но вульгарный зов желудка, напоминавшего о себе уже давно и мужчина все же соизволил потрапезничать, дабы после вновь вернуться к чтению дневника, затаив дыхание.

Отредактировано Henry Cavendish (27-09-2016 22:47:50)

+2

13

Дневник Элоизы Боргезе
20 ноября 1766 года.
Под изящной полумаской я прячу все свои страхи, и я более - не я, но кто то другой, почти мне незнакомый. Я зову ее – « Мадонна Икс», она всякий раз восстает из пепла, словно феникс, даря мне глоток свободы когда стены отчего палаццо становятся невыносимо удушающими. Иногда я даже боюсь ее, поскольку она имеет свойство ходить по самому краю, по лезвию кинжала, тогда как у меня самое никогда не хватило бы духа на это. Мадонну Икс породило отчаяние.
То самое отчаяние, в котором тогда и застала меня Франческа, подавленную, словно побитая собака, жалобно лепечущую о несправедливости своего бытия. И моя дорогая подруга нашла выход. Она заявила, что глупо растрачивать свою жизнь, проводя ее в заточении дома или же под неусыпным надзором компаньонки, когда мне все же приходилось выходить в свет. Быть покорной дочерью мне и самой надоело до зубовного скрежета, так что с ее словами я вынуждена была согласиться. Действительно, пока я еще не замужем, нужно успеть вкусить свободы, тем более гнев на предательство отца раздирал меня неимоверно. Обоюдными усилиями и была придумана личина, под которой теперь я стану блистать в обществе, разумеется, соблюдая осторожность, дабы не наткнуться там на батюшку, тщательно выбирая места, которые стану посещать. Так из Элоизы, благочестивой дочери казначея, я стала молодой вдовой, которой почивший старик –муженек оставил солидное содержание, не желающей раскрывать свое истинное имя. К этому образу прилагался златовласый парик ( уж даже не знаю, где Франческа его раздобыла), несколько мушек да неизменный атрибут – черная бархатная полумаска. Аксессуар сей уже давно стал данью моде, к нему охотно прибегали, когда женщине было необходимо посетить какое либо скандальное увеселительное заведение, непотребное общество или же слишком похабное представление. Осталось только, вооружившись всем этим, отточить свое умение светского флирта, которым я, будучи от природы стеснительной, не умела пользоваться совершенно. Франческа торжественно заявила, что окажет мне в этом полное содействие, выступив в роли моего наставника. Оставалось только решиться встать на этот извилистый путь…
И первый пробный дебют Мадонны Икс состоялся в самом скором времени, я сама активно к этому стремилась, дабы не растерять неожиданную отвагу и удаль. В тот вечер, ловко улизнув почти из под самого носа Орсинии, я впервые оказалась в бальном зале без компаньонки, но в обществе Франчески и Джованнио, которого пришлось посветить в нашу тайну, поскольку только ему под силу было раздобыть пригласительные в особо злачные места города, да и в мерах безопасности его компания была крайне полезна. До сих пор не могу унять улыбки, как только вспомню свой тогдашний облик, Франческа в ту ночь немного перестаралась, правда, чтобы это понять, мне пришлось самой с этим столкнуться. А тогда я была настолько взволнованна и смущена, чтобы и не думала воспрепятствовать подруге. Стоя у колонны, облаченная в роскошное платье из алого шелка, расшитого золотой нитью, я едва держалась, дабы не броситься прочь, скрываясь под сводами отчего дома. Еще бы, Франческа, занимаясь моим облачением, ловко отрезала кружево у самого моего лифа, превратив скромный вырез в довольно откровенное декольте, да еще и усилила эффект, прицепив мушку наверху груди. Теперь, как она выразилась, мои достоинства станут еще более заметными. Лицо мое было щедро припудрено, тогда как губы на фоне его почти что снежной белизны были слегка тронуты алой краской. Наверное, выглядела я достаточно порочной молодой вдовой, поскольку Джованнио даже не сразу узнал меня в этом новом облике, а узнав – присвистнул от изумления. И вот теперь, стоя у колонны, Франческа изо всех сил помогала мне преодолеть робость и растерянность. Дабы, как она сказала, наука легче мне давалась, она всучила в мои дрожащие пальцы бокал с шампанским.
- Да что ты как каменная то, будто не танцевать пришла, а на Голгофу восходишь! Давай же улыбнись, нежно и маняще, нет, не так! Это уже вульгарно! И бокал держи самими пальчиками, не обхватывай его, это не шея врага! Не забывай про веер! Помнишь, чему я тебя учила? Это наше женское оружие , особый язык в науке флирта! Давай, медленно повернись, посмотри краем глаза, кто из мужчин тебе приглянулся больше всех?
Ее нотации, одергивания, лишь сильнее меня нервировали, но все же я старалась изо всех сил. Странным образом и шампанское помогло, по крайней мере окружающие меня донельзя расфуфыренные мужчины не казались больше такими пугающими, как поначалу. Все же приятных лиц сегодня было на редкость мало, и были ли они здесь вообще? Более всего я ценила в мужчинах ум, обходительность и доброту, а эти персоны, громко хохочущие да вульгарно стискивающие женские талии, не производили хорошего впечатления. Но поскольку все это было лишь пробным шаром, какой нибудь из них вполне сгодился бы…ради новой науки. В конце концов в тайном кармашке, что в складке юбок, у меня был припрятан тонкий стилет, да и Джованио должен был быть готов прийти на помощь, если ситуация выйдет из под контроля. Я просто должна, обязана была преодолеть себя!
В тот момент, когда волнение мое уже достигло пика, но не смотря на оное в мою сторону уже посматривало несколько кавалеров, мне явилось откровение, иными словами этого нельзя было передать! Явилось совершенно неожиданно, когда я, тщетно пока борясь со смущением, потянулась за очередным бокалом. Помню, что моя рука дрогнула в тот момент, когда меня буквально обжег взгляд черных, будто сама ночь, глаз, смотревших на меня с удивительной нежностью, словно не дама была перед ним в весьма фривольном наряде, но сошедшая с фресок Леонардо Мадонна! Я утратила дар речи, пальцы мои дрогнули и бокал со звоном упал на пол, разлетевшись тысячью осколков. Одними лишь губами я прошептала имя, прежде чем замереть на месте:
- Амато…
Мне до сих пор с трудом вериться, что именно он предстал в ту памятную ночь передо мной. Тот, кого прославил удивительный голос, истинное «пение ангелов», как его еще называли в Риме. Я сама, будучи как и все итальянцы, горячим поклонником оперы, не раз видела этого удивительного молодого мужчину на сцене, всякий раз обмирая перед чарующими звуками неземного голоса. Истинный гений контральто и сопрано сейчас находился буквально в двух шагах от меня, а я все силилась подобрать слова. Не смотря на то, что Амато принадлежал к тем, кого именовали «музичи» (оскопленный), он был просто воплощением красоты, совершенством! Даже особенная, вызывающая манера держаться нисколько не портила этого ангелоподобного мужчину с непослушной копной черных волос, сейчас перехваченных небрежно лентой. Подойдя и представившись, он галантно поднес мою дрожащую ручку к губам, запечатлев поцелуй приветствия, но смотря при этом не в пол, как было принято, но пронзительно, в мои глаза. Меня же словно молния поразила, даже дыхание перехватило от тех невероятно острых, волнующих ощущений, что породило это легкое прикосновение теплых губ. Словно по волшебству оркестр заиграл аллеманду, зажигательный, полный страсти танец. Я просто не могла устоять, Амато пленил мое воображение, приводя все чувства в восхитительный сумбур! И если с наукой флирта у меня все было весьма плачевно, то танец – это была моя стихия! Танцевать я обожаю едва ли не больше, чем поэзию! Где же, как ни в танце, могут вспыхнуть и расцвести настоящие чувства?
Амато оказался превосходным танцором, лучшего и пожелать себе я не могла. Он вел меня грациозно и уверенно, будто для него танцевать было столь же естественно, как и дышать! Я же полностью отдавалась ритму и тем чувствам, что невольно зарождались в моем сердце при каждом новом па. Меня влекла музыка, а Амато был ее живым воплощением! Бережно касаясь моей руки, мужчина наблюдал, как мое хрупкое тело кружиться, весьма фривольно задевая краями пышных юбок его ноги. Мои же ножки, обутые в атласные туфельки, меж тем отбивали положенный ритм, грациозно приподнимаясь, вздымая пену кружев нижнего платья. Я была захвачена этими умопомрачительными движениями, близостью Амато настолько, что не чуяла под собой пола, так что в тот момент, когда его ладонь возлегла, будто бы случайно, на мою талию, теснее прижав к себе, к своему пышущему жаром телу, смогла лишь счастливо улыбнуться. Всего лишь осторожное, крайне деликатное движение его ладони – и я снова верчусь на месте, словно и не было ничего мгновение назад. Но я все помнила, до сих пор помню столь живо, что сердце мое щемит от тоски и нежности! Сколь деликатен, сколь страстен был этот мужчина! К концу танца я была просто обессилена, так что даже смущение не дало о себе знать, когда Амато, неожиданно увлек меня за одну из колонн, укрытых тенью стоящих здесь напольных растений.
Его длинные, холеные пальцы медленно и тягуче чертили незримые линии-прикосновения на моих пылающих щеках, двигаясь плавно и осторожно, словно бы я была величайшей драгоценностью в мире. Я даже забыла, как дышать, когда ладонь мужчины осторожно придвинула меня ближе к себе, возлегая на мою спину. Амато лихорадочно шептал нежные слова, в то время, как его невероятно нежные губы скользили по моему подбородку, двигаясь все ниже, слово кораблик по волнам. От восторга, того пьянящего, совершенно безумного восторга, который способна вызвать столь щемящая нежность у неискушенной девы, мое сердце трепетало, словно пойманная в силках птичка. Когда уже теплые ласковые губы включились в сладостную игру, обжигая мои, нервно дрожащие уста, я совершенно потеряла голову! Благо, мой кумир оказался весьма благоразумен. Прервав ласки, он деликатно отстранился и запечатлев на моей руке прощальный поцелуй, исчез. Но свидание уже было назначено во время нашего восхитительного танца!
Кажется, я впервые в жизни влюбилась! О, Амато, как же я жажду нашей встречи! Не знаю, не ведаю, что я скажу тебе, но чувства непременно помогут мне подыскать нужные слова! Только бы быстрее пролетело время до нашего нового свидания!

Отредактировано Eloisa Borghese (03-10-2016 21:08:42)

+1

14

И вкусный сытный завтрак и последующая страница дневника, кою лорд Кавендиш, уже по заведенному обыкновению открыл наугад, словно играя с судьбою в наперстки, силясь отгадать в на какой же из потрепанных страниц содержится ценная информация, явно настроили его на веселый лад, ибо чтение трагических откровений утомит любого мужчину.
С улыбкой на устах, покачивая головою изучал он очередной любопытный эпизод из жизни девушки умершей полтора столетия назад, но столь нежданно пленившей его сердце. С восхищением и интересом скрупулезно переводил он строчку за строчкой, будучи в силах лишь восхищаться ее внутренней силе и потаенной страстности. Несколько раз ему приходилось напоминать себе, что он не тайный поклонник, что он не коварный похититель девичьих тайн, имеющий намерения коварно воспользоваться ими преследуя сладострастные цели, но всего лишь ученый, смиренный служитель Клио, той музы, что покровительствует Истории. Ибо нет нет, но злой и ядовитый змей ревности поднимал в нем голову, вцепляясь в его душу острыми зубами, терзающими его разум. И тем ядовитее они были, чем острее Генри ощущал, что не в силах повлиять хоть как то, на ход событий. О, он бы многое бы отдал, всю свою жизнь, всю свою душу, дабы каким то магическим, неведомым, волшебным образом перенестись в прошлое и найти ту, что вдохнула в его тело жизнь, а в душу чувства одним лишь фактом своего существования...
Ее бесхитростные, в чем то наивные, в чем то напротив, весьма ошеломляюще мудрые рассказы производили неизгладимое впечатление, дыша той живостью, что заставляет читателя чувствовать присутствие рассказчика рядом, словно не страницы дневника читает он, но ведет непринужденную беседу за бокалом этого восхитительного легкого тосканского.
И в этом легком диалоге он нашел бы что сказать ей. Он поведал бы ей, про скучные, но в то же время не лишенные изящества балы его родины, он бы рассказал бы ей про модные нынче танцы, он бы быть может даже научил бы ее вальсу... Возможно они поспорили бы о опере, коль уж она была знатоком, а Генри, в свою очередь считал и себя скромным любителем, в меру своих сил стремящимся посещать Королевский театр Ковент-Гарден, хотя спорить тут было не о чем, ибо он полностью разделял ее уверенность в том, что итальянская опера самая прекрасная в мире.
И он даже знал, как ему стоит вести себя с нею, ведь она сама невольно давала ключи к своему сердцу и разуму, без задней мысли отмечая то, что нравится ей, а что не по нраву. И даже в этом случае мужчина чувствовал бы себя весьма уверенно, ибо он не без основания считал себя и весьма умным, о чем говорили его степень магистра и членство в Королевском Историческом обществе, и обходительным, о чем явно говорило его воспитание, делавшее честь его герцогскому роду, ни у конечно же он считал себя добрым... Кэтти считала его добрым. Но впервые это воспоминание, прежде неизменно жалящее его душу, заставлявшее его челюсти сжиматься, широкие, чувственные губы вытягиваться в ниточку, а его карие глаза щуриться, словно от яркого света, не задело его столь остро, как прежде. Скорее теперь это напоминало легкую светлую грусть, тоску о той, что была, но покинула его. Похоже, что да зияющая, кровоточащая, гниющая рана начала рубцеваться.
Но, возвращаясь к его впечатлениям от прочитанного, нельзя не отметить и некоторое удивление, выразившееся на его живом, подвижном лице в изящном заламывании бровей. В самом деле, читая эти откровения лорд Кавендиш порою забывал о той пропасти в воспитании, что лежала меж ними, ведь дева столь часто упоминала про свою скромность и добродетель, что порою представала перед его мысленным взором обычной аристократкой в период ее первого Лондонского сезона, ничем не отличавшейся в плане воспитания особой, от остального круга высшего английского света.
И всякий раз она показывала те разительные, отличия, пуская невольно, пускай не бравируя своей развратностью, но лишь считая то нормой вещей. К примеру взять хотя бы столь небрежное, мимолетное замечание о кастрате. Разве пришло бы в голову его чопорной современнице не то что бы записать такое в своем дневнике, но даже просто подумать о нем, как о кастрате! Ведь в обществе, где не принято называть вещи своими именами было вопиющей невежливостью, граничащей с развратностью так прямо упоминать о том, чего же именно был лишен тот мужчина.... Но тут же она сглаживает эти углы веселым рассказом о танце, и фривольности допущенной ею, что Генри почел весьма забавным. В самом деле, разве можно считать фривольным случайное касание юбками чьих то ног? И в то же время сразу же рассказывает о том, с каким удовольствием она давала себя целовать. В этот момент Генри и испытал вновь приступ той беспочвенной ревности, что начала преследовать его с тех пор, как он начал изучать ветхие страницы старинного дневника, но он уже не в силах был остановиться, ибо любопытство снедало его, как и острое желание знать, чем же закончилось ее амурное приключение с этим  Аматор, которого мужчина возненавидел с первого же упоминания о нем!
Единственное, что грело его душу, так это то, что он уже заранее знал, что у этого черноокого красавца ничего не выйдет, просто в силу определенных его...кхм...недостатков. Но сама мысль о том, что его руки касались ее горячего тела, что его губы испивали сладость с этих пухлых, манящих уст, что он столь нагло трогал ее, зажимая где то в тени колонны, рождала в чопорном и хладнокровном англичанине бурную, кипящую волну гнева. С каким бы удовольствием прервал бы он тот поцелуй, что поверг его небесного ангела в состояние восторженной детской влюбленности. С каким бы наслаждением он бы ощущал, как его сухие, твердые кулаки отличного боксера, чемпиона выпуска по боксу, гвоздят это холеное лицо, плющат алые губы, заставляя их лопаться, словно спелые вишни, рассекают брови, ломают нос, выбивают зубы один за другим. В конце концов это внешне лорд обязан быть сдержанным, в то же время, как в мыслях он может переживать что угодною. И Генри, хотя и был прекрасно вышколен, хотя и обладал поразительным умением держать себя в руках, но на деле же отличался весьма горячим нравом и бурным темпераментом, который пусть и приугас за последние года, но сейчас вновь начинал разгораться в его груди. Ну или же он мог бы вызывать его на дуэль на шпагах, нисколько не сомневаясь в своей победе, уже предвкушая то, как вражеское тело с трепетом испустит дух на кончике его клинка, передавая  трепетную предсмертную дрожь вдоль лезвия на рукоять, дабы та погасла уже в сжимавшей его руке... Ведь фехтовальная школа, что в Тринити-колледже, что в Итоне была выше всяких похвал, что было и не удивительно для англичан, бывших буквально помешанных на спорте...
Длинные, худощавые, холеные пальцы вновь перелистнули несколько страниц...

Отредактировано Henry Cavendish (03-10-2016 22:38:23)

+2

15

Дневник Элоизы Боргезе

12 декабря 1766 года

Иллюзии даны нам для того, чтобы вознеся к небесам, подобно Икару, затем нещадно опалить крылья и больно стукнуть о землю. Чем упоительней полет, тем более жестоко падение. Я и представить себе не могла, куда меня приведут собственные наивные грезы, какая щемящая пустота поселиться внутри после! Даже ведение дневника я смогла возобновить лишь недавно, такая боль поселилась в сердце!
А как прекрасно все начиналось! Я просто летала на своих новообретенных крыльях, подаренных мне Амато, тогда как суровая правда уже стояла на пороге, затачивая свой кинжал. Это случилось спустя почти две недели с момента нашей первой встречи с любимым, с той поры я уже не раз дарила ему свидания, благоразумно продолжая скрывать свое истинное имя и лицо. Но казалось, его это вовсе не волновало. Неизменно деликатный, ласковый мужчина покорил меня своим остроумием, обходительностью и харизмой. Он не позволял себе ничего более поцелуев, и я постепенно прониклась к нему доверием. Казалось, моя идеалистическая мечта осуществилась, вот тот поэт из моих снов, который способен на настоящие, чистые чувства! Пусть мне и предстоит впоследствии выйти замуж по велению отца, но, по крайней мере, в моей жизни была Настоящая Любовь!
Все разрушил визит семьи Пеллегрине, как добрые соседи, родители моей дорогой Франчески решили нанести визит отцу, в то время, как Джованнио их сопровождал. Именно он, после того, как обмен любезностями был закончен, увлек меня в библиотеку, заверив, что есть нечто важное, что мне непременно нужно узнать. Крепко затворив за собой двери, поскольку разговор не должен был коснуться лишних ушей, он велел мне сесть, сам же лихорадочно стал мерить шагами комнату. Как странно было видеть выражение крайнего напряжения в его лице, в то время, как я знала Джованнио, как весельчака и любителя светских авантюр. Но сегодня впервые он заговорил серьезным, если не сказать – стальным тоном со мной, строго смиряя взглядом, словно Ангел Правосудия:
- Я более не намерен покрывать твои безумства, Элоиза! Это следовало прекратить уже давно, негоже благородной юной донне екшаться с мужеложцем! Лишь убежденность Франчески в том, что это для тебя не более, чем игра, удерживали меня. Но теперь я вижу – ты в опасности! Все слишком далеко зашло! Похоже, ты всерьез полюбила этого мерзавца!
Если бы не неожиданное превращение доброго друга и повесы в блюстителя девичьей чести, то я непременно бы испытала прилив праведного гнева, яро бросившись на защиту возлюбленного. А так я всего лишь пожала плечами и рассмеялась! Какой же Джованнио дурачок! Да, я была в курсе гнусных сплетен о том, что певцы «музичи» предпочитают мужчин, но какое дело до этого Амато? Уж мой герой просто стал жертвой общих заблуждений, ведь нравилась то ему именно я, а не какой либо юноша. Видимо, Джованнио оказался слишком впечатлительным, раз мог допустить саму мысль о том, что Амато имеет дурные наклонности. Да, может другие и грешат подобным, но только не он! Мой кумир никогда не давал мне повода думать об обратном. А Джованиио же, заслышав мой смех, резко подскочил ко мне и, чего не позволял себе раннее, подхватил с кушетки и с силой встряхнул за плечи, будто стремясь привести в чувство:
- Ты просто маленькая избалованная дурочка! Ты ни черта не понимаешь, ясно? Я не хотел говорить тебе это, полагая, что моих слов будет достаточно! Но раз ты не принимаешь их всерьез, то слушай теперь уже! Я выяснил, что твой романтичный герой не более, чем потаскуха в мужском обличъи, стремящаяся выгодно устроиться! Не далее, как вчера, в одном из мужских клубов этот проходимец хвастал тем, что подцепил состоятельную вдову, которая впоследствии покроет все его счета! И описал тебя! Слышишь, тебя, дорогая! Видимо, легенда оказалась достаточно убедительной, раз теперь этот поганый евнух видит в тебе способ разжиться деньгами! Теперь тебе ясно? Или же мне повторить? Он просто ищет себе того, кто будет содержать и оплачивать его счета!
И тут я словно окаменела, настолько меня поразили, ранили, будто тысяча стрел, эти слова! Но лишь на мгновение, поскольку нестерпимая боль, нежелание верить этому, привели меня в бессильную ярость! Я дико вырывалась из рук моего друга, крича о том, что он – лжец, что просто завидует Амато, поскольку сам никогда меня не получит! Я была настолько взбешена, что залепила Джованнио звучную пощечину, как только мои руки стали свободны. Кричала о том, чтобы он убирался из этого дома, что более видеть его не желаю! Но тот, словно понимая мое состояние, лишь горестно усмехнувшись, сказал, что я могу и сама воочию сегодня убедиться в верности своего возлюбленного:
- Если ты готова узреть правду, дай мне знать. Сегодня ты сама все увидишь…если отважишься!
С этими словами Джованиио, круто развернувшись, спешно ушел, оставив меня один на один с моим потрясением, болью и обидой. Наверное, можно и не говорить о том, какое решение я приняла. Я решилась убедиться лично в правдивости обвинений и готова была следовать за Джованнио туда, где откроется истина!
Той ночью я выехала с Джованнио, облачившись в свою новую личину, вдвоем. Дело было это крайней для меня важности, так что о приличиях и благоразумии я не думала, меня всецело волновало иное. Я даже не поинтересовалась, куда мы направляемся, а друг мой всю дорогу хранил напряженное молчание, будто в нем происходила внутренняя борьба. Теперь я знаю это точно, поскольку зрелище предполагалось отнюдь не для глаз добродетельной молодой синьоры. Тогда же я не придавала виду своего спутника никакого значения. Ехали мы необычайно долго, так что могу предположить, что цель нашего пути находилась на самом краю города. Когда же карета остановилась, друг мой настоятельно предупредил меня хранить молчание, что бы ни происходило вокруг, и мне стало не по себе. Оказалось, не зря. За ничем не примечательным фасадом здания, в которое мы вошли рука об руку, скрывался истинный Содом! И самое ошеломляющее было то, что, оказалось, Джованнио бывал здесь далеко не впервые, поскольку вышедшая к нам броско одетая синьора, видимо, хозяйка сего заведения, игриво поинтересовалась у него, каким образом мы хотели бы развлечься. Джованнио же без всякого смущения спокойно отвечал:
- Моя спутница впервые в заведении подобного рода, так что для начала нам хотелось бы побыть простыми зрителями.
На что хозяйка, понимающе взглянув на меня, вновь обратилась к моему другу:
- Ну, разумеется. Все же если вы передумаете, дайте мне знать. Я предоставлю в ваше распоряжение отдельный кабинет и пришлю туда, по вашему усмотрению, юношу или даже двух, дабы они развлекли синьору.
После этих слов я просто оторопела, чувствуя, как краска заливает мое лицо, а в ногах появилась странная дрожь. Господи милостивый, да мы же в доме терпимости! Ошибки быть не могло! О, ужас! Пока же я стремилась обрести хоть какое то подобие самообладания, вцепившись в руку своего спутника, Джованнио, вежливо отказавшись, повел меня вглубь этого Ада. Все же не смотря на смущение и шок, меня пробрало странное любопытство, неведомо как появившееся.
Воздух был густым, пропитанным ароматом курящихся восточных благовоний. Пока мы безмолвно двигались по коридору, стены которого украшали довольно пикантного вида картины, нам по пути то и дело попадались захмелевшие мужчины, почти -что полуголые девицы, смотрящие на моего друга с жадным интересом, ранее мне никогда не доводилось видеть столь зазывных, смелых женских взглядов! Здесь приличиям, видимо, было не место, их попирали азартно и легко, играючи. Откуда- то доносились звуки странной, тягучей музыки, обволакивающей и хмельной, сродни той, под которую двигаются змеи, доносящейся из инструмента заклинателя. Здесь все было не так, как принято, словно я попала в совершенно иной, незнакомый мне мир! Видимо, заметив мои любопытные, непонимающие взгляды по сторонам, Джованнио решил окончательно повергнуть меня в шок. Он неожиданно остановился возле устроенной в стене ниши, заведя меня туда, осторожно отдернул занавеску, кивком головы предложив мне взглянуть. Открывшееся зрелище повергло меня в такое смущение, что даже ком встал в горле. Передо мною был роскошный салон, обставленный дорогой мебелью, декорированный под восточный дворец, достаточно просторный, дабы вместить множество посетителей. Сквозь густой дым курящихся благовоний, я смогла рассмотреть мужчин, которые, пренебрегая мебелью, расположились большой компанией прямо на полу, устланном пушистым ковром, откинувшись на цветастые подушки. Головы их венчали восточные тюрбаны, словно здесь проходил маскарад, тогда как одежда пребывала в полном беспорядке. На небольшом возвышении совершенно обнаженная девица изгибалась в сладострастном танце под звуки этой самой диковинной музыки. Ее смуглая коже блестела от масел, на запястьях и щиколотках звенели мониста и браслеты. Она, совершенно не смущаясь, принимала такие позы, что и представить себе я могла бы с трудом, не то, чтобы назвать эти движения танцем! Другие женщины, коих здесь было не мало, потчевали сладостями клиентов, массируя их тела используя ароматные масла, довольно непристойно к ним прижимаясь и даря совершенно бесстыдные ласки! Я тут же отшатнулась от окна, пораженная видом сего массового разврата! Это было слишком для меня, пусть я и считала себя сегодня достаточно смелой! Видимо, решив, что с меня этого довольно, Джованнио вывел меня из ниши, явно решив продолжить путь более без задержек. Он явно решил пощадить мои чувства, поскольку, полагаю, увиденное еще не было самым непристойным в этом месте. Джованнио довольно жестоко усмехнулся, видимо злобно радуясь моему замешательству:
- Ну, что, дорогая, впечатлена? Возможно, нам еще стоит взглянуть на любителей пыток, скотоложцев, и тех, кто предпочитает детей?
Я в ужасе сьежилась и замотала головой, не веря своим ушам, благо, Джованнио говорил все это не всерьез, просто желая наказать меня за нанесенную недавно обиду. По крайней мере этих ужасов увидеть мне сегодня не пришлось, пусть я и не знала, кто такие эти «скотоложцы», но звучало это весьма устрашающе! Но я пока не могла взять в толк, к чему здесь мой любимый Амато и зачем я сама сюда явилась. До тех пор, пока мы не поднялись на второй этаж, туда где были расположены, как пояснил мне друг, отдельные комнаты. Достав ключ, видимо заранее полученный у хозяйки, Джованнио распахнул одну из дверей, жестом приглашая меня войти. Сказать откровенно, я до смерти испугалась. Пришлось уверить себя, что я знаю своего спутника достаточно хорошо, дабы не заподозрить в дурных намерениях. Собравшись с духом, я таки пересекла порог.
Комната была отделана в малиновых тонах, обставленная с поистине вычурной роскошью. Освещение было приглушенным, создающим интимный полумрак. Посредине возвышалось огромное ложе, устланное черным шелком. На тумбочке у кровати лежали довольно странные приспособления, о назначении которых я предпочла не задумываться. Обьятая ужасом, я стояла до тех пор, пока Джованнио неожиданно не подвел меня к зеркалу, а точнее тому, что оно из себя изображало. На деле это было ни чем иным, как мастерски сделанным окном в соседнюю спальню, замаскированным под него.
- А теперь смотри. И не бойся, нас никто не видит и не услышит!
Раздался голос моего спутника за моей спиной, когда я в безмолвии воззрилась на происходящее. Передо мной была такая же комната, как и та, в которой мы находились, с тем лишь отличием, что здесь преобладали лиловые оттенки и имелся зеркальный потолок. Она пока была пуста и я пребывала в непонимании, что же такого должна здесь увидеть? Через несколько невероятно долгих минут дверь распахнулась, и на пороге оказались двое захмелевших, обнимающихся мужчин. Один довольно пожилой господин, а второй…Господи, да это же был не кто иной, как мой нежный певец, дорогой Амато! Сейчас передо мной был совершенно другой человек, я бы с трудом узнала его сейчас! Он, словно женщина, прижимался к старику, нахально запуская руку тому в брюки. Второй, в свою очередь, бросил на кровать увесистый кошель, прежде чем заняться своим молодым любовником! Больше смотреть на это у меня не было сил!
С громким, почти что нечеловеческим криком, я отпрянула от злополучного зеркала, словно обезумев. Не видя перед собой никого и ничего, я рванула за дверь, стремясь поскорее покинуть это мерзкое, грязное место, ощущая, будто меня саму выволокли в этой грязи! Не разбирая дороги, не слыша громких криков Джованнио где то позади, я мчалась прочь, на улицу, хоть куда нибудь, лишь бы оказаться как можно дальше от этого проклятого места, где разбились сегодня все мои наивные мечты, а одухотворенная любовь превратилась в прах!

Отредактировано Eloisa Borghese (04-10-2016 18:00:08)

+2

16

В этот миг стоило задуматься о божественном провидении...
Только вдумайтесь, мужчина отделенный от автора этого дневника многими десятилетиями упрямо корпит над переводом. Он тщательно и вдумчиво вчитывается в архаичные слова и сверяясь со словарем четким и убористым почерком переписывает их на бумагу, уже на английском. Он любуется своими успехами, он радуется им и понимает, что всякий раз, стоит ему задуматься о чем либо, стоит ему лишь захотеть увидеть то, чего он желает, как вот оно! По мановению его тонких пальцев, нужная информация изливается с ветхих страниц.
Генри был так взволнован предыдущей записью, что не желал читать развитие этих отношений, чувствуя, как они элементарно раздражают его. Хотя раздражение было слишком слабое слово для той волны горячечного гнева, практически болезненной лихорадочной злости, что охватывала его всякий раз, стоило ему подумать о том лощеном итальянце, что похитил сердце его трепетного и нежного ангела. А в том, что тот итальянец был лощеным хлыщом, Кавендиш и не сомневался, ибо отлично знал моды того времени и того места.
-Павлин. Цветастый петух.-Бормотал он себе под нос, всякий раз думая о той сцене, что преподнесла ему жестокая Элоиза. Жесткая в своем неведении, жесткая в том, что родилась на два века раньше, жестокая в своей откровенности перед ним. Ведь дневник становился для Генри мистической связью с нею, с его страниц она разговаривала с ним, делилась радостями и горестями, всеми перипетиями своей нелегкой жизни и словно малое дитя не ведала о том, что тем самым делает ему больно.
Странные, неестественные и смешные муки ревности. Но от того они не были менее реальными, скорее даже более, ибо у настоящего джентльмена всегда есть решение проблемы заключенное либо в пистолете, либо в его крепких кулаках, либо хотя бы в деньгах, если он столь слаб, что не может самостоятельно решить проблему девичьего выбора. В то же время Генри был лишен этой благости и мог лишь оставаться безучастным зрителем происходящего.
  Но к чему он задумался о провидении, неровно закуривая очередную сигарету набитую ароматным каирским табаком, что оставлял после себя легкое и пряное благоухание, но не тяжелые запах смолы? Ответ был прост: очередная наугад открытая им странице оказалась посвящена ровно тому же, и одновременно с этим она проливала бальзам на те раны, что были нанесены мужчины. Они одним махом залечивали те кровоточащие ссадины, что причиняли ему столько неудобства. Разумеется он понимал, что испытываемые им чувства недостойны джентльмена, что злорадство вовсе не красит его, а мрачное удовлетворение не делает ему чести, но в то же время были и искупающие эти чувства моменты: разве в ее жизни был хоть кто то, кто мог бы быть столь же нежен, как он, столь же умен и умел трепетно восхищаться женщиной, возвеличивая ее тем самым?
Когда очередной столбик пепла упал на стол, когда сигарета была докурена, а перевод выполнен полностью, лорд был готов расцеловать этот листок бумаги, подаривший ему мгновения счастья.
-О да, я знал, знал что ты не столь безрассудна, мой ангел!-Восклицал он, то глядя на ее портрет нежным взглядом карих глаз, то вновь обращая взор на ровные строчки ее витиеватого, изящного почерка.
-А тебя, моя друг Джованио, я бы расцеловал в обе щеки. Наверняка, мы смогли бы стать добрыми друзьями. Но каков стиль! Как изящно он все провернул. Хотя бордель и не место для юных дев, но все же... Все же это было восхитительно. Уж коль она была столь упряма, что не желала слушать тебя, то что еще тебе оставалось? Но каков был этот нахал! Чертов содомит! Да как он вообще посмел не то что бы приблизиться к моему ангелу, но просто посмотреть в ее сторону? А это хвастовство. Тьфу...-И едва не сплюнув на пол, от избытка чувств, Генри вдруг осознал, что кажется он и сам попадает под магию этого места, становясь в свою очередь куда более эмоциональным и открытым, нежели пристало английскому аристократу.
От неожиданного стука в дверь, мужчина вздрогнул, и проморгавшись вдруг вспомнил, где же он находиться.
-Синьор Кавендиш!-Послышался деликатный женский голос из за двери.-Синьор Кавендишь, вы велели нести вам обед в три часа.
-Да...?-Быстрый взгляд в сторону напольных часов подсказал Генри, что назначенное им время уже наступило.-Бог мой, как же быстро летят часы...Да да Бьянка, неси.-Уже громче обратился воскликнул он, ощущая, что и в самом деле он проголодался, ибо с момента его завтрака уже минуло часа три.
-Сей секунд синьор Кавендиш.-И опрятная, миловидная женщина средних лет, смуглая и знойная, как и все местные дамы, плавно ступая, словно на помосте, и покачивая бедрами, вкатила в комнаты Генри сервировочный столик, обильно уставленные тарелками, прикрытыми выпуклыми крышками, скрывавшими еду и хранившими ее тепло...

+2

17

Дневник Элоизы Боргезе
2 апреля 1767 года.

Видимо, в преддверии совершеннолетия все мы склонны испытывать подспудную тревогу, как ознаменование начала пути во взрослую жизнь, полную тревог и забот, раннее нам не ведомых. Именно этим я пытаюсь объяснить себе ту истерическую нервозность, тревожность, которая мне, как синьорине здравомыслящей вовсе не к лицу, ведь весомых причин для столь странного своего поведения я не нахожу. Становлюсь слишком впечатлительной даже тогда, когда разумом понимаю – все то не более, чем мошенничество, рассчитанное на легковерных глупцов!
Вот, к примеру, занятная история произошла недавно, ее и в голове то держать не стоит, а я тогда смертельно испугалась. Возвращаясь в сопровождении отца и слуг с мессы, что проходила в великолепной базилике Сан Джованни ин Латерано, пересекая усыпанную такими же прихожанами, как и мы, площадь, меня, шедшую чуть позади, неожиданно крепко схватили за руку. Обернувшись резко, дабы смерить нахала строгим взглядом, я неожиданно оказалась лицом к лицу со старой цыганкой, коих здесь всегда водилось в изобилии. Моложавая женщина в цветастом облачении, звеня многочисленными браслетами, видимо, решила подзаработать, избрав меня из всех прочих, очевидно, полагаясь на мою молодость, ибо иная ее россказни и слушать бы не стала. Но мне, с утра пребывая в мятежном состоянии, внезапно стало любопытно, что такого мне она скажет. Но мошенница неожиданно, вместо того, чтобы, как водиться, начать наперебой предсказывать мне несметные богатства да выгодную партию, прося отплатить золотом, резко оттолкнула мою руку, отпрянув от меня, словно я была прокаженной. В ее безумных глазах отразился суеверный ужас, когда она, спешно рисуя в воздухе рукой вокруг себя крестное знамение, прокричала, словно безумная:
- Путь твой по следам лжи, кровью обагренный, меченный смертью! Обагренный! Кровью! Нечистая!
Я судорожно хватала ртом воздух, настолько ошеломило меня поведение этой спятившей мошенницы! Удумала же себе невесть что! Поспевший мне на помощь отец лишь с трудом привел меня в чувство, ругаясь, на чем свет стоит, на проклятых цыган, которые порочат да дурят благородных граждан! Досталось от батюшки и мне, мол, нечего было останавливаться, гнать прочь надо было безродную!
Уже будучи дома я смогла как следует успокоиться, мои дорогие Джованнио и Франческа, спешно навестив меня и выслушав мой сбивчивый рассказ, лишь посмеялись над этим да моим страхом.
- Ну и ну, Лози! Тебе- то самой не смешно? Какая- то уличная сумасшедшая, впавшая в ересь, обличает граждан, рассказывая им страшные байки! Держу пари, она просто ожидает, что ты, испугавшись, непременно ее разыщешь, дабы она помогла тебе избежать своей страшной участи! Тьфу! Малым детям и то по страшнее истории рассказывают, дабы они не шалили! – смеялся Джованнио, наслаждаясь тем выражением паники, что отразилось у меня в лице. И тот был, без сомнения, прав. Не стоит верить уличным мошенникам, которые свои сказки изобретают лишь с целью поживиться. Нужно быть более здравомыслящей и спокойной, тем более, когда на носу – прием в честь твоего совершеннолетия. Именно с такими мыслями я осталась, когда друзья таки отправились домой. Но какая- то подспудная тревога, поселившаяся в моем сердце, меня не отпускала. И без того ночами в последнее время я спала плохо. Как бы спокойно, безмятежно не проходили мои дни, сейчас полные забот, так как требовалось спускаться в кухню, дабы, взяв на себя обязанности покойной матушки, следить за приготовлениями к празднику, ночи мои проходили совершенно странно.
Я заметила, что с наступлением темноты моя тревога, снедавшая днем, отпускает, сменяясь странным волнующим томлением. Теперь, прежде чем юркнуть в постель, я долго стою перед раскрытой настежь балконной дверью, вдыхая ночные ароматы цветов, наслаждаясь прохладой воздуха и безупречным диском полной луны. Ощущая, как холодные лучи ночного светила ласкают мое лицо, скрытое лишь тончайшей ночной сорочкой уже округлившееся тело, как легкий ночной ветерок колышет мои волосы, я наслаждаюсь этими мгновениями благодати. Я становлюсь спокойнее, не так, как это бывало днем. И жду, сама не ведая, чего. Ожидание отзывается легким покалыванием в пальцах, которые я неизменно подношу к луне, будто моля о чем то. Незримом. Таинственном. Дарующим мне успокоение. И покой приходит ко мне вместе со свежестью воздуха, доносящего ароматы сада, вместе с ощущением свободы. Мысли текут легко, так легко, словно и нет их вовсе. Бывало, я, раскинув изящно руки, делаю несколько танцевальных па, словно знаменую свое единство с луной, подругой – Ночью. Встав на цыпочки я кружусь, медленно, плавно, не чуя под своими босыми ногами холода пола. Мне хорошо, так хорошо, что хочется петь. И лишь ощутив это, поймав это сладостное мгновение, я таки отправляюсь спать.

+2

18

Медленно отложив перо в сторону и неспешно расправив исписанный им лист с переводом, Генри начал осмыслять очередную запись Элоизы. В этот раз она не несла в себе никаких особых ошеломляющих откровений из ее жизни, не была насыщена духом авантюры или же романтики Италии, что жила, дышала, мечтала и желала чего то полтора века назад...
Но в то же время она не была и бесполезна...
Прочтение этой страницы, оставляло за собою некое смутное тревожное ощущение, некий флер чего то мистического, чего то, что пролетает мимо тебя, подле тебя, даже сквозь тебя, ты ощущаешь даже мимолетное прикосновение схожие с тем, как если ты проходишь сквозь паутину... Но в то же время ты не можешь ухватить это за хвост, ты не можешь понять что это, не можешь даже близко приблизиться к разгадке. Лишь чувствуешь. И это очень и очень раздражает.
Раздражает настолько, что прежде чем приступить к осмыслению прочитанного, а Генри иначе не умел, не мог, ибо такова была натура ученого, он закурил очередную сигарету, набитую отменным, ароматным каирским табаком и налил себе бокал Кьянти... И попивая прекрасное тосканское, делая одну нервную затяжку за другой, он наконец то приступил к размышлениям, бросая исподлобья взгляды то на миниатюру потерта, то на раскрытые страницы дневника...
К примеру ее откровение по поводу предсказания сумасшедшей цыганки нисколько не взволновало его и в том он был полностью солидарен с Джованнио, в конце концов мало ли какие слова могут говорить эти падальщицы, эти темные вороны, что лишь ищут повода для наживы, обманывая легковерных людей. Вполне возможно, что и в этот раз, сии мрачные слова всего лишь служили поводом для вымогательства, мол надо снять это проклятие, при чем, разумеется за звонкую монету.
Но вот остальное... Не даром Генри, при переводе использовал слово «истерия»посчитав его наиболее точно описывающим состояние девушки, хотя в оригинале оно звучало скорее, как волнение. Эти ее странные позывы под луною, невольно признание в том, что тело ее зреет и желает неведомого...
Одно это точно описывало распространенное в Лондоне женское недомогание, на лечении которого многие доктора сколотили себе неплохое состояние... И эта ее тяга к Луне. К извечному ночному солнцу, являвшемуся символом женской натуры, женского тела, впрочем еще и ночных существ, магии и всего потустороннего.
Все это волновало...Смущало...Интриговало чрезвычайно, ибо была в этом дневника та восхитительная запретность, то прекрасное чувство познания неведомого. В самом деле, для английский мужчин мир женщины оставался Terra Incognito, непознанной страной, ибо разве будет приличный джентльмен копаться в женских чувствах, в женских мыслях, в женском мироощущении? Фактически Генри на данный момент знал внутренний мир Элоизы лучше, чем знал свою дражайшую супругу и все благодаря этому дневнику... Теперь он мог бы вести с ней бесконечные интересные беседы, он мог бы спорить с ней, не обижая, мог бы выслушать ее мнение, не роняя собственного достоинства, право, он мог бы даже понимать ее!
Но увы... Судьба оказалась столь иронична, что та женщина, что стала ему близка через страницы своих дневником почила уже слишком давно, что бы хотя бы даже сокрушаться о том, хотя боль от осознания того была столь ощутима, словно это произошло не далее, чем вчера. Впрочем все определяет субъективное восприятие, а разве Генри не пропускал все эмоции сейчас через себя, через свой разум осуществляя суждения, через призму своего я проводя исследования.
Но в то же время, он не мог и ручаться, что понимает ее целиком и полностью, ибо сколько бы он не искал, сколько бы не вчитывался в страницы ее дневника, он так и не мог найти ни малейших следов ее интереса к искомой им книге, ни даже малейшего намека на влюбленность, что повлекла за собой ее бегство, а ведь дневник уже подходил к концу и оставалось всего несколько страниц! Пока что он лишь понимал, что это была натура нежная и впечатлительная, чувственная и страстная, пусть и не отдававшая себе отчета в том, но так же эмоциональная, крайне эмоциональная, в чем то даже склонная к агрессии, стоит лишь вспомнить тот укус, которым она наградила Антонио Романо.
Но гадать можно было до бесконечности и лишь те ветхие страницы, что лежали перед ним, могли пролить хотя бы капельку света на случившееся в последствии с синьорой. По крайней мере Генри на то очень надеялся, а потому, будучи не в силах уже терпеть, снедаемый любопытством столь острым, что материализуйся оно, им можно было бы рассекать шелк, мужчина спешно перелистнул оставшиеся страницы дневника, открывая последнюю запись Элоизы.
Но вчитываться он не спешил, ибо понимал, что это сродни окончанию диалога, сродни прощанию... А прощаться так не хотелось! Хотелось напротив, сидеть здесь до скончания времен и читать, читать, читать эти прелестные записи: местами смешные, местами грустные, местами захватывающие, но уж точно никак не оставляющими равнодушным.
Мужские длинные и изящные пальцы, выдавшие долгую линию крови исключительно аристократичных предков, не знавших иной работы, кроме как держать в руке перо, а в более древние времена меч, трепетным жестом поглаживали ветхие страницы, лаская их, словно то было прелестное женское тело. На мужском лице, строгом и одухотворенном, с тонкими и острыми чертами лица, застыло выражение благоговения и...ожидания. Казалось, что не к чтению сейчас приступит он, к некому ритуалу, священнодействию. Впрочем Генри так оно и казалось, ибо для него то было еще и прощанием. Прощанием с историей, прощанием с Элоизой и ее разумом. И пусть он впоследствии может перечитывать сии страницы раз за разом, перебирая те из них, что были пропущены им прежде, но теперь это уже будет не совсем тем, как он ощущал, ибо восторг первооткрывателя уже приутихнет.
В самом деле хотелось сейчас отлистать дневник назад, начать знакомиться с пропущенными записями, оттягивая неизбежное, но... Генри требовалось узнать, чем все закончилось. По крайней мере это быть может даст, так необходимые ему подсказки, а потому, обмакнув перо в чернильницу, он начал неспешно переписывать текст, переводя его на английский....

+2

19

Дневник Элоизы Боргезе

12 июня 1767 года

В Священном Писании говорится: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.» Каждый раз, вчитываясь в эти строки, я постигаю всю суть несовершенства человеческой природы, которая попирает величайший Дар Господа, придавая совершенно иное значение этому слову – Любовь. Мы настолько несовершенны, заражены эгоизмом, одержимы порочными страстями, что более не видит разницы между божественным промыслом и рукой Дьявола, которая, прикрываясь им, ведет нас на путь погибели.  И жертвой именно этой «лже-истины», извращенной людской природой, и пала моя мать. Не знаю, не ведаю, почему мне хочется вспоминать, писать об этом! Возможно, наконец, высказав свои мысли дневнику, мой камень на сердце станет легче…
Наверное, во всем Риме не нашлось бы женщины более благочестивой, послушной Всевышнему и супругу, чем она. Матушка не просто посещала мессу, она Верила, помогала нуждающимся, с достоинством сносила выходки отца.  Хотя, наше порочное общество не только не усмотрела бы в поступках батюшки греха, нет! Так повелось, что неверность мужа не только не была пороком, но и его тем более уважали, чем больше содержать любовниц он мог себе позволить. Это была привилегия, гордость всех состоятельных мужей, поскольку требовала значительных затрат, но подчеркивала статус.  И Она все терпела, ни словом, ни взглядом не выражая неудовольствия.  Лишенная любви супруга, она посвящала себя заботам обо мне, доме и находя отраду в молитвах. До тех пор, пока не явился тот, кто подтолкнул ее на путь грехопадения, которое она, к ее чести, не совершила, избрав иной путь. Она не смогла опорочить репутацию семьи, но и жить без любви не смогла тоже. В тот день, когда ее нашли в спальне, бездыханной, с лежащим на полу бокалом с ядом, поднялся настоящий переполох. В это время я занималась с наставником, меня, на тот момент дитя, последней решили обо всем уведомить. Но я будто почувствовала неладное. Отбросив книгу, вслушавшись в шум наверху, я опрометью бросилась по лестнице, к покоям матушки.
Как сейчас помню, я застыла на пороге в тот момент, когда пришедший падре громко ораторствовал о свершенном страшном грехе, каком то проклятии, о том, что теперь душа моей матери отдана Дьяволу. Странно, но я поняла значение лишь последних слов, когда, истово вырываясь от подоспевшей няньки, зажимала уши руками, рыдая и крича о том, чтобы этот ужасный человек, наконец, замолчал! Я что есть мочи кричала, что все это – не правда, мама жива,  а никак не мертва и не проклята! Повторяя когда то слышанные от отца слова, я орала, что самолично вырву лжецу язык, вот только вырвусь сейчас!
Я до сих пор, наверное, могу вспомнить и горький вкус каких то капель, которые спешно мне влили в рот, и тот прогорклый запах свежевырытой земли, и холодные капли дождя, падающие мне за шиворот на похоронах. Разве стоит того такая Любовь? Какая чудовищная цена была за нее оплачена! Что же до таинственного дона, смутившего разум моей несчастной матери, так я до сих пор не знаю его имени.
Вчера меня посетила Франческа. Все же, наконец, осилив по моему настоянию величайший труд Алигьери, она спешила поделиться собственными мыслями и чувствами. Но услыхав их, я была крайне разочарованна. Моя дорогая подруга, вместо того, чтобы отдать должное Данте, восхищалась коварной Беатриче!
- Как бы и я хотела, чтобы меня любили столь сильно, беззаветно, что прошли бы весь Ад!
Некоторое время я молчала, сурово поджав губы. После же выказала то, что сама думаю о подобной любви. В моих глазах уважения заслуживал именно Данте, неверный возлюбленный, который все же имел силу духа, верил своей любви настолько, что и сам Ад не устрашил его. А что же Беатриче? Я ее никогда не понимала, более того – ненавидела! Она была столь жестока, что потребовала свою цену, дабы воссоединиться с любимым. Она заставила его узреть, испытать, такие чудовищные вещи, что даже подобным им на земле и нет! Это ли не эгоизм? Где же всепрощение? Милосердие к возлюбленному?
О, я ,конечно, же не философ, не богослов, а сужу лишь в своем разумении, но несчастный Данте истинный герой, заслуживающий звание любящего. Он оступился, но искупил свой грех! На мои речи, Франческа, кажется, задумалась. По крайней мере, глуповато – мечтательное выражение ушло с ее лица, она даже слегка пожала мою ручку. Наверное, мы таки пришли к пониманию.
Но, не смотря на все, я все же не утратила веру ни в Господа, ни в Любовь, что, по сути – одно и тоже.  Познав первое разочарование, видя, что творит это чувство с людьми, я все же смею надеятся..Каждый раз, в людской толпе, я ищу ее, пытаюсь угадать среди тысячи разных чувств и эмоций. Стараюсь рассмотреть любовь в украдкой брошенных взглядах, фразах. Пока не нахожу, но не теряю веры. И ответы на свои вопросы я тоже не покидаю искать, ведь истину, в конце концов, не утаишь, не спрячешь под замок.
Истинная любовь, милосердная, всепрощающая – она вечна, нетленна. Она исцеляет раны, врачует душу. И даже смерти ее не победить, ибо она – никогда не кончается. Когда умолкнут все песни, погаснет день, истлеет плоть – она царствует над миром.
«Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».
И я ее найду…..

+2

20

Вот и все...
Казалось бы, можно поставить точку на сим повествовании, захлопнуть дневник и мысленно возрадоваться за Элоизу, которая вопреки всему нашла ту любовь, о которой мечтала! Такую любовь, что «движет солнца и светила», любовь которой не страшные препятствия, любовь, что охватила ее с такой силой, что вспыхнула в испепеляющей вспышке, поглощая юную деву без остатка, заставляя ее стремглав покинуть отчий дом, ради румынского графа...
И Генри даже не ощущал ни толики ревности, той странной ревности, что посещала его дважды, за время чтения. Напротив, он был великодушен в той мере, что бы уметь радоваться если дорогой, а ведь за эти два дня очаровательная итальянка настолько захватила его воображение и мысли, не говоря уже о ярких снах, что стала дорогой по настоящему, человек находит свое счастье без тебя.
Но странную тревогу ощущал англичанин, раз за разом пробегаясь глазами по составленному ему переводу, хмуря выразительные густые брови, морща лоб и то и дело поджимая широкий, чувственный рот. Ощущая подспудно некоторую нелогичность написанного, он чувствовал себя словно человек, вокруг которого вьется назойливый комар, что пищит тебе в ухо, но ты никак не в силах поймать его.
-Да что же это такое...-В сердцах воскликнул он, швыряя с досады перо на стол, резко откидываясь на стуле назад и закрыв лицо узкими ладонями, принялся усиленно потирать его, в попытке собраться, в попытке призвать свой разум к разгадке этой тайны. Стоит отметить, что столь экспрессивное поведение вовсе не было свойственно человеку, с молоком матери впитавшего то, что сдержанность и хладнокровие это высшая из мужских добродетелей... Но то ли он столь сильно проникся свободным и горячим нравом Италии, то ли он столь сильно начал сопереживать Элоизе, а может быть просто последний бокал тосканского был лишним?
Дело было даже не в том, что похищенная книга и интерес к вампирам так и не разу не проскользнул ни в одной из записей, что впрочем не было странным, ибо Генри прочел далеко не все и допускал, что где то все же упоминается ее интерес к трактату «О тварях кровососущих», но... но... но...
Не догадка, но тень догадки, ее отблеск, что более похож даже не на взмах крыла бабочки но лишь на след его, посетила Генри. Ему показалось, что он зацепился за что то. Что то, что было пока очень эфемерным, оставаясь лишь на уровне интуитивных ощущений, что то, что дразнило его манящим ароматом правды, не спеша подпускать ближе, но и не отдаляясь, хвала Иисусу.
И он подобрался. Рывком приняв вертикальное положение, резко всплеснув кистями перед собой и сплетя пальцы, хрустнув ими, Генри напрягся, словно тощая, жилистая гончая взявшая след. Рывком схватив перевод ее письма Франчески и положив подле только что прочитанного им, он бегло прочел оба, особо выделяя для себя те места, где прелестная синьорина размышляла о Данте и о сущности любви... Или же где сравнивала себя с матерью, отравившейся во имя любви. В чем же была разгадка? В том, что она отравилась? Но это объяснение было слишком простым и слишком очевидным, что бы человек со столь отточенным умом, коим бесспорно был лорд Кавендиш, хоть сколько бы серьезно начал рассматривать этот вариант.
Дело было в ином.
Зацепка крылась в сравнении самой себя с Данте, а загадочного графа с Беатриче. И странно и горько было понимать то, что столь невинная душа ищущая искренней и чистой любви была вынуждена бежать с тем, кто поступал по отношении нее эгоистично и зло, если вспомнить рассуждения Элоизы о поступках героев "Божественной Комедии". Сам Генри разумеется никогда не думал о любовной теме этого произведения, в первую очередь акцентируя внимание ученого на той блестяще поданной автором аллегории, что живописно показывала современное ему общество, а не на терзаниях Данте или же над жесткой эгоистичностью Беатриче. Но теперь же, находясь под впечатлением от, в чем то наивных, а в чем то и весьма мудрых рассуждений его новой, давно почившей одержимости, он мог лишь поражаться тому, каким слепцом он был ранее и тому, как же он мог не замечать этого.
Он был приятно поражен тем, насколько же импонировали ему ее суждения, насколько же тронут он оказывался им, как они задевали чувствительные струнки его души, и теперь, ему оставалось лишь сокрушаться над тем, что их разделяла бездна времени, оказавшейся преградой столь непреодолимой, что хотелось стонать от бессилия изменить что либо... И он сделал то единственное, что вселяло в него спокойствие: он сел за стол, обмакнул перо в чернила и продолжил вести свои записи, истово веря в ту мистическую связь, что возникает меж ними в те моменты, когда его перо касается бумаги.

Дневник Генри Кавендиша. Запись 3
17 апреля 1890 года

Я пишу эти строки и чувствую смятение, чувствую опустошение, полное и бесповоротное. Закончив чтение дневника, пусть Клио простит меня за недобросовестность, ведь я пролистывал целые месяцы записей, я не нашел ответов на свои вопросы так же, как похоже и не нашла их Элоиза. Мое сердце обливалось кровью, когда я читал ее наивные рассуждения о любви и сравнивал их с ее последним письмом своей подруге. О, сколь же порою жестока судьба бывает с лучшими из нас, какой насмешливый оскал зачастую она поворачивает к нам! По крайней мере мне теперь понятно, что та любовь, что она искала оказалась жестока с ней, возможно эгоистична и зла, ибо не сравнивала бы она того графа с Беатриче просто так. Читая то письмо в первый раз я по началу не понял смысла этой фразы, вернее понял его превратно, ведь куда проще было посчитать, что она вообразила далекую и дикую Румынию эдаким адом, куда ей, холеной и разнеженной городской девице предстоит спустится ради своей любви, но теперь же, понимая ее больше, или же просто воображая, что понимая ее, я осознаю, что видимо та связь, что возникла меж ней и тем господином инкогнито оказалась куда более болезненной, чем можно было думать. Но остается вопрос, чем же он настолько сильно привязал ее к себе, что принудил и похитить книгу и бежать вместе с ним. Самый простой ответ заключался в том, что он похитил ее честь, добровольно или же силой уже не столь важно и вот, что бы сохранить в тайне свою поруганную добродетель и не позорить отца, Лози принимает решение бежать, но... У меня сложилось о ней впечатление, как о девушке весьма умной, пусть и порывистой, а таковые так не поступают. По крайней мере подумав некоторое время. Куда проще повиниться перед отцом и увеличить приданное, ведь в Италии в первую очередь женились не на девственности и даже не на фамилии, но на связях. Так что, то дело было поправимым.
Тогда само собой напрашивается вывод, что она пала жертвой шантажа, возможно стала заложницей чего то. Я по прежнему не отрицаю их страсть, но видимо граф имел куда более жестокие мотивы, нежели просто похищение сердца прелестной девы. Вполне допускаю, что его целью была не она, а тот самый пресловутый трактат, что теперь, когда я озвучил это, представляется мне весьма логичным. Но чем же он привязал ее к себе? Вот в чем главный вопрос и отсутствие на него ответа не дает мне покоя. Глупостью было бы утверждать, что хоть когда нибудь я узнаю истину, ибо в данном случае боюсь, что она столь незначительна в масштабах истории, что следов не оставила.
Воистину правы были мудрые римляне говоря: Amantes — amentes. Большим безумцем и большим глупцом я еще никогда себя не чувствовал. Пускаться на поиски книги, пускаться на поиски девушки полуторавековой давности... Но я верю, что бог будет ко мне благосклонен в этот раз и позволит найти искомое. Ведь я прошу не о столь многом. Но так или иначе, но завтра уже меня ждет поезд на Бухарест...
Время покажет...

Отредактировано Henry Cavendish (21-10-2016 22:38:19)

+2


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Репетиции "Tanz der Vampire" » Tears Of An Angel