В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Be afraid of what you desire

Сообщений 1 страница 30 из 42

1

http://s3.uploads.ru/t/Ljz83.png
Лучший эпизод сезона: осень 2016

Название эпизода:Be afraid of what you desire | Бойся своих желаний...
Место и время действия: лето 1890 года, деревенька близ замка Шлосс
Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish
Синопсис: Маститый английский историк по воле случая и из за сломавшейся некстати оси его экипажа, застревает в богом забытой карпатской деревеньке. Но мало того, что ремонт затягивается, мало того, что местные жители не желают сообщать, где же находиться Шлосс, так еще и сам мужчина становиться свидетелем, а после и участником холодящих кровь событий...
● Предупреждение: эротические описания
http://sd.uploads.ru/t/Vjfaw.jpg

Отредактировано Henry Cavendish (04-12-2016 16:37:44)

0

2

Негромко похрустывая ароматным табаком, то и дело разгораясь тлеющим кончиком сигарета, что была зажата меж длинных и изящных пальцев с аккуратными ногтями, плавно уменьшается. Огонек ее то и дело мелькает в сумрачном проеме окна, то взлетая на уровень рта держащего ее, выхватывая в коротких вспышках линию тонкого, аристократичного носа и широких губ обладающих чувственным, чуть капризным изгибом, то вновь опускаясь на уровень подоконника. Весьма частое мелькание тлеющего кончика выдает то, что человек либо чем то взволнован, либо же раздражен и ищет в этих знакомых, простых и механических действиях некий суррогат спокойствия, некий островок привычности.
Но вот следует завершающая особо-яркая вспышка, выхватывающая теперь уже глубокие карие глаза и белоснежную накрахмаленную манжету рукава, перехваченную золотой запонкой. А затем огонек устремляется вперед, подобно мотыльку взлетает вверх, направленный ловким щелчком, но полет ее короток, ибо гравитация неумолима и совсем скоро она рассыпается в ворохе алых искр, ударяясь об землю. Фигура в окне исчезает...
-Что же за день такой...-Ворчит Генри, вновь усаживаясь за облюбованный им венский стул с гнутыми ножками и потягиваясь, похрустывая суставами. Странная, подспудная тревога снедала его уже который день. Снедала с тех пор, как... Как он попал в это захолустье и вынужден теперь мучиться не только ожиданием, но и еще и... Но обо всем по порядку.

Дневник Генри Кавендиша. Запись 3
26 июля 1890 года

Идет уже шестой день пребывания в этой глухомани. Господи, мне кажется, я сойду здесь с ума! Кто бы мог подумать, что такая пустяковая поломка, как треснувшая ось окажется настолько трудноустранимой? По началу местные жители уверяли, что справятся за пару дней, но позже выяснилось, что их кузнец запил, а когда он вышел из запоя, то запил их мастер по дереву... Такое ощущение, что вся деревня только и делает, что пьет. А еще этот ужасный запах чеснока. Он повсюду! Он въелся даже в стены! Даже принимая ванную я слышу этот запах! О, мой милый Лондон, с твоим неповторим амбре сточной канавы, как же я скучаю по тебе!
А так все хорошо начиналось. Сравнительно быстро я получил доступ к кадастровым записям в Бухаресте. Право, в этой стране некоторая сумма денег может решить любую проблему! Выяснив местонахождение всех замков относящихся к графским манорам, коих, как выяснилось было совсем немного, ибо это не самый распространенный титул на Балканах, я, наняв себе некоторое количество людей и в первую очередь переводчика пустился в поиски, полный радужных надежд. Как же ошибался!
Мало того, что записи те оказались не точны, так еще и обновлялись несвоевременно! Маноры на Блаканах меняют своих хозяев, как капризная модница перчатки! Я был поражен тем, сколь же небрежно относится местная аристократия к своим родовым гнездам.
Но я отвлекся.
Спустя полтора месяца я, уже уставший и отчасти лишившийся надежды направился в Прикарпатье, где находиться замок Шлосс. И каково же было мое удивление, когда я не нахожу его! Должно быть в записи закралась ошибка, исказившая точной местоположение сего замка, хотя деревенька приписанная к нему вот, прямо перед моими глазами. И мне кажется весьма странным, что ее жители с упорством, достойного лучшего применения, начинают яростно отрицать свою принадлежность к кому либо. Всякий раз, стоило мне, через переводчика, начать расспрашивать их, как те начинали строить удивленные глаза, и говорить сущую ахинею... В то же время, я не могу упрекнуть их в отсутствии радушия или же угрюмости. Скорее напротив, их радушие начинает казаться мне даже несколько подозрительным. Складывается впечатление, что они нарочно затягивают ремонт моей кареты, и я бы еще понял их мотивы, продавай они мне снедь и услуги втридорога, так же нет, их цены смехотворны...
Или же во мне говорит паранойя?
Ибо совсем недавно произошел совершенно жуткий и странный случай, которому я до сих пор не в силах найти объяснения...
То ли от излишней скуки, то ли от излишней самоуверенности я отправил человека нанятого в Бухаресте на поиски Шлосса, в тщетной надежде, что побродив по округе тот все же сумеет его найти. И нет бы мне прислушаться к увещеваниям местных о том, что места здесь дикие и гиблые, что по ночам здесь стоит туман, густой словно молоко, что местами ровная дорога может оканчиваться обрывом, а кое где местность и вовсе заболочена... Теперь этот позор так и останется несмываемым пятном на моей совести до самого конца моей жизни.
Ибо спустя два дня, когда я уже начинал беспокоиться за судьбу Милоша, я организовал группу по его поиску, опять таки опираясь лишь на своих людей, и на одного местного, вызвавшегося быть проводником и... Ближе к вечеру первого же дня мы наткнулись на его бездыханное тело. Казалось, что Милош просто прилег отдохнуть! На лице его была блаженная улыбка, руки его спокойно покоились вдоль тела, никаких следов падения или же борьбы, лишь на шее имелась небольшая царапинка, да на рубахе его бурело два пятнышка крови, по всей видимости вытекшие из той царапины. Я не знаю, показалось мне или же нет, но проводник кажется даже и не удивился нашей находке, лишь как то странно и многозначительно хмыкнул, словно они привычны находить трупы в лесу. Хотя кто их знает.
А может быть мне показалось. Проклятая жара! Мне приходиться менять сорочки по три раза на дню, что бы всегда быть свежим. Бедняга Джон, мой камердинер, наверняка замучился их стирать...

Отложив перо в сторону и пробежавшись глазами по тексту, Генри вновь поднялся. Некоторое время он ходил кругами по комнате, на зная, что же ему предпринять. В целом уже был вечер и во многих деревенских домах уже погасли огни, ибо местные жители имели обыкновение, если не просиживали до утра в таверне, рано ложиться спать. Но как можно было спать в этакую жару, когда сам воздух казалось был пропитан влагой, а прохладный горный ветер вовсе не спешил в эти края?
Решив все же освежиться перед сном, пройтись по фруктовому саду, и подышать ночным воздухом, который все же таил в себе немалое очарование, пусть если не свежестью, то хотя бы пряными ароматами цветов и деревьев, Генри, прихватив внизу кувшин местного славного сидра, пришедшегося ему весьма по вкусу своей легкостью и тем мягким опьянением, что обволакивало сознание исподволь, вышел на улицу и вскоре расположился на одной из бревен, служившим скамейками в тенистом, а теперь уже и попросту темном саду.

Отредактировано Henry Cavendish (28-10-2016 20:02:44)

+1

3

А неповторимая карпатская ночь, казалось, только и ждала, чтобы распахнуть утомленному душным днем путешественнику свои объятия. Она встретила Генри кристальной свежестью воздуха, напоенного благоуханием ночных растений, тихим шелестом мягкой травы под ногами, трелями сверчков. Невероятно живописный горный ландшафт приобретал во тьме свою особенную, таинственную прелесть. Освещенный лишь серебристым светом луны, пробивающейся изредка сквозь развесистую листву деревьев, он сулил отдых не только утомленному телу, но и разуму, настраивая на спокойный, ленивый ход мыслей. В такую лунную ночь, когда в самом воздухе разлита густая истома, поэты обычно создают свои нетленные творения. Пастораль. Воцарившееся над мирской суетой спокойствие. Обещание неги, пронизывающее пространство под тихонько шелестящей листвой яблони, где и нашел приют на сегодняшнюю ночь Генри.
Со своего места Генри мог любоваться и луной, необычайно крупной, похожей на до блеска начищенную монету. Она медленно плыла, лишь изредка укрытая облачками, словно царя над всем и вся. Казалось весьма странным, что в такую волшебную ночь местные не только спешили укрыться по своим домам, но и спешно гасили огни. Пребывая во фруктовом саду, что находился недалеко от самой деревеньки, мужчина мог видеть, как окошки – огоньки, один за одним, постепенно тают в ночи до тех пор, пока не погасли все. Вскоре единственным источником освещения осталась лишь зажженная в пальцах сигарета да холодный свет луны, изредка пробивающийся сквозь листву над головой. Маленькие островки этого света сплошь рассыпались по саду, выхватывая из тени отдельные участки.
Таким образом, возможно, к своему неудовольствию мужчина мог обнаружить, что вовсе не его одного дневная духота сегодня утомила, вытащив ночью в сад. Где то в пятидесяти ярдах, за его спиной, если присмотреться внимательней, поскольку ночные тени и кроны деревьев служили явно не на руку, расположился еще один человек. Слабый холодный лунный свет позволял лишь отчасти разглядеть его фигуру, но Генри без труда узнал бы своего английского камердинера Джона. Парнишка, расположившись прямо на траве, мечтательно вглядывался куда то в верх, явно наслаждаясь своим одиночеством и не желая постороннего вмешательства. Просто два человека, не нуждавшиеся в компании, один из которых явно не замечал другого, всецело поглощенный своими думами.
Сколько прошло времени? Полчаса, больше? Царившая вокруг благодать, казалось, заставляла его течь медленно, в унисон вальяжно текучим мыслям. Только незаметно все стало иначе, совершенно неуловимо меняться. Раскинувшийся вокруг мрак более не казался таким благодушным. Тени, только мгновение, казалось, назад, застывшие и нагоняющие дремоту, неожиданно стали придавать окружающей обстановке совершенно тревожные, мистические очертания. Они словно бы затаились, изредка покачиваясь, словно живые создания. Или же это просто полуночная игра света, воздействующая на впечатлительный разум? Ароматы цветов усилились, и уже густое томное благоухание повисло вокруг, будоража обоняние, более не убаюкивая, но наполняя ожиданием чего- то неведомого, непостижимого. Тонкие серебряные лунные лучи, словно диковинная паутина, тянулись в этом благоухающем воздухе. Казалось, коснись их пальцем – они зазвенят, протяжно, мелодично диковинной симфонией. На какой то краткий миг нечто темное закрыло луну, погрузив сад в кромешную тьму, затем так же неожиданно – отхлынуло. Когда диск ночного светила вновь вышел на небосвод, повисла тишина.
Неестественная. Полная. Затихла листва, оборвалось пение сверчков, будто все звуки неожиданно поглотило зловещее нечто. И в этот самый момент раздалось то, что разбило, подобно стеклу, царившее вокруг безмолвие и мнимый покой. То был жалобный, едва слышный человеческий стон боли. Совершенно неправильный, не вязавшийся с окружающей благодатью звук.

Отредактировано Eloisa Borghese (29-10-2016 21:19:30)

+2

4

Закинув руку за голову и свободно, практически фривольно, облокотившись на ствол дерева за своей спиной, Генри, закурив в очередной раз и отхлебнув добрый глоток прохладного, только что с ледового подвала, сидра мечтательно уставился в небо. Вы когда нибудь видели звездное небо в горах? Когда каждая мельчайшая звездная песчинка становиться больше в разы, когда серебряный шар луны набухает, раздувается и более уже не кажется далеким белым кружком, но чудиться уже большим белым блюдом, что накрепко приколотили к бархатному пологу ночи. А млечный путь... Лишь в горах понимаешь истинную суть этого названия. Лишь когда ты видишь эту белую дорогу, эту густоту звезд, словно брошенных небрежной рукою бога, эту белую реку и в самом деле напоминающую пролитое молоко. Лишь тогда ты начинаешь ощущать некую мистическую, таинственную причастность к огромной, огромной вселенной вокруг тебя. Маленький мир Земли начинает казаться суетным, все твои проблемы, все твои думы и мечты ничтожными. Все твое тело заполняет восторг причастности к той безбрежной, безграничной, необъятной космической пустоте...
И как же при этом не задуматься о том, что сейчас ты видишь безграничное, непознаваемое прошлое, если вспомнить труды ученых-астрономов и их выкладки о ограниченности скорости света и том, что на то, что бы он от одной звезды достиг нашей Земли требуются многие тысячи лет...
Мысли, текшие совершенно плавно, пробивавшие русло в те части разума Генри, куда им желалось, совершенно непроизвольно и в целом логично подвели его к мечтам о таинственной, похитившей его разум и воображение Итальянке. Ах, если бы и с ней все было так же просто, если бы и ее он мог бы увидеть так же, как звезды. Поневоле задумаешься о той безумной фантазии дерзкого писателя Уэллса, о той, где он размышлял о реальности создания машины времени и делал свой антиутопический прогноз далекого будущего. Право, существуй этот Изобретатель на самом деле, не являйся он исключительно плодом фантазии своего творца, лорд Кавендиш не поленился бы найти его и не пожалел бы никаких денег, разумеется из доступных ему на то, что бы убедить его перенести в прошлое. В совершенно четкой обозначенное место, в совершенно четко обозначенный год...
Присутствие же Джона неподалеку, Генри совершенно не смущало, ибо факт его наличия он и вовсе отметил самым краем сознания, да и был он настолько привычен к его постоянному присутствию подле, что мог зачастую и вовсе не замечать его, как скажем не замечают предмет интерьера. Хотя это вовсе и не означало, что мужчина был настолько равнодушен или же жесток в обращении с прислугой. Просто когда ты растешь с детства окруженный роскошью и богатством, многие вещи ты воспринимаешь, как данность, как естественный ход вещей и не задумываешься над ними.
Но меж тем, молодой лорд ощутил, что в окружающем пространстве что то изменилось и теперь вместо томной неги и расслабленности, вместо созерцательности и мечтательности им начала ощущаться смутная, неясная тревога. Шелест листвы затих, свет луны померк, даже птицы, неугомонные ночные певцы и то прекратили петь. А сам же Генри ощутил, как его внутренние органы словно были сжаты когтистой лапой на миг, дабы тут же быть отпущенными. Он чувствовал себя так, словно сама Смерть прошла рядом с ним, задев лишь самым краешком своего савана, и после такого окружающая обстановка изменилась безвозвратно.
По природе весьма смелый и даже в чем то отчаянный аристократ, которому не была свойственна излишняя впечатлительность, теперь же ощущал себя окруженным ожившими кошмарами. Дремучий, инстинктивный страх, чьего источника он не понимал, поднял голову  и теперь прежде уютный тени скрывали за собой кошмары, ветки деревьев укрытые нежной зеленой листвою казалось обратились корявыми лапами тянущимися к нему, в пении вновь пробудившихся птиц теперь слышалась угроза, а лунный свет, доселе даривший покой, теперь же будоражил, казался неестественно ярким и в то же время лишь сгущавшим тени до полного и непроглядного мрака...
Генри ощущал, как его сухощавое крепкое тело покрывается тонкой пленочкой пота, как его сильные члены наливаются свинцовой тяжестью, не в силах двинуться, как ток крови гремит оглушительным боем в его ушах...
И тихий вскрик боли, раздавшийся неподалеку, по всей видимости исходивший от Джона, прозвучал для Генри колокольным звоном. Быть может в иной ситуации он бы и вовсе не обратил на него внимания, мало ли от чего может стонать человек, быть может у него просто затекла нога и он, причитая и ворча, растирает ее. Но сейчас... Сейчас это ударило по натянутым струнам нерв с тем же эффектом, с которым барабанщик может ударить палочкой по нежной арфе, вызывая тем самым диссонансный, резкий звук, подбросивший Кавендиша в воздух, заставший его стремительно обернуться в ту сторону, с силой вглядываясь в темноту, стремясь различить хоть что то во внезапно сгустившихся тенях.

Отредактировано Henry Cavendish (29-10-2016 18:46:21)

+1

5


"Я знаю все, о чем ты мечтаешь,
Что ты стыдливо себе запрещаешь.
Мне бесполезно сопротивляться,
Проще и правильней сразу же сдаться..."



Время, казалось, не просто застыло в этой звенящей тишине, отмеряемое оглушительными ударами в груди слева мужчины. Нет. Оно остановилось. Все вокруг замерло и торжественность этого мгновения была зловещей. Все замерло, преклоняясь перед волей Того, кто воцарился во Тьме и был ее Порождением. Того, чей голос неожиданно раздался отовсюду и одновременно – из ниоткуда.
- Ты не смеешь!
Шелестела тихо листва:
- Ты….не….смеешь!
Завыл в кронах ветер:
- Ты….не …смеешь…мне…мешать!!
Это голос, этот шепот, звенел сонмом голосов, воем ветра, тончайшим серебристым перезвоном лунной паутины:
- Жди! Ищи! Зови! Желай!
Неожиданно сладчайшим, томным шепотом прозвучали слова, слова, идущие откуда то изнутри, словно мысли, порожденные встревоженным мозгом Генри. Но в томности сей звучала не мольба, это было не горячечное требование, нет! Это был приказ, который ты либо исполнишь, либо умрешь, но сколь сладка обещала быть смерть! Когда леденящий душу ужас, сковывающий все члены - лишь острейшая приправа на пути к наслаждению, выше и глубже которого постичь человеческому существу не дано! И словно тем самым была подведен итог, поскольку время вновь потекло, побежало, понеслось вокруг обернувшегося назад мужчины…
Полная луна тихо скалилась, словно почуявший добычу хищник, окруженная пятнами облаков. Вновь пространство полнилось ночными звуками, хотя прежнее спокойствие ушло, растворилось в наползающем густом тумане. Удивительно, но клубы его плыли по земле лишь в той стороне, где по памяти Генри должен был находиться Джон.  Туман полз по земле, обволакивая пространство, мешая мужчине разглядеть хоть что либо, кроме вытянутых ног парнишки, который, скорее всего, сейчас был прислонен к дереву. Разглядеть верхнюю часть его мешало туманное нечто. Казалось, парнишку накрыло белое покрывало. Но белое ли? Или все же лазурно-голубое, отражающее лунный свет? Но ведь остальное туманное пространство было совершенно белым с примесью сизого? Что это? Игра света и тени?
В следующий момент «белый саван» словно бы ожил, в молниеносно краткий миг подобно волне попросту схлынул с тела несчастного. И тогда совершенно отчетливо проступила темная величественная тень, будто бы кто то поднялся с земли, встав во весь рост и закрыв собой Джона! Еще мгновение, всего одно мгновение и наваждение исчезло!
Генри теперь совершенно отчетливо, насколько позволял скудный лунный свет, мог видеть прижавшегося к стволу дерева спиной человека. Руки его бессильно были опущены вдоль тела, словно у тряпичной куклы, сама поза выдавала глубочайший обморок или сон. Самого же Генри внезапно обдало холодом, ледяным, могильным, словно вновь сама Смерть прошла мимо, лишь оставив о себе это напоминание…

Меж тем в ночное небо взмывала Элоиза, упиваясь тем, как терзающий ее голод теперь, наконец, удовлетворен. Безумная жажда, уже долгое время терзающая ее, теперь билась сильными кожистыми крыльями, рассекавшими ночной воздух. О, истинное наслаждение! О, восторг! Сила билась в ней, изгоняя прочь поселившийся под сердцем холод, она вибрировала, растекалась по венам вместе с кровью несчастного юноши, вожелавшему ее любви. Но ведал ли он сам, Чего Просит? Понимал ли, раскрывая обьятия той, что возникла в ночи? Она не проронила ни звука, лишь долго и пристально смотрела в его лицо. И было в ее очах и ожидание любовницы, и нежное умиление матери, взирающей на свое дитя, и тоска сестры, утративший но нашедшей вновь своего брата! Он сам молил, сам звал, не отдавая себе отчета в том, сколь плачевна его участь. Сегодня они дали друг другу то, что каждый желал получить. Не это ли истинный восторг, которому нет цены, не терпящий пустых сожалений, всепоглощающий?

Отредактировано Eloisa Borghese (31-10-2016 19:46:21)

+1

6

Мы знали друг друга всегда, но встретились только сейчас.
Время не линейно.
Прошлое и будущее пересекаются между собой в потоке вечности.
Будущее уже произошло.
Нам не нужно знакомиться и узнавать друг друга.
Мы можем вспомнить...
Мы были вместе... всегда.

Время играет злые шутки с нами. То оно тянется подобно резине, превращая секунды в минуты, а то напротив, сжимается и несется вскачь настолько быстро, что все вокруг превращается в пестрый калейдоскоп. Генри уже давно убедился на своем опыте, что время понятие субъективное и зависит лишь от внешних обстоятельств... Но никогда еще прежде ему не приходилось проживать столь леденящих душу секунд превратившихся в минуты, как бы он не желал скорейшего прекращения происходящего, то не оказывалось подвластно ему. Все вокруг замерло и все вокруг двигалось. Все вокруг превратилось в ужасающий, пугающий конгломерат состоящий из теней, звезд и холодного света луны. Он двигался так, словно был погружен глубоко в воду, все его члены противились движениям, напрягаясь, мешая. Тело словно бы не принадлежало ему более. Что же это? Неужто последствия коварного опьянения? Чем это напоминало то расслабленное состояние, что приходит после приема героина... Или же чудесное, необычное опьянение после абсента... Но уж точно он не мог ожидать подобного от невинной деревенской браги. Хотя мало ли, что они туда добавляют.
Но эти мысли придут к нему потом, когда у него будет это самое коварное время, дабы подумать над произошедшем. Сейчас же он замер, словно пораженный громом, а вернее словно бык которому забойщик ударил промеж рогов, оглушая. Этот голос... Этот прекрасный голос, который шел отовсюду и ниоткуда, звенел, резонировал в его костях и сердце, заставлял вибрировать печень, а глаза заставлял мутиться, иначе как объяснить ту рябь, то темное пятно, что закрыло Джона внезапно?
То ли воображение играло с ним злую шутку, заставляя слышать неслышимое, то ли кто из местных решил разыграть его, ловко спрятавшись в кустах и издавая столь утробные и в то же время томные звуки, но независимо от происхождения этих слов, они рождали в мужчине волнение, они рождали в нем тягучее ожидание неизведанного, они принуждали его ждать, надеяться, искать, покоряться. В этот самый момент явись перед ними обладатель сего голоса, Генри, не задумываясь припал бы к его стопам, покрывая их раболепными поцелуями в надежде на... На что? Он не знал и даже не представлял. Он лишь предвкушал, что это было бы чем то непознаваемо прекрасным, восхитительно блаженным, прекрасно неземным и неизведанным им...
И все время этого сумасшествия, этого его бреда, как он подумает после, он оставался недвижимым до тех самых пор, пока холод вновь не продрал его до костей, выкидывая его безжалостно обратно в реальность.
Вновь зашелестела листва, вновь в разум Кавендиша проникли звуки окружения: пение птиц, стрекот кузнечиков, гудение комаров, шорох травы. Вновь его сердце рванулось вперед, отсчитывая время и вновь он дышал. Лишь сейчас мужчина понял, что невольно задерживал дыхание все то время, что длилось то волшебно-жуткое наваждение.
И теперь, когда все вернулось на круги своя он не мог бы поручиться за то, что произошедшее было истинным, что это не было работой его разгоряченного алкоголем и кислородом мозга. И даже несмотря на то, что он твердо знал, что выпил не настолько много, что бы испытывать по настоящему сильное опьянение, но и заречься от того, что крестьяне не добавляют в свой сидр какие нибудь известные им травки, что усиливают эффект выпитого, он не мог, так же, как и не мог с уверенностью сказать, что не был одурманен каким нибудь из цветов, что росли здесь в изобилии. В конце концов местную флору он знал плохо.
Но что же тогда с Джоном? Отчего же он сидит, бессильно привалившись спиною к дереву и не подает признаком жизни? Право, жив ли он?
И все же стоило проверить его состояние. В конце концов, Генри мог сколь угодно долго сомневаться в себе и твердости своего рассудка, но в то же время и игнорировать нужды ближнего своего он не мог. В конце концов, Джон его камердинер и в случись с ним что, избалованный лорд будет вынужден столкнуться с немалым ворохом проблем...
Приблизившись к молодому мужчине, почти еще юноше, и бегло осмотрев его, не найдя при этом никаких видимых повреждений, что лишь еще больше убедило Генри в бредовости его видения, отметив лишь некоторую бледность, смотревшуюся в свете луны несколько жутковато, словно белое полотно, лорд несколько успокоился. Казалось бы, что все было очевидным: подле Джона лежала початая бутылка, судя по всему с тем же самым коварным сидром, дышал он очень глубоко и размеренно, как мог  был дышать человек спящий сном праведника, ну а стоны, что слышал Генри, легко могли бы объясниться кошмаром, раз уж камердинер умудрился так напиться.
Насмешливо хмыкнув себе под ном, Кавендиш лишь покачал головой, определив для себя причины подобного состояния молодого мужчины. В конце концов и сам лорд был не без грешка и не требовал от своих слуг беспрекословной выдержки, тем более, что он сам велел Джону отдохнуть сегодня. Так что к состоянию его, он претензий не имел, а лишь пожалел беднягу. Не оставлять же его в самом деле на улице.
Но на голос тот не отзывался, так же отреагировал он и на тряску плеч и на легкое похлопывание по щекам, по всей видимости находясь в состоянии куда более затуманенным, чем оценил Генри по началу, выяснив, что бутыль была выпита едва ли на четверть. Даже если допустить, что организм Джона был вовсе не привычен к алкоголю, все равно его столь глубокий обморок казался весьма странным. Особенно странным на фоне произошедшего...
И еще более странным было то, что стоило ученому мужу лишь подумать о произошедшем, вновь мысленно промотать те события, как тело его охватывала истома, вовсе несвойственная ему, как дыхание его становилось глубже, сердце начинало биться сильнее, а в душе поселялась тоска и желание: неизведанного, непостижимого и оттого лишь более желаемого....
Помотав головою, отгоняя от себя бредовые мысли, мужчина вновь вернулся в реальность, сосредотачивая все свое внимание на собственном слуге и понимая, что у него не остается выхода, кроме как тащить его на себе. В конце концов ситуация была более, чем забавна и отнестись к ней можно было лишь с юмором. Ведь бывало такое, и не раз, что Джону приходилось волочь на себе изрядно подпитого хозяина, в те моменты, когда тоска начинала разъедать Генри настолько остро, что оставалось лишь топить ее на дне бутылки хорошего виски.
Вот и пришло ему время отдавать долги. И с этими мыслями, покряхтывая от натуги, все же камердинер не был мелким мальчишкой, лорд взвалил на плечо слугу и слегка пошатываясь отволок того в смежную комнату его покоев, где и ночевал Джон, дабы всегда быть у Генри под рукою...

+1

7

И если лощенный английский лорд ожидал, что ночным приключением все неприятности и ограничатся, то глубоко ошибался.  Утром следующего дня привычные обязанности камердинера ему пришлось худо-бедно исполнять самому, так как Джон вовсе не торопился ему на помощь. Мало того, что не встал с постели утром, так и к обеду не явился. Такое поведение было не только странным, но и непростительно халатным по отношению слуги к своему господину. Когда же Генри сам явился в его комнату, молодой человек неподвижно лежал в постели. Вид у него был настолько больной, что смотреть было жалко: бледный, словно мертвец, с глубоко впалыми глазами, под которыми синели тени, он производил впечатление умирающего. На поверку лоб его оказался горячим, парня начинало лихорадить.  Поначалу аккуратные попытки расспросить его оказались тщетными, Джон молчал, лишь на губах появлялась слабая загадочная улыбка. Все же лихорадка, видимо, лишала его здравости мысли, поскольку на изьявленное господином желание послать за лекарем, тот приглушенно и сипло рассмеялся ему в лицо:
- Лекаря? Мне! О, сэр, как мне вас жаль! Вы ничего не знаете! Здесь, в этом месте живут ангелы! Даааа….Ангел, спускаясь по небесной лестнице, идет ко мне! Ангел припадает мне на грудь, целует меня! Так тяжело в груди, душит, душит! Как хорошо! Все звенит, качается! Мы плывем с ней по лунной реке! Вот только целует, зараза, так крепко, что больно даже! Но хорошо, она говорит, что это хорошо и правильно! Скоро она возьмет мою душу!
Лихорадочный бред перемежался многозначительными смешками больного, мечтательными вздохами. Джон явно был не в себе, так что и думать не надо – лекарь здесь просто необходим.
Но если Генри полагал, что Джон вел себе ненормально, то явившийся под вечер лекарь, единственный во всей деревне, которого только с великим трудом разыскал переводчик ,производил едва ли не более странное впечатление, чем сам больной. Им оказался здоровенный детина, с черными жгучими глазами, такой же смоляной бородой. Он походил в своей расшитой рубахе скорее на бродячего цыгана, нежели представителя медицины. Распространяя вокруг себя отвратительное чесночное зловоние, человек, назвавшийся Ионом, воодрузил на стол огромную корзину, в которой помимо склянок виднелись вязанки чеснока и какие то дощечки, вблизи оказавшиеся распятиями. Видимо, переводчик ему уже рассказал, что стряслось здесь, поскольку лекарь, не сказав Генри ни слова, уверенно направился к постели больного. Джон оказался вовсе не рад посетителю, но, видимо у здешних румын были свои методы анестезии, или же то дань странной традиции, но, проще говоря бородач, не дав больному даже пикнуть, крепко прижал его здоровенными ручищами к постели и не смотря на вой и протесты, первым делом оглядел шею. Лекарю хватило одного лишь взгляда для выношения вердикта. Сплюнув три раза через плечо, тот выдал, чем поставил переводчика Генри в весьма затруднительное положение:
- Итить, дела! Ну, знамо, видали! Не жилец хлопец, посылай за попом, барин!
Только спустя некоторое время переводчик таки осилил этот диагноз, кое- как донеся до Генри всю сложность положения больного. А меж тем бородатый чудак, снова зачем то испоганив пол своими плевками, покряхтывая, стал извлекать из корзины связки чеснока.
- Тот Богу душу отдаст, но барина мы не сдадим нечистому! Сейчас усе будет в лучшем виде! Не сунется, зараза! Боится!
Кого, чего и кто там боится колоритный доктор уточнять не стал, но принялся с видом деловым и сосредоточенным малевать мелом на ставнях кресты, увешивать окна чесноком, что то бубня себе в бороду и видимо поминая того самого нечистого бранными словами. Когда и без того пропитанная чесноком комната стала напоминать лавку торговца овощами или келью сбрендившего священника, только тогда Ион успокоился. Собираясь снова плюнуть на пол и остановленный от этого лишь деликатным покашливанием сконфуженного переводчика, лекарь провозгласил:
- Все, бывайте, барин! Делать тут больше нечего. А хлопца мы на церковном дворе закопаем, коли деньжата у вас имеются….
Видимо, сжалившись над обескураженным Генри, бородач участливо добавил:
- Это ничего, бывает. Не боись, хлопец! Коли и тебя нечистый сцапает, мы и тебя добре схороним!

+1

8

Несмотря на странность происходящего, несмотря на сильную обеспокоенность состоянием Джона, английскому лорду не пристало явно выражать свои эмоции, если уж он не в силах вовсе побороть их. А потому, на следующее утро Генри вел себя так же, как и прежде, размеренно и не выказывая удивления готовя собственный гардероб на день, после чего же, продолжая делать вид, что все в порядке он велел подать ему завтрак, и вызывать лекаря, который вовсе не спешил приходить.
Но внутри себя он переживал. О, как же он переживал. Разумеется это не было беспорядочным метанием, сопровождавшимся заламыванием рук, пускай и воображаемых, ибо Джон все же был и оставался не более, чем личным слугой, удобным инструментом, во многом незаменимым, но не другом. Это вовсе не говорило о душевной черствости Генри, но оставаясь человеком своего времени и заложником круга своего общества, он и помыслить не мог об отношении к камердинеру ином, нежели потребительском и взаимовыгодном. Отчасти он беспокоился о его судьбе, отчасти винил себя в том, что привез Джона в это место, обернувшееся для него подобной неприятностью, но не было душевного надрыва, не было той вины, что Генри ощущал к примеру перед своею почившей супругой...
Что же до поведения юноши, что же до того бреда, что он нес, отвечая на расспросы Генри о произошедшем, то тому объяснений пока не находилось. Не будучи медиком, не имея ни требуемого образования, ни нужного опыта лорд вовсе не спешил осматривать камердинера самостоятельно, ограничиваясь лишь беседами с ним, да попытками облегчить его состояние, в виде распахнутых окон, для доступа кислорода, да обильной и сытной пищи. В конце концов он, как ответственный за своего слугу вовсе не спешил отречься от своих обязанностей сюзерена.
Но вот наконец пожаловал и местный лекарь которому, по мнению Кавендиша, больше подошло бы определение коновала, а никак не врачевателя людей. Тот сразу не понравился мужчине, ни своей грубостью, ни жутким амбре чеснока, от которого так и хотелось шарахнуться подальше, ни своей хамоватостью. И потому, когда нанятый еще в Бухаресте переводчик озвучивал речь Иона, английский аристократ с непроницаемо надменным выражением лица слушал, но никак не комментировал. В его голове никак не укладывались слова лекаря, не приходило понимание причинно-следственной связи меж абстиненцией, которой несомненно Джон и страдал и его смертью. И уж тем более риском для жизни самого Генри...
Что же до его безумных слов, ничем не отличавшихся от бреда бедняги камердинера, что же до его не менее безумных действий, как то: развешивание чеснока и рисование крестов повсюду, где было только возможно, то тут англичанин  вовсе затруднялся давать какую либо оценку ибо это выходило за грани его понимания, а потому лучшее, что он мог сделать, так это хранить спокойствие и невозмутимость...
Воистину сейчас в этой захолустной деревеньке, в этом богом забытом месте, словно весь цвет английского рыцарства, словно весь цвет английского пэрства сошелся здесь, в одном пространстве, в одно время. Он воплотился в полноте в своей в самом Генри, в его позе, обманчиво расслабленной, когда одна нога чуть отставлена назад, руки скрещены на груди, узкий, но выдающийся вперед подбородок надменно приподнят, чуть приподнятые к вискам, широкие глаза прищурены, а крупные, чувственные губы презрительно поджаты. Это взгляд, эта поза могли смутить любого невежду, любого деревенщину каким бы неотесанным грубияном он ни был, ибо в душе каждого простолюдина корениться покорность, требуется ее лишь отыскать. И холодный взгляд карих очей лорда именно эти и вершил, вонзаясь безжалостным скальпелем...
Но не это было его целью, не собирался Кавендиш запугивать кого бы то ни было, скорее
это было следствием страха, испуга, такого что он не ощущал никогда ранее, ибо одно дело его трезвый и расчетливый разум, что твердил ему одно и совсем другое тот животный ужас и та животная тяга, что испытал вчера. Он даже и не замечал того, как стушевался Иона, как он внезапно вспотел, шумно сглотнул и слегка склонился, после чего не разгибая спины, бочком, а затем и пятясь, он удалился из комнаты, оставив Генри наедине со своими мыслями и Джоном, ибо переводчик так же поспешил удалиться.
И лишь тогда та ледяная статуя, в кою обратился мужчина, вновь ожила. Подрагивающими пальцами он потянулся во внутренний карман жилетки, вынимая серебряный портсигар, подрагивающими руками он поднес сигарету и закурил, глубоко втягиваясь и выпуская облака ароматного дыма. И лишь докурив, обретя внутреннее спокойствие, пусть и иллюзорное, он и сам, в свою очередь подошел к Джону, смотрящему на него с жалобным томление и в то же время со злостью.
-Проваливай!-Прошипел Джон.-Не видишь, что ночь уже вступает в свои права? Скоро! Скоро ко мне вновь придет она, и одарит благодатью... Ахххх... Я чувствую, как она зовет меня, как она плачет по мне и по невозможности прийти. Ты не видишь, что мешаешь мне?
И внезапно, проявляя несвойственную ему доселе прыть, парень взвился с кровати, бросаясь к окну, но...
Но он был остановлен быстрым и твердым ударом в челюсть. Коронным хуком Генри, хуком, что принес ему немалую славу на студенческом ринге Тринити-колледжа. Со стоном он повалился на пол, падая к ногам своего господина, немало удивленного собой... Встряхивая зудящей кистью, переводя взгляд с ушибленных костяшек на кровоподтек на челюсти Джона, начинавший медленно наливаться синевой, Генри таки шагнул вперед, склоняясь над оглушенным телом камердинера, движимый любопытством в той же степени, что и беспокойством.
-Так что же он там увидал?- Пробормотал он себе под нос, протягивая изящные, холеные тонкие пальцы к вороту молодого мужчины и отдергивая наконец ткань в сторону...
Ничего...Пустота. Гладкая белая кожа. Быть может излишне белая, но не выказывающая никаких признаком недуга. Вот только две маленьких ранки подле усиленно пульсирующей жилка.
-Что же это?-И кончики пальцев коснулись этого участка кожи, слегка оттягивая его в сторону. Долгое время Генри рассматривал эти ранки, пока внезапно понимание не снизошло на него. Легкое и простое, понятное и все объясняющее!
-Так вот оно что!-В радости воскликнул он, когда озарение осветило его глаза.-Друг мой, мой бедный Джон, тебя укусила змея! Вот откуда твой бред и твое состояние. А лекарь право мастак и глаз наметанный. Видимо чеснок является противоядием, а кресты... Ну мало ли какие у них тут мракобесные суеверия. Ничего друг мой, держись!  Я не дам гадине погубить моего камердинера. Сейчас же пошлю нарочных в Бухарест за лекарствами. Быть может они успеют. Должны успеть.
И озаренный надеждой, а главное пониманием произошедшего лорд, сам перенес своего слугу на постель, после чего удалился, дабы отдать нужные распоряжения.

+1

9

« Бог помог бы тебе,
Да не хватит твоей веры.
Ночь - в окнах,
И ночь - смерть твоя..»

Но относительное спокойствие англичанина продлилось ровно до того момента, как огненный диск солнца стал опускаться за горы, превращая небо в расплавленное золото. Час заката. Совсем скоро на землю вновь опуститься тьма, а вместе с нею оживут и суеверные страхи. Странно, но здесь, вдали от цивилизации уже привычной жителям Лондона, они вовсе не казались такими уж не реальными, сколь бы ни старался убедить себя в этом Генри. Когда вокруг небольшой равнины расстилается лесная чаща, позади которой, словно мрачные стражи, возвышаются горы, ты значительно ближе к первобытным диковинным страхам и инстинктам, чем тебе кажется на первый взгляд. В пульсирующем жизнью городе легко забывать о страхе перед темнотой, тогда как здесь, в малолюдной деревне ты совершенно не готов к тому, что тебя может ожидать в следующий момент, а потому – беззащитен. Чтобы быть готовым, нужно быть своим среди местных, которые вовсе не спешат тебе в этом помочь. Достанет ли у тебя смелости, здесь, в этой глуши, встретиться лицом к лицу со своим страхом, Генри?
И подобно тому, как таяли лучи заходящего светила, растворилось и спокойствие в комнатах англичанина. Первое, что услышал за своей спиной мужчина, было сиплое, прерывистое дыхание. За его спиной, едва держась от слабости на ногах, стоял Джон, лихорадочно сверкая глазами. Глазами настоящего безумца. В руке он сжимал распятие, глядя на сей предмет так, словно впервые его увидел:
- Генри, что же это? Что…такое? Мой час пробил, я чувствую, Генри! Помолись, помолись обо мне!
Неожиданно рухнув на колени, больной стал раскачиваться, отбросив крест и обливаясь слезами. Рыдал он беззвучно, сцепив зубы, дрожа всем телом и сжимая кулаки. Боролся с собой. Как вдруг неожиданно, сменившись в лице, с громким, почти звериным ревом, подскочил на ноги, понесся к окну, на котором висели гирлянды чеснока:
- Убрать! Убрать это!
Вопил он каким то изменившимся теперь голосом, в нем звучала какая то неистовость, будто бы он вершил дело всей жизни. Срывая чеснок, он бешено швырял его в окно, не переставая вопить:
- Не может! Мешает! Мой Ангел не может идти! Убрать, прочь! Не плачь, моя любовь, я уберу эту мерзость! Луна снова звенит, качается, волны, лунные волны! Сладко! Больно!
Не успел Генри и слова сказать, как безумец, явно собрав все последние силы, рванулся в отведенную ему комнату, где, судя по звукам, убирал, срывал все, что принес недавно лекарь.
Уже потом, видимо, силы его окончательно оставили, но вошедший господин застал своего слугу сидевшим на полу, но с довольной улыбкой безумца на губах. Теперь он совершенно не противился тому, чтобы быть уложенным обратно в постель.
И лишь тогда воцарилась тишина в комнатах, из которых смрад чеснока свободно выветривался в окно, более не раздражая обоняния.
Ночь, опустившаяся на мир, казалась необычайно безмятежной. Больной за стеной, которую отделяла от него спальню Генри, более не шумел. В такой тиши сон приходил быстро, он будто витал в воздухе, заставляя веки тяжелеть. Когда день выдался настолько тяжелым, насыщенным, лучше всего было бы забыться крепким сном, дабы к утру все произошедшее более не казалось настолько диким, не логичным. И весь мир вокруг, казалось, это полностью разделял.
Помимо тех, для кого наступление ночных сумерек служит призывом к пробуждению. Той своеобразной жизни, что ведут они во тьме, скользя по лунным лучам. Тонкие, музыкальные пальчики ласково, самыми подушечками, прошлись по подрагивающей от напряжения скуле молодого мужчины. Сейчас, когда комнату щедро заливал лунный свет, они казались невероятно сияющими алебастровой белизной на фоне даже бледной кожи умирающего. Алые губы, горевшие темным рубином, почти что любяще скользили по шее в том месте, где неровно билась жилка. Медленно, тягуче, дабы в следующий момент крепкие острые клыки, мелькнувшие меж них, с силой вошли в плоть, срывая с губ Джона сладострастный и одновременно – болезненный стон, который все слабел по мере того, как лежащая на его груди женщина, негромко удовлетворенно урча, словно насыщающаяся пантера, пила его жизнь вместе с живительной кровью. Со стороны могло бы показаться, что она крепко и нежно обнимает его, вот только вблизи ее пальчики лежали вовсе не спокойно, они стальными тисками сжимали, крепко держа его плечи.
Резко оторвавшись от шеи бессильно упавшего вслед на подушки Джона, Элоиза жадно провела язычком по губам, собирая остатки крови и блаженно прикрыв глаза. Парень более не издаст не звука, его широко раскрытые глаза, обращенные в пространство, более никогда не сомкнутся. Все было кончено. Оказавшись необычайно внушаем и послушен, тот сделал все, дабы помочь ей преодолеть преграды, оставленные хитрым Ионом. Да, деревенский олух хорошо постарался, вот только недооценил того, насколько сильно Джон вновь желал ее прихода, этого покачивания в лунных лучах. Галлюцинаций, порожденных ею. Все было так просто…Так сложно…Но сожалений не было, как и не было торжества. Утоленный голод обратился силой, дав возможность сохранить не только красоту, но и здравость мысли. Ровно до того момента, пока не понадобиться еще. Пока тот холод, поселившийся уже давно под сердцем, снова не начнет сковывать ее тело..
Из обьятий Морфея Генри вырвал не только стон в ночи, раздавшийся за стеной. Нет, через несколько мгновений глухой удар оконной рамы, звон разбитого стекла, разорвал тишину ночи.Иллюзия безопасности таяла вместе с течением времени, вместе с воем ветра за окном и тихим шелестом крыльев ночных созданий…

Отредактировано Eloisa Borghese (02-11-2016 00:01:51)

+1

10

Дневник Генри Кавендиша. Запись 5
2 августа 1890 года

Наконец то, спустя шесть дней, у меня снова нашлись силы что бы продолжить мои записи. После трагической гибели Джона, я чувствовал опустошение, которое мне давно не приходилось испытывать. И дело даже не в том, что я потерял верного и преданного слугу, на которого привык полагаться во многом, но в том горьком вкусе поражения, что я ощутил с его нелепой гибелью. Мне искренне жаль его, но в то же время ощущение, что погиб человек, которого я вовлек в это предприятие и за которого несу ответственность, как его господин, гложет меня куда сильнее. Это не сравниться с горечью утраты Кэтти, ничто не сравниться с этим, но от того легче мне не становиться. После похорон, весьма достойных, ибо это единственное, что я мог сделать, я не мог взять в толк, о чем же думают местные крестьяне. Судя по многозначительным взглядам, их перешептыванию подобная трагедия не является редкостью в их поселении, но тогда почему же они не потрудились сообщить мне, что подле их поселка водятся гады?
Уже сейчас, после моих штудий я понимаю, что несчастный Джон пал жертвой медянки, ибо, как указано в энциклопедии флору и фауны Европы, именно ее яд и может вызывать галлюцинации перед смертью и, как раз она водиться в этих широтах. Единственное, что не укладывается в моей голове, так это почему же укушен он был в шею, ведь я видел, что он сидел, а не лежал, а сей гад не ползает по деревьям. Видимо еще одна трагическая случайность, количество которых все копиться и копиться. Право, мне начинает казаться, что эта экспедиция обречена была на провал, с самого начала!
Гибель Милоша, теперь уже Джона, нежелание аборигенов говорить что либо о Шлоссе. Все это складывается в удручающую картину. Но в то же время я нутром чую, что разгадка всего этого существует! Ибо не отводили бы местные своего взгляда всякий раз, когда я принимался выспрашивать их о замках в округе, ни числился бы этот проклятый замок в кадастровом учете! За завесой всех этих событий я уже почти перестал думать о прелестной итальянке, к своему стыду. Ибо грешно думать о давно почившей, в то время, как вокруг тебя умирают люди. Но в то же время, к своему вящему стыду, я даже не могу испытать настоящей горечи от смерти: то ли гибель Кэтти выжгла во мне все чувства, то ли я не испытывал настоящей привязанности к этим людям, то ли я стал черстветь. В самом деле, мысль о том, что моя Лози умерла от старости сто пятьдесят лет тому назад, волнует меня куда сильнее, нежели смерть Джона, которая доставляет лишь неудобства, ибо теперь некому ухаживать за моим гардеробом, сервировать мне стол, подносить требуемое...
К тому же я чувствую, что становлюсь параноиком. Теперь повсюду я ношу с собою револьвер, опасаясь неизвестно чего, шарахаюсь от теней, словно там таиться кто то, а так же внимательно осматриваю окружение на предмет змей. Не хотелось бы пасть жертвой ядовитого гада, столь же глупо и бесцельно. Но благо, теперь есть хотя бы противоядие, доставленное моим посыльным из Бухареста, а заодно я пополнил запасы табака и виски...
Господи, столь мыслей, столько опасений, я все пишу о какой то ерунде...

Со злостью захлопнув дневник, Генри порывисто встал из за стола, едва не сбив стул на пол и громко переступая ногами, скорее от странного смешения раздражения и недовольства собою, нежели потому, что имел подобную привычку, подошел к распахнутому настежь окну, вдыхая пьянящий аромат ночи, любуясь луною, пусть уже и пошедшей на убыль, но все еще крупной, заливавшей ночной ландшафт своим серебряным сиянием, придавая совершенно знакомым и обыденным вещам очертания диковинных зверей. Ощущая потребность выйти наружу вдохнуть свежий воздух, не пропитанный зловонными ароматами чеснока, который казалось был здесь повсюду, оставляя свой след даже после того, как все его связки были выкинуты наружу, а помещение тщательно проветрено, Генри мотнул головой, чувствуя, как прохлада все же начинает прояснять его голову...
И все же решившись на прогулку, решившись несмотря ни на что, несмотря даже на те невидимые опасности, что могли подстерегать его,  в виде затаившихся змей, мужчина быстро надел плечевую портупею с револьвером, поверх же которой накинул серый твидовый жилет, а во внутренний карман закинул полный портсигар и спички, скорее на автомате, нежели обдуманно...
Ему не показалось, что ночной воздух пьянил. Вдыхая его полной грудью, стоя на берегу небольшой реки, что пробегала неподалеку от деревни, где местные жители стирались и купались, Генри любовался окружающей его природой... Величественные, массивные склон, что казались обманчиво близкими, буквально рукой можно было подать до них, привлекали его внимание неизменно, чаруя своей красотою, навевая мысли о вечном. Ведь глядя на эти склоны поросшие лесом, укрытые снежными шапками, сверкавшими таинственно в свете луны, волей неволей начнешь представлять их в качестве стены мира... Этаким местом, где проходит граница Ойкумены, слишком несопоставимы были размеры столь мелкого человека и огромных хребтов... Но в то же время и понимание того, что человек покоряет и эти высоты, и не только эти, но и куда более огромные, как например Эверест, наполняло Генри гордостью за свой род..
А речка, что была широка ровно настолько, что бы пловец умелый мог переплыть с одного берега на другой не запыхавшись, плавно несла свои воды, наполняя окружающее пространство легким, едва слышимым, но таким завораживающим шелестом волн, что набегали на песчаный пляж. К тем звука добавлялось и пение ночных птиц и стрекот кузнечиков и несмолкаемый гул мошкары, сливаясь в единый хор жизни! И аккомпанировали им деревья: гордые ели, источающие аромат смолы и хвои, пряный и неожиданно бодрящий, проясняющий голову и мысли, что в последние дни были слишком хаотичны.
С легкой улыбкой на широких устах, Генри, изящным и отточенным движением выхватил из внутреннего кармана жилетки портсигар, щелчком распахнув его, поднес ко рту, выхватывая сигарету прямо губами, что конечно же считалось неприличным в высшем свете, но кто здесь мог видеть это? И ловко забросив его обратно, чиркну спичками, раскуривая и выдыхая вокруг себя ароматные клубы каирского табака, в котором угадывались легкие нотки вишни. Идеальное сочетание...
То и дело поднося сигарету к губам, глубоко затягиваясь, отчего кончик ее уподоблялся яркому угольку, высвечивая широкий рот, тонкий, аристократичный нос, говоривший о безупречной породе, высокие скулы и острый подбородок, глубокие карие глаза, чья уголки приподнимались к вискам, а после отрывая руку от лица, движением несколько порывистым, говорившим о беспокойстве человека, Генри медленно прохаживался по берегу, то бросая взгляды в сторону деревенских домов находившихся в сотне ярдов от него, то вновь возвращая свой задумчивый взор в сторону Карпат. Но не забывал он смотреть и себе под ноги и по сторонам, опасаясь повторения истории Джона. И пусть ноги его были обуты в кожаные сапоги с высоким голенищем, доходившим до колен, пусть его бедра обтягивали плотные брюки, а грудь белоснежная легкая рубашка с закатанными до локтей руками, поверх которой был надет твидовый жилет в тон серым брюкам, но и забывать о змеях не стоило.

+1

11

Как известно, граф фон Кролок всегда рад случайным гостям в своем замке. И именно это обстоятельство невероятно тревожило Элоизу, побуждая действовать. Она просто не могла позволить чужакам совать свой нос туда, куда не следовало. Это отнюдь не было проявлением какого либо альтруизма, гуманности, поскольку беспокоилась она не о печальной участи смертных. Эти терзания канули в лету уже много лет назад. Все, что ее волновало, это благополучие Повелителя и тех, кто обитал в его замке. Время отнюдь не река, которая несет свои воды неспешно и плавно, нет, оно сродни штормящему океану, переменчивое, опасное. За пределами деревеньки, населенной невежами и глупцами, расстилается мир. Мир, в котором стремительно идут перемены, прогрессирующий с каждым пройденным годом. И если ранее пропажи нескольких путешественников в горах Румынии не привлекли бы внимание, то кто знает, что произойдет теперь. Да, вампирская природа дает огромное преимущество перед смертным человеком, но так же имеет и свои ограничения в виде того же дневного сна. И что произойдет, если однажды, заинтересовавшись исчезновениями в Карпатах, какой либо незадачливый писака поведает об этом всему остальному цивилизованному миру, привлечет внимание? Только не хватало, чтобы сюда заявилась какая то излишне прогрессивная общественность, таки отыскав замок и застав их во время дневного сна! Кто знает, как сейчас оснащены все эти живущие там, далеко, в переменчивом мире люди? О, как жаль, что Повелитель сейчас слишком занят своей черной меланхолией, ей непременно стоило бы рассказать ему о своих опасениях! Возможно, он бы не посчитал их нелепицей!
А меж тем оставлять без внимания излишнюю настырность приезжего не стоило. Только подумать, он продолжал, несмотря на потерю своих людей, сидеть здесь и вынюхивать что -то о замке. Его не удалось запугать, а просто свернуть шею, перед этим как следует отведав его крови – было слишком рискованно. Тот был, по всему, богат и знатен. Пропажа такого человека может взволновать общественность там, откуда тот приехал. Следовало выяснить, зачем он продолжает рыскать по округе, а затем – отбить напрочь желание продолжать свои взыскания. Пусть проваливает туда, откуда прибыл и выбросит из головы все, что ему удалось узнать. Именно для этого был и необходим диалог с этим смертным, поскольку морочить и дурить ему голову было бесполезно. Он должен, находясь в здравом уме, озвучить свои причины пребывания в Румынии. Ведь, как известно, лучше остаться голодным, чем вовсе рисковать потерять голову на плечах. Этот аргумент она приведет Повелителю позже, если тот, вдруг, прогневается на ее вмешательство.
Меж тем, беспечно прогуливающийся по берегу реки англичанин, мог краем глаза различить некоторое движение позади себя. Там, у огромного раскидистого дуба, отбрасывающего широкую тень, что то зашевелилось. Темный изящный силуэт, отделившись от этой самой тени, уверенно направился вперед, неспешно и плавно, словно бы не имея конкретной цели приблизиться. Видимо, так оно и было, поскольку обернувшийся через плечо мужчина мог заметить, что тот отступил, словно никак не ожидал застать здесь кого то еще.
В неровном холодном свете луны Генри мог различить не только очертания его, но и некие детали. Его взору предстала, несомненно, женщина. Невысокая, изящно сложена, что угадывалось под легким атласным плащом, который скорее предназначался для иной цели, нежели согревать. Капюшон, щедро отделанный темными кружевами и оборками, скрывал лицо почти до подбородка, легчайшая ткань, спадавшая живописными складками с плавной линии округлых хрупких плеч, явно служила своей госпоже , пожелавшей остаться неузнаной, на руку. Оттенок темного бордо этого покрова отливал в лунном свете рубиновым, невероятно гармонируя с черного цвета платьем, юбка которого была на виду, поскольку плащ не был плотно запахнут. Словно бы застыв в нерешительности, женщина плавно повела головой, будто бы ища пути к отступлению.

Отредактировано Eloisa Borghese (02-11-2016 22:04:30)

+1

12

Может показаться весьма курьезным моментом то, что Генри, в этот момент очарования ночью, луной и окружающей его красотой, невольно вернулся мыслями к той таинственной итальянке, что не только сумела протянуть к нему руку из глубины веков, поведав ему свои мысли, невольно делясь самыми своими сокровенными думами, но и умудрилась красть его сны, время от времени, а так же покой, ибо до сих пор Кавендиш носил при себе миниатюру с ее протертом, храня ее образ подле самого сердца, в драгоценной оправе крышки его золотых часов...
И словно провидением божьем, словно вторя его мыслям вдруг перед ним предстало создание столь же очаровательное, сколь и окружающая его природа, столь же таинственное, что и свет серебряный луны, что столь щедро изливался на них с небес, высвечивая окружающий ландшафт, показывая его явно и ярко и в то же время придавая ему флер таинственности и загадочности. В этот момент англичанин, как истинный англосакс, как представитель народа в крови которого текла склонность к авантюрам и приключениям, в душах, пусть и прикрытых лаком христианства, до сих пор кипели языческие страсти оставленные в наследство им их предками, ходившими в грабительские набеги на берега Франции, а ранее зажигавшими огни Бельтайна и тушившими пламя Самайна, противостоя римлянам, поклоняясь деревьям и видя вокруг себя фей, не стал думать о том, что же здесь может делать эта женщина, не стал вдаваться в детали, не стал выказывать подозрительность, но решил вести себя так, как вел бы себя истинный рыцарь... Разумеется после того, как ловким щелчком длинных, холеных пальцев на которых красовалась пара изящных перстней, сверкнувших в свете луны, отправил докуренную сигарету в сторону.
Но не стал он спешить и в ее сторону, дабы не пугать ее, понимая, что мужчина в темноте для дамы выглядит куда более страшно, нежели дама для мужчины. Он лишь заложил большие пальцы за пояс своих брюк и слегка склонил голову представляясь, следуя все же кодексу джентльмена и свято блюдя правило о том, что мужчине, прежде чем вступать в диалог с леди следует представиться.
-Лорд Генри Кавендиш, мисс.- Прозвучал его мягкий баритон в ночи, вплетаясь в ту ночную симфонию, которой он наслаждался только что. Несмотря на то, что движение было коротким, несмотря на то, что это был всего лишь поклон, почти что просто кивок головой, но именно эта подчеркнутая лаконичность и выдавала породу. Породу, с большой буквы, выдавала древнюю голубую кровь, когда лишь лучшие представители мужчин, сильные и свирепые воины берут в жены породистых английских женщин, прекрасных и нежных, не знающих отказа ни в чем, выносливых и здоровых, ведь это лишь в последнее время болезненность вошла в моду. И та особая грация, та культура движения была во всем!
В наклоне головы, коротком, но в то же время невыразимо изящным, одним этим наклоном Генри казалось мог выразить то уважение и почтение, что питал к любой леди, просто исходя из самого факта ее существования, даже не зная ее, в грациозном и незначительном наклоне тела, легком и непринужденном, как равный мог бы выказывать уважение равному, в том, как он обратился к ней: уверенно, без страха или же без удивление, но лишь отдавая дань вежливости.
И при этом он не отрывал любопытствующего взгляда глубоких карих глаз, обладающих удивительным, кошачьим разрезом, придававшим его лице невыразимое очарование, понимания, что поступает может быть и не слишком вежливо, но в конце концов разве может идти речь о полном политесе ночью, на берегу озера?
Выпрямившись, он вопросительно посмотрел в ее сторону, силясь проникнуть своим взором под глубокую тень капюшона и понимая, что это бесполезно, чуть дернул щекою. Он ждал, ждал и ждал, но ответа с ее стороны все никак не следовало.
-Здесь опасно мисс.-Вновь обратился он к ней, так и не дождавшись ее представления и тогда решив взять инициативу в свои руки, он сделал легкий шаг в ее сторону. Его высокие кожаные сапоги едва слышно прошелестели по песку...
-Что вы здесь делаете одна, ночью... Разве кто то еще прибыл нынче в эту деревню? Но я не видел гостей...
Но так никак не реагировала, лишь качнула головой в ответ, выказывая свое незнание английского, тогда уже мужчина, сообразив, что она попросту не понимает его, повторил все то же самое на французском, надеясь, что он ей знаком, ибо если она знает лишь румынский, то тогда пиши пропало. Не звать же переводчика ради того, что бы поговорить с полночной визави...

+1

13

Но выглядела ли таинственная визави действительно испуганной, как сперва показалось Генри? Вовсе нет. Как раз наоборот, скорее, подозрительно спокойной. Более того, движения ее были даже слишком медлительны, вальяжны. Была некая едва уловимая томность в том, как меж складок легчайшего покрова плаща мелькнула маленькая ручка, затянутая в плотную кружевную перчатку. Прежде чем скрестить руки на груди, кисть будто бы проплыла в воздухе, таки укладываясь поверх другой, медленно, неторопливо. Голова женщины, чуть откинутая назад, выражала ожидание, как и легкое постукивание самих кончиков тонких пальцев. И без слов она давала понять, что явная недальновидность мужчины, перебирающего язык, на котором было бы уместно обратиться, ее раздражает, принуждая к ожиданию. Но более сие раздражение не выражало ничего, что говорило о том, что женщина прекрасно воспитана, раз уделяет время тому, чтобы дать возможность неожиданному нарушителю ее спокойствия представиться, а не спешит бесцеремонно удалиться. Приближаться она так же не спешила, держа дистанцию. Было в этом безмолвном ожидании, в том, как горделиво посажена ее головка, нечто повелительное, словно бы она снисходила к общению со слугой, а никак не с ровней. Хотя ни малейшим жестом более, ни кратчайшим движением она не давала того понять.
- Вам кажется уместным задавать такие вопросы даме в столь неподобающей обстановке?
Голос, который после некоторой выдержанной паузы прозвучал в ночной тиши, оказался глубоким, мелодичным. Она заговорила на французском, но в звучании его не было привычных этой нации рычащего произношения. Звучание было чистым, но слова произносились мягко, тягуче, что не привычно для этого языка. Словно дав возможность англичанину подумать над своим поведением, незнакомка умолкла, но сколь выразительно было это молчание!
Будто решая про себя, стоит ли продолжать сие знакомство, женщина вновь явила из под плаща свои ручки.  В ярком лунном свете оплетающие изящные кисти, запястья, пальчики густые черные кружева не скрывали белизны ее кожи. Видимо, все же решив таки продолжить знакомство, она медленно поднесла их к свету. По правилам этикета, прежде чем явить ручку для приветственного поцелуя, следовало снять эту деталь туалета. Но как она это проделала! Грациозно вознеся левую ладонь, не растопыривая вульгарно, правая ручка женщины при этом, обхватив крепко поначалу один, затем еще и еще, самые краешки пальчиков в перчатке, стала неторопливо, медленно тянуть. Один, второй, третий, словно исполняя сложный ритуал, она не срывала, она, ласкающе обнажала свою руку. Черное кружево медленно скользило, миллиметр за миллиметром обнажая нежную молочно –белую плоть. Когда с этим было покончено, незнакомка, сжимая перчатки в одной руке, нетерпеливо похлопывала ими по ладони:
- Так много…вопросов, а вы даже не приблизились. Как нехорошо с вашей стороны!
Ее легкий, весьма ироничный тон выдавал доброжелательное настроение ровно в той степени, дабы не опустится к вульгарной кокетливости. Затем, прекратив игру с предметом своего туалета, Элоиза все же, как и делала ранее, не торопясь протянула свою ручку вперед, ожидая необходимых приветствий.
- Уже…не страшно. Хотя здесь, не могу не согласится, все же опасно. Говорят, тут водятся волки…
Видимо, дав возможность мужчине исправить свою оплошность, она заговорила, и тон ее звучал таинственно. Особенно, когда упомянула о том, что более ей не страшно. Имелась ли это в виду неожиданная компания в лице Генри? Или же дама явилась на свидание совсем к другому, более достойному ее внимания, мужчине.

Отредактировано Eloisa Borghese (03-11-2016 11:23:54)

+1

14

Являясь отшельником лишь в какой то мере, все же будучи избалованным и женской вниманием и женской красотою, которой, признаться было даже в избытке в том окружение, в тех кругах, где Генри привык вращаться, совершая свои периодические вылазки в высший свет, он по достоинству мог оценить женщину. В чем то он был даже гурманом, привыкшим, если не пробовать блюдо на вкус, то хотя бы умело определять его качество и сорт лишь по внешнем проявлениям, и сейчас, в этой ночи, с этой незнакомкой...
Пожалуй впервые за последние пять лет, если конечно же не считать той курьезной влюбленности, что мужчина испытал к портрету и последовавшего за этим крайне необычного сна, благородный английский лорд испытывал очарование. Очарование тем более ценное, что давно ему не доводилось столь завороженно наблюдать за кем либо, настороженно ловя острым взором темных глаз малейшее движение, малейшее колебание тех малых участков нежной плоти, что были предоставлены свету луны и его обозрению. В самом деле, столь редкостной породы, столь редкостной грации и культуры простых движений он не видел никогда в жизни. От одних лишь жестов ее рук, от одного того, как она двигала пальцами в пространстве, от того, как обнажала свои пальчики, в низу живота его начинало сладко сжиматься. Право, она снимала кружевную перчатку так томно и так интригующе, как многим не дано снимать кружевные чулки, обнажая тугие бедра...
За одно это он готов был простить ей ту непростительную надменность, с которой она обращалась к нему, то явно выказанное нетерпение граничащее с пренебрежением и даже снисходительный тон ее голоса. В конце концов она могла принять его за простого путешественника, не обремененного титулами и высоким статусом, элементарно пропустив его слова мимо ушей.
Или же виной тому был то томление плоти, что поселилось в нем с той ночи? О, ведь он не писал о нем в своем дневнике, стесняясь его, не находя ему причин! Ибо мужчина привыкший столь скрупулезно, как это делал Кавендиш, анализировать свои чувства и эмоции, всякий раз опасаясь за состояние своего рассудка, не находил видимых причин тому желанию ласки, что столь внезапно пробудилось в его плоти. Он не находил причин и во вновь вернувшихся снах, полных темной страсти, ведь одно дело находясь под глубоким впечатлением от портрета, а совсем другое, когда мысли твои заняты окружавшими тебя проблемами, а не воображаемыми девицами. И разумеется он не понимал своего нынешнего волнения, своего учащенного сердцебиения, шума крови в ушах и некоторого смущения, словно он впервые оказался с дамой наедине. Но взять себя в руки, изобразить видимость ледяного спокойствия труда ему все же не составляло ибо сказывалась школа.
На ее ироничное замечание о том, что он задет невежливые вопросы, Генри отреагировал лишь круто изогнутой левой бровью, что придавало его породистому, узкому лицу выражение насмешливого удивления, без слов сообщая собеседнику, что в свою очередь он не видит смысла в политесе, учитывая столь необычные обстоятельства встречи, но все же настаивать на своем не стал, уступая даме.
Как уже было сказано ранее, в нем взыграла авантюрная жилка, забурлила кровь его предков, напоминая о рыцарских временах, о тех временах, когда все дамы прекрасны, а мужчины благородны, о тех временах, когда встреченную ночью женщину не спрашивали, что она делает здесь, но провожали до дома или же спасали от преследования, смело пускаясь в приключение, по крайней мере так писал Вальтер Скотт в своем прекрасном произведении о приключениях сэра Найджела Лоринга... Так может быть приключение ждало его здесь и сейчас и не стоит идти на попятную, пусть его меч это револьвер, а доспехи всего лишь мягкий твид, но ведь это не делает его менее благородным!
Хотя разумеется Генри прекрасно знал, что будь на его месте настоящий рыцарь из средних веков, о которых он только что фантазировал, то скорее всего дама была бы попросту взята силой без ее спросу, ну или же похищена с целью выкупа на крайний случай и опять таки изнасилована и дай бог, что осталась жива... Но ведь реальность так скучна и обыденна, в то же время, как сказка свежа и интригующа.
Уголки его широкого рта чуть дрогнули, ровно отмеривая скупую улыбку приличествующую моменту и прежде, чем приблизиться, Генри вновь слегка склонился, на этот раз не опуская головы и глядя прямо в тень капюшона, словно в глаза незнакомки, комментируя при этом ее шутливый упрек.
-В моем обществе не принято приближаться к незнакомкам до тех пор, пока она не даст понять, что не против свести знакомство, каким либо из принятых способов... И уж коль вы сами даете мне понять, что ждете, то...
С этими словами он приблизился к ней, совершим несколько мягким шагов. Двигался он с грацией и уверенностью человека  привыкшего, что ему всегда уступают дорогу: плечи его были горделиво расправлены, голова чуть вскинута, так что подбородок слегка устремлялся вверх, придавая ему вид не менее надменной чем тот, с которым поджидала его ночная собеседница, ноги его ступали ровно и по четко выверенной линии, словно по незримой струне шагал канатоходец, а не по песку ступал простой человек, но вместе с тем он и не производил впечатление человека презрительно надменного, скорее человека знавшего цену себе.
Остановившись перед девушкой ровно в одном шаге, он плавно протянул руку вперед, развернув узкую, твердую ладонь к ночному небу и подхватывая ее ручку тут же склонился в поклоне, с салонным изяществом отшаркивая левой ногой назад так, что даже самый придирчивый церемониймейстер не смог бы упрекнуть его в неуклюжести... Легко коснувшись губами белоснежной тыльной стороне изящной женской ладошки, Генри успел подивиться мягкости ее кожи и в то же время странной прохладности, а так же тому мистическому разряду, мгновенному уколу, что он ощутил при одном лишь касании. Словно электрическая искра, как на демонстрации опытов Никола Теслы, проскочила меж ними... По крайней мере так показалось самому Кавендишу.
- Позвольте представиться еще раз, мадемуазель. Лорд Генри Кавендиш, весьма рад знакомству с вами и к вашим услугам.-Произнес он после того, как церемониальный поцелуй был окончен и он распрямился, возвышаясь над хрупкой фигуркой почти на голову. В этот раз в его взгляде не было вопроса, ибо он оставлял за ней право на инкогнито, ибо ситуация и в самом деле выглядела весьма компрометирующе для молодой дамы.
- Но не волков я бы боялся, а змей... Эти медянки куда опаснее серых хищников, ведь если от волка защититься можно, то от стремительного броска ядовитого гада никак...Но я благодарю небеса за то, что они уготовали мне встречу куда более приятную...

+1

15

"Никого не заставить любить.
Никому не постичь этой тайны.
Но человек Бога смог победить
И все чувства теперь не случайны... "

Быстротечность момента  не представляет особой важности для того, у кого впереди – целая Вечность, тогда как для смертного, порою, она -  вопрос жизни и смерти, источник ускользающих восторгов, которые иногда можно пережить заново лишь в памяти. Но сейчас именно мгновение, удачно пойманное, словно стрекоза в янтаре было столь необходимо Элоизе, дабы достигнуть желаемого. И следовало пользоваться отведенным временем, виртуозно играя страстями, удерживая любопытство смертного, не прибегая к воздействию на разум теми преимуществами, что однажды вручил ей фон Кролок. Полагаясь лишь на собственную харизму и умение тонко направлять нить беседы в необходимое русло.
Элоизе не было необходимости видеть выражение глаз этого мужчины, пытаться угадать его помыслы в движении губ, изгибах бровей, читать ноты довольства или не неудовольствия в тембре голоса. Биение сердца, живого, трепещущего рядом, говорило об истинных эмоциях человека гораздо красноречивее фраз, мимики. Его стук отдавался в ней самой протяжным эхом, которому она и внимала. Сейчас в Генри неожиданно взбурлила кровь, и сколь сладко, сколь стремительно она бежала по его венам! Только лишь благодаря тому, что недавно жажда была утолена, тот предательский холод внутри не туманил ее собственное сознание, требуя взять сейчас, принести кровавую жертву немедля! Самоконтроль Элоизы все еще был далек от совершенства, а сейчас именно он должен был и решить дело.
Женщина безмолвно ждала приближения, в то время, как сам Генри, изображая спокойствие, пытался унять расшалившийся жар в крови. Следовало отдать должное его воспитанию и чувству такта – он хорошо контролировал себя, демонстрируя надлежащее почтение перед прекрасным слабым полом.
Теплое живое прикосновение его широкой ладони к руке оказалось приятным, необычайно приятным. Почти таким же восхитительным, как и биение его сильного сердца рядом, в столь опасной, прежде всего для него самого, близости от той, что вкусила Вечность. Едва заметная дрожь удовольствия, пронзившая ее суть от столь пьянящего сочетания, нашла отражение лишь в легкой дрожи ее тонких пальцев. Пусть. Мужчины достаточно тщеславны, чтобы принимать такие проявления за подтверждение собственного превосходства, силы очарования.
- Мое же имя я оставлю себе….А впрочем…, вы вольны сами придумать его… Завтра…. Когда меня уже не будет рядом. Если пожелаете вспомнить эту встречу, она покажется вам вдвое приятней…
Глубокий, тягучий, словно патока голос незнакомки прозвучал как раз в тот момент, когда она быстро, все же не теряя при этом грациозности, отняла свою белую ручку, сделав небольшой шажочек в сторону, словно играя с англичанином. Совершенно незначительный жест отступления, сохранения видимости дистанции.  Неожиданно молодая женщина слегка вздрогнула, стоило Генри упомянуть о ползущих гадах.
- О, что вы говорите? Здесь водятся столь опасные создания? Тогда мне необходимо быть вдвойне осторожней!
В голосе ее явно слышалось живейшее опасение, оно будто вторило тому, как незнакомка, осторожно подхватив край подола своего платья, взглянула себе под ноги. Шелковая ткань, чуть присобранная в руке, интригующе скользнула по самым щиколоткам, обнажив немного икры, на краткий миг дав возможность Генри узреть бархатные темные туфельки, что лишь подчеркивали изящность ног. Несомненно, красивых, длинных ножек, которые скрывало не только платье, но и плащ, в то время как мужчина с воображением смог бы легко теперь их себе представить.  Всего лишь краткое мгновение  - и платье снова струилось, едва не задевая землю.
- Наверное, вы тот самый ученый, о ком только и говорят в деревне! Скажите, ведь я не обманулась в вас?
Вопрос был задан спокойным тоном, в котором все же едва прозвучали нотки любопытства и ожидания, когда незнакомка вновь застыла в нескольких шагах. Вновь – само воплощение сдержанности и достоинства, будто страх перед змеями затмил интерес к персоне Генри.

+1

16

-Я уверен, что ни одно имя, которым я нареку вас, не сумеет отразить вашей прелести. Уж будет лучше, что бы вы так и остались, безымянной ночной собеседницей, прекрасной и таинственной в своем инкогнито. Ведь то, что мы не можем разгадать, то ответа на что мы не знаем, дразнит нас куда сильнее, чем изведанное, манит и зовет пробуждая стремления...-Чуть склонив голову вперед, чуть улыбаясь уголками губ отвечал Генри своей ночной визави. И то, что можно было бы назвать флиртом, то что им являлось внешне, по сути не представлялось им таковым, ибо сам мужчина был весьма искренен в своих речах, в самом деле следуя сему принципу, что сподвигает мужей на великие свершения: ведь жажда открытий, жажда ступить там, где не ступала еще ничья нога и привела к большинству географических открытий, жажда познать тайны природы и привела к большинству открытий научных так же, как и жажда познать прошлое привела к великим археологическим и историческим открытиям...
Но все же говорил в лорде и мужской интерес в той степени, что бы служить похвалой, комплиментом для женщины, но никак не представляться вульгарным навязыванием, что претило такому благовоспитанному человеку, которым лорд являлся. Скорее напротив, изъяви незнакомка желание оставить его в одиночестве, он нисколько бы не противился тому из деликатности в первую очередь, ну а в вторую же именно по той причине, что ему не хотелось подобного, что его весьма обеспокоило. Для мужчины столь хорошо наловчившегося избегать женских чар в последние пять лет испытать вновь пробудившиеся желания, испытать вновь пробудившийся интерес было сродни ударившей, посередь чистого и ясного дня, молнии...
Что же до того краткого тактильного контакта, когда англичанин ощутил, что он оказал странное влияние не только на него, но и на незнакомку, если верить легкому подрагиванию ее тонких пальчиков в его ладони, которая на ее фоне и в самом деле смотрелась широкой, то в этом девушка оказалась права, ибо он отнес это именно на свой счет, списывая произошедшее на то странное, мистическое притяжение, что порою возникает, меж двух незнакомцев, неудержимо влекя их друг к другу невзирая на те преграды, что могут встать меж ними...
Так же в этой ситуации стоит отметить и то, что сам Кавендиш на раз являвшийся объектом женских атак с целью соблазнить его, не раз попадавший в компрометирующие ситуации требовавшей всей его выдержки и хладнокровия и потому прекрасно разбиравшийся в женских чарах и в науке светского флирта, но именно того, что был принят в его среде, в светских кругах высшего света Лондонского общества, никак не мог усмотреть чего либо крамольного в поведении его собеседницы, ибо та вела с совершеннейшей очаровательнейшей непосредственностью и естественностью. Именно естественностью, ибо даже ее томный тон голоса, ее нарочито плавные, завораживающие и медленные движения, ее загадочность представлялись ему настолько органичными ее облику, что пожалуй он и не смог бы себе представить ее в иной обстановке. Не было в ней той нарочитой болезненной томности английских дев, что порою раздражала Генри сверх всякой меры.
Но разве будешь ты стоять и предаваться мыслям, когда рядом с тобою существо столь очаровательное, что сама луна луна бледнеет на ее фоне, и чей голосок столь пленителен, что пение ночных птах, которым ты совсем недавно наслаждался будет теперь уже казаться грубым и хриплым карканьем жадного воронья? Разе представит тебе это эфемерное, неземное существо хотя бы секунду на размышление? И понимание того не давало Кавендишу погрузиться в его излюбленную отстраненную меланхолию, придававшему его лицу то неповторимое очарование, что разбило столь много женских сердец англичанок... Следовало поддерживать диалог, следовало развлекать собеседницу по мере сил, тем более, что и она сама выказала интерес к его персоне, словно бы ненавязчиво подталкивая его рассказать о себе больше... Чего разумеется англичанин, не привыкший хвастаться делать быть может и не собирался... По крайней мере осознанно, в то же время, как на инстинктивном уровне все в нем протестовало против его привычной модели поведения, буквально принуждая его вести себя более привлекательно для противоположного пола, чем он делал обычно.
И потому быстрый взор его карих, чуть раскосых глаз, все же скользнул, может быть и отчасти против его воли, по мелькнувшим в свете луны ножкам, белым, словно молоко, оставившим даже дразнящий воображение вопрос: обтянуты ли они белоснежными шелковыми чулками или же то мелькнула ее белая, словно молоко кожа... И разумеется мужчина с воображением, а Генри обладал воображением весьма живым и подвижным, не мог не подумать о том, что же скрывается под платьем далее, совершенно непроизвольно дорисовывая пленительную картину перед мысленным взором, от чего его сердце вновь ускорило свое биение...
Отступление же ее, совершенно небольшое, совсем незаметное, скорее дразнящее, побудило его вновь сделать шагнуть за нею и то желание было подавлено мужчиной с определенным трудом для себя, ибо он уже чуть было не занес ногу, но вовремя остановился, одаривая незнакомку взглядом, чуть обеспокоенным, ибо она озвучила только что свои опасения, побудившие его мгновенно утешить ее, показаться как то, что в его общества она в безопасности, вновь обернуть все ее внимание на себя.
-Спешу вас уверить, что находясь на песчаном пляже на берегу реки вы находитесь в полнейшей безопасности, ибо змеи этих широт предпочитают леса и сухие опушки, луга, но никак не близость воды, не любя сырости по какой то причине.
Вопрос о нем самом и о его личности вызывал на лице Генри, таком живом, но в то же время противоестественно скупом на эмоции, ибо было заметно, что он отнюдь не настолько безэмоциональный, как хочет казаться, ибо о том говорил блеск его глаз, язык его тела, ток его крови, живейший интерес, могущий показаться даже неприличным, но благо он находился сейчас не в Лондоне и мог себе позволить выражаться свои чувства более открыто.
  Правый угоолок его широкого рта пополз вверх, обнажая белые зубы, обнаруживая небольшие ямочки на его худых щеках, углубляя носогубную складку, в то же время, как его густые брови изящно изогнулись, а с уст сорвался ироничный смешок. Ироничный в первую очередь по отношению к самому себе.
-О, я видимо уже стал местной притчей во языцех, мадемуазель, раз до вас дошли подобные слухи... Все верно, вы не обманулись, и именно тот глупый и безрассудный историк, застрявший в этой глуши в поисках неведомо чего...-И чуть покачав головою, сокрушаясь над сами собой и собственной безрассудностью, Генри издал безрадостный смешок.

+1

17

Чёрные птицы летают над городом,
Птицы способны уморить богов голодом.
Вещие песни поют запрещённые
Божие Ангелы, никем не крещённые.

Холодное ночное светило могло быть для вкусившей Тьму и самым верным союзником, и одновременно - коварным обличителем сейчас. Один неверный шаг, неосмотрительное движение  из затененной стороны на этот призрачный свет – и смертный бы отметил, будь он внимательным, что стоящая в нескольких шагах незнакомка не отбрасывает тени. Посему Элоиза старательно избегала тех участков, что были освещены луной излишне ярко. Двигаясь плавно, скользяще, она с тщательностью стратега меж тем избирала наиболее затененные места, тогда как англичанин мог воспринимать намеренное увеличение расстояние меж ними, как шаловливую игру или же проявления излишней скромности. Все зависело ровно от того, во что тот желал сейчас верить больше. Текучую, плавную грацию тела таинственной женщины лишь подчеркивало ее облачение: при малейшем движении полы легкого атласного плаща, струящегося по хрупкой фигурке с плеч, скользили мягкими волнами вослед по траве. В царящем полумраке складывалось чарующее и меж тем пугающее впечатление, что покров этот, приглушенного винного оттенка, не что иное, как жидкость , по телу незнакомки стекающая к земле. Жидкость, которую как раз щедро проливали те самых рыцари в беспощадных сражениях, коих помянул историк в своих мыслях.
- Стремления, порою, приводят наши стопы туда, откуда нет возврата. Я нечто смыслю в этом…
Вновь прозвучавший голос казался задумчивым, с легким оттенком печали, сродни тому, как бывало приправлено легкой горечью вино. Ты едва ощутил ее на своем языке, как впечатление уже отхлынуло.
- Но я весьма…польщена, как вашими речами так и тем, что наши стремления сегодня совпадают, мсье Ка-ве-ндиш…
Некая многозначительность тона не скрывала того впечатления, будто полуночная визави пробует его имя на вкус, словно изысканный десерт.
В то время, как проснувшееся геройство возобладало в Генри и тот стал, с видом знатока толковать что то о змеях, Элоиза хранила деликатное молчание. Наверное, будь она человеком, ее бы весьма позабавила история о том, как при встрече с вампиром смертный почитает себя его, не много, ни мало – защитником. О, это было весьма и весьма хорошо, очень кстати..
Ироничный смешок, как и то, что историк весьма оживился, стоило ей упомянуть, что она о нем слыхала, говорило о том, что она была на верном пути.
- Неведомого чего? О, я полагала, ваши цели стоят того, чтобы находиться в месте, где, как известно, лютует опасная хворь!
Изобразив удивление, Элоиза негромко хмыкнула, словно выказывая, сколь невероятно смотрятся его речи для нее.
- Странно, что вы до сих пор…не заболели! Это, знаете ли, опасно…
Будто подчеркивая тем самым важность своих слов, вновь женщина явила свою тонкую руку, слегка взмахнув кистью в сторону.
- Или же ваши взыскания стоят того? Вы все же умеете интриговать, мсье. Одним своим пребыванием в этой глуши.
Теперь оставалось выжидать, что ответит на это столь самоуверенный и просто убийственно смелый, безрассудный мужчина. Генри производил впечатление не только образованного, но и весьма умного, что встречается не так уж часто в таком сочетании, человека. В своей мирской жизни Элоиза встречала и тех, кому блестящее образование было лишь поводом для гордости. В особенности среди приятелей Джованнио. Хотя к чему тот вспомнился ей? Неужели смертный напомнил сейчас друга юности?
Нет, она решительно не желает об этом задумываться. Явно не сейчас. Не время….

Отредактировано Eloisa Borghese (09-11-2016 13:13:05)

+1

18

Сколь женщины очаровательны в своей непосредственности и непоследовательности! И Генри, что завсегда являлся апологетом именно этого мнения, благодаря своей ночной незнакомке убедился в том в очередной раз. Сколь очаровательно было называться его интригующим, в то же время, как сама она и вовсе была одной сплошной загадкой, не спешащей не только представиться или же поведать ему о целях своей ночной прогулки, ну если не о прогулке, то хотя бы о том, что она вообще делает в этих краях, но даже не спеша явить ему свой лик...
Но будучи джентльменом не только на словах, но и на деле, Кавендиш вовсе не спешил разгадать ее тайну, он даже не предпринимал попыток узреть ее лицо, поймать момент, когда лучи луны упадут на густую тень капюшона, рассеивая ее... Напротив, всякий раз, когда ему казалось, что его визави нечаянно может выйти на освещенное место, он деликатно отводил взгляд, предпочитая смотреть на песок, но носки ее туфель, но не на ее голову. К слову, наблюдая за ее ногами, он совершил весьма любопытное открытие: оказывается поступь девушки была столь легка, что она почти не оставляла следов - лишь легкие выемки! Безусловно он отмечал и ее грацию, ту чудесную плавность и изящество движений свойственную лишь натурам не только аристократическим, но и не в малой степень артистическим. Казалось, что одним лишь языком своего тела, пусть и скрытого за покровом плаща, он безмолвно беседует с ним, завлекая и очаровывая, интригуя и оплетая незримыми путами любопытства, густо замешанного на типично мужском интересе к особи женского пола. И право, пожалуй впервые за много лет, Генри не желал тому противиться, что в то же время казалось ему нонсенсом. А как она произносила его имя... Словно обсасывая сладкий леденец, словно пробуя его на вкус, перекатывая его на языке и жмурясь от удовольствия. А ее легкий акцент, ее несколько странный и непривычный говор, который присутствовал в ее французском и вовсе превращал его имя в соловьиную трель. О да, он был очарован.
Что же до ее слов...
-Хворь?-Воскликнул он, удивленный и пораженный не в малой степени, и в то же время озаренный этим, ибо словам ее проливали хотя бы малый свет на происходящее в деревне. По крайней мере теперь казалось весьма логичным замкнутое поведение  аборигенов, с одной стороны весьма радушных, с другой же стороны неожиданно скрытных. Так же становилось понятно и то, что же приключилось с его разведчиком, которого он послал на поиски замка. Видимо не змеи были виной его гибели, но та неведомая болезнь, о которой и упомянула его собеседница.
-Что же это за хворь? Впервые слышу, что здесь лютует зараза...-Голос англичанина выдавал не только удивление, но и справедливый испуг, ибо кончить свои дни так же, как допустим тот несчастный разведчик Генри не желал.
-Но вы сами, разве не боитесь?- Задал он вопрос в свою очередь, весьма разумный и логичный по его мнению, преследующий цель не только в поддержании разговора, но и возможно, что ответ ее прольет хоть какой то свет на происходящее. К примеру тот же чеснок, которым местные готовы были едва ли обмазываться... Быть может он отгонял эту заразу, как отгонял, допустим, черную лихорадку, что бывало лютовала в Лондоне. С другой же стороны от нее самой уж чем чем, но чесноком не пахло.
Что же до вопроса ее, заданного тоном полным сдержанного любопытства, то Генри не видел смысла скрывать цель своих поисков, ибо о том не знал разве что глухой в деревне.
-Я не знаю стоят ли оно того, мадемуазель.-С улыбкой сдержанной, вежливой, не касающейся глаз, но лишь обозначенной легким растягиванием уголков его широкого рта, отвечал он.-Ибо о риске я и не подозревал. Но.. Подозреваю, что стоят так или иначе, ибо то дело моей чести. Видите ли, я занят увлекательными поисками графских замков в сей стране. К моему удивлению их здесь весьма и весьма мало. Графских титулов, я имею в виду, что весьма облегчает мои поиски. И я уверен, что один из них находится в этой местности, но к сожалению крестьяне делают вид, что не знают ни о чем подобном и всякий раз пытаются свести разговор в сторону. Но...-И словно бы в виноватом жесте растерянности он развел слегка руками в стороны.- Я не унываю и верю, что все же сумею найти искомое. Я бы не сказал, что поиски те важны науке или же истории. Скорее они важны лично мне...

Отредактировано Henry Cavendish (12-11-2016 19:49:21)

+1

19

- Бояться необъяснимого – удел невежд, погрязших в собственных суевериях от недалекого ума!
Неожиданно прозвучал голос незнакомки, тон его был весок и хлесток, словно щелчок кнута, в нем мелькнула сталь. Вся ее замершая на месте фигурка излучала при этом уверенность, когда в очередной раз меж складок плаща явилась изящная кисть, которая движением властным неожиданно была вознесена, лишь подчеркивая значимость сказанного и призывая безмолвно к вниманию. Будто бы сжалившись над любопытством мужчины, незнакомка сменила тон на более мягкий, располагающий. Если ранее в словах ее был оттенок некой ярости, то сейчас голос вновь обрел тягучую мелодичность:
- Ничего мистического здесь нет и в помине…
Легко и плавно, на самых носках безупречных туфель развернувшись к англичанину, женщина, издав легкий смешок, прозвучавший коротким хрустальным перезвоном, сделала небольшой, но уверенный шаг по направлению к нему. В движениях ее скользнула неуловимая хищная грация, она словно бы надвигалась на собеседника:
- Вы, верно, уже слышали о демонах?
Еще один шаг:
- …ангелах? Могу поклясться, что слышали..
Грациозная фигура замерла ровно на том отрезке тени, что отделяла мрак от холодного лунного света на земле:
- Конечно же, проще во всем обвинить мифических созданий, нежели взглянуть в лицо столь нелицеприятной истине. Какой путник, зная об этой хвори, пожелает здесь задержаться, снабжая местных содержимым своего кошелька? А меж тем истина в том, что лютует здесь редкая болезнь…крови. Совершенно неизученная, да и кто возьмется изучать, рискуя собой? Какой доктор способен на такую самоотверженность? Благотворительность нынче не в ходу…
Элоиза слегка повела точеным плечиком, плавную линию которого плащ совершенно не скрывал. Словно решив, что на сей раз сказала достаточно, она вновь сделала несколько скользящих шагов назад, вновь укрываясь тенью, которые в изобилии здесь разбросала сама ночь.
Мысленно же вампиресса ликовала. Рациональный ученый скорее поверит фактам, нежели страшилкам, связанным с мистикой. А будучи внимательным, сможет сопоставить все, что ему удалось увидеть и услышать с рассказанным ею. Если он столь здравомыслящий, сколь и любопытный, то явно не пожелает подвергать себя неоправданному риску. А насчет замка, то и здесь ей есть, что поведать ему:
- Уж не Шлосс ли вы ищите, мсье? Судя по вашему взгляду – я и здесь не ошиблась. Невероятно, а ведь вы производите впечатление такого…разумного человека! Хмм…
Элоиза выразительно покачала головкой, будто бы сокрушаясь о том, что так ошибалась в человеке, почитая его здравомыслящим, когда на деле все вышло наоборот.
- В ваших бумагах явно закралась ошибка. Замок давно не обитаем, а все благодаря той ужасной легенде…
Элоиза с виртуозностью заправского фокусника выуживала все новые факты, грамотно расставляя необходимые акценты для привлечения внимания любознательного ученого. Возможно, удовлетворившись фактами, в чем то пугающими, в чем то – совершенно тривиальными, он посчитает свой интерес удовлетворенным и отправится восвояси.

+1

20

Изящно жонглирующая фактами незнакома, извлекающая их один за другим из закромов собственной памяти, подобно волшебнику выуживающему кроликов из шляпы была бесподобна в своем напоре и изобретательности. Она преподносила все столь ловко и столь логично, что в самом деле достигла бы несомненно успеха в запугивании рационального смертного ученого, который под напором подобных знаний просто бы свернул свои изыскания и улепетывал бы с такой скоростью, что лишь сверкали бы его босые пятки, ибо в процессе он несомненно бы потерял свою обувь.
Но...
Не таков был Генри. Авантюрист в душе и на деле, романтик своего времени, он скорее ощутил себя героем приключенческого романа принадлежащему перу Артура Конана Дойля, нежели жертвой таинственных обстоятельств. И слова ее лишь распаляли его интерес еще сильнее, ибо нюхом ученого он ощутил здесь привкус некой тайны... Тайны с большой буквы, ибо он знал, что замки просто так не пропадают с карт, он знал, что когда реальность расходиться с номенклатурой, этой занудной старой девой любившей порядок во всем, появляется зазор для открытий. Он же почти что видел себя в образе триумфатора обличавшего тайны забытой всеми деревни, проливающим свет на древние суеверия, разрушающим легенды...
Следовало лишь набраться смелости и терпения.
Возможно дева и намеревалась напугать его, ввергая в панику тоном своего голоса, заставляя растерянно отступать перед ее шагами и зачарованно наблюдать за ее жестами, но...
Она добилась лишь того, что ее визави слегка сощурил кошачьи глаза, отбрасывая глубокие тени веки на свои высокие скулы, не делая и шага назад, таким образом всего лишь предоставляя ей возможность сокращать расстояние меж ними. Разумеется непроизвольно он все же желал защититься от подобного вторжения в свое личное пространство, которое он берег весьма трепетно, но единственный жест, что был позволен им себе заключался в том, что его изящная ладонь плавно скользнула во внутренний карман его жилетки, выуживая на свет лунный серебряный портсигар, засверкавший в ночи бледным бликами. С мелодичным щелчком пружинного механизма он распахнулся, с ловкостью заправского фокусника из него была извлечена сигарета, тут же вставленная в его полные губы и вскоре послышалось чирканье спички, осветившее его длинные пальцы и лицо, прозвучал глубокий вдох и по ночному воздух поплыл терпкий аромат каирского табака.
Теперь уже сам отступая от дамы не несколько шагов, дабы не раздражать ее излишне на тот случай, если она не приемлет курение, затягиваясь глубоко, так что тлеющий кончик сигареты на миг засветился падающей звездой, освещая неровным красным светом узкое мужское лицо, чьим несомненным украшением сейчас являлись сощуренные, немного хищные глаза, он выдохнул густой клуб дыма, наконец то вновь будучи готовым продолжать их странный диалог.
-Я слышал, вы правы здесь, о ангелах. Но не от крестьян, а от своего бедного слуги, который перед смертью бредил и все говорил о том, что прелестный ангел заберет его на небеса...-Задумчиво молвил он, опустив глаза и едва слышно вздыхая, ибо досада его не оставляла и по сей час.
-Что же до вашей хвори, то в самом деле, она могла бы многое объяснить, но тогда почему не вымерло все поселение?-Будучи мужчиной не только авантюрным, но еще и в первую очередь весьма умным и последовательным, он не мог не обратить внимание на столь очевидную несостыковку в словах незнакомки, но вовсе не потому, что он желал уличить ее во лжи! Всего лишь его пытливый ум ученого требовал разложить все по полочкам, увязать все факты в одну стройную линию и лишь быть может тогда он успокоиться.
-Что же до Шлосса, то тут вы правы, абсолютно и бесповоротно, моя прекрасная таинственная гостья.-С легкой улыбкой отпустил он незначительный комплимент, одновременно восхваляющий ее прелесть и в то же время аккуратно указывающий на ее инкогнито.- Проведя небольшие исследования в кадастровой палате в Бухаресте я не нашел упоминаний о том, что он необитаем. Напротив, было указано, что он по сию пору принадлежит роду Кролоков и за все время своего существования никогда не переходил из руки в руки. Впрочем я допускаю, что в архивы могла закрасться неточность, особенно учитывая тот беспорядок, что творился здесь в последние года. Сначала избавление от турецкого ига, затем попытка организации собственной власти, торговые соглашения, перепродажа и сдача в аренду пахотных земель...-Начал рассуждать он, плавно поводя в воздухе своей рукою с зажатой меж пальцами сигаретой.-Но не буду вас утомлять той историей, что вы бесспорно знаете и сама. И быть может тогда вы прольете свет истины на тьму моего невежества и поведаете ту легенду, что повествует о владельцах замка...

Отредактировано Henry Cavendish (13-11-2016 17:17:04)

+1

21

Исход сегодняшней беседы в точности предсказать даже самой Элоизе было не по силам, что и говорить о самом ученом, сейчас так явно демонстрирующим свое бесстрашие перед неизведанным. Любопытно, как повел бы себя этот смельчак, если бы знал, что ведет беседу не только с таинственной и прекрасной незнакомкой, но и хладнокровным убийцей его людей, той, которая вкусила Вечность? Смог ли и далее сохранить свое удалое самообладание, зная, что от верной смерти его отделяет несколько вдохов да утоленная давеча жажда вампира! Как странно, что интуиция его, как и присущий людям инстинкт самосохранения сейчас молчали, молчали, когда сама смерть практически дышала Генри в затылок, пока тот старался произвести самое благоприятное впечатление. Возможно, которое оказалось бы последним, впечатление…
А меж тем ситуация приобрела неожиданный поворот, Генри, сам того не ведая, едва не спровоцировал к нападению того хищника, что притаился внутри стоящей к нему в пол оборота женщине. Легким, задумчивым, машинальным движением англичанин выудил из кармана то, что заставило застывшую недвижимо в тени фигуру резко отпрянуть назад.
Серебро! Проклятое серебро! Даже под пологом капюшона Элоиза ощутила, как вспыхнуло пронзительно белое пламя, неприятно резанув по глазам, ослепляя на несколько секунд. Да, ошибки быть не могло! Именно этот металл, который даже при ярком солнечном свете для смертного не имеет особого блеска на вид, вампиру же горит ярким огнем даже в непроглядной тьме, приводя в ярость, ослепляя и заставляя отойти в сторону. Судорожно сжимая край капюшона, она резко повернулась спиной. Точеные, аристократичные черты ее лица исказились на миг маской звериной ярости, безмятежно отрешенные глаза теперь уподобились хищнику, зрачок их стал вертикальным и узким. Чувственно полная верхняя губа приподнялась, демонстрируя оскал, тогда как тонкие клыки удлинились, словно две острые спицы. На миг рассудок затуманил слепой гнев, только чудом Элоиза заставила себя оставаться на месте, не бросится на этого глупца, разрывая на клочки. Только вовремя вернувшаяся трезвость рассудка, когда мужчина таки убрал портсигар обратно, удержала ее от фатального шага.
- Уберите…это! Я не люблю!
Стараясь, дабы тон голоса не выдал клокочущую внутри ярость, требовательно произнесла незнакомка, полагая, что Генри посчитает ее требование уместным, так как не всем по нраву был табачный дым, особенно, когда это касалось благовоспитанных женщин.Через некоторое мгновение к ней вернулся обычный привлекательный облик, хищник вновь затаился внутри, лишь негромко шипя от раздражения.
- Что вам за дело до этих дикарей, чудом умудряющихся выживать в этой глуши?
Вопросом на вопрос ответила женщина, не собираясь нисколько упрощать Генри задачу:
- Вы, верно, отважный человек, раз продолжаете допытываться вместо того, чтобы поступить как человек мудрый! Явно не страшитесь бесславной и глупой смерти. Вот только дерзну подметить, что не стоит путать отвагу с самоуверенностью. Излишняя самоуверенность – есть доблесть порочного сердца! Лишь создания безгрешные не должны страшиться гибели, ибо райские врата отворят для них. А вы, Генри, разве безгрешны? Сердце ваше не томят порочные страсти?
Хрупкая фигура в плаще вновь, говоря это, легко, в пол оборота развернулась к собеседнику. Выждав томительную паузу, которая была едва ли не выразительней самого завораживающего тона мелодичного голоса, Элоиза продолжила:
- Поразмышляйте об этом как следует, прежде чем не случилось необратимое. Не столь важно, верите ли вы в Рай и муки вечные, есть не мало мест для состояния….промежуточного. Ни там, ни тут. На моей родине это понимают…Что же до легенды, то ваше любопытство мне кажется праздным, а это не повод для иронии!
Четко выговаривая каждое слово, подытожила таинственная женщина.

Отредактировано Eloisa Borghese (16-11-2016 18:47:42)

+1

22

Разумеется предавшийся своему совершенно невинному пороку Генри, не ожидал столь остро негативной реакции от своей собеседницы, когда он извлекал на свет лунный, свой портсигар, ибо откуда было ему знать, что это вызовет столь негативную реакцию. В тот момент, когда она резко отшатнулась в сторону, уходя в глубокую тень он мог поклясться, что слышал, как с ее уст сорвалось злобное шипение, более всего напоминавшее змеиное... Или же ему показалось и воображение сыграло с ним злую шутку? Ручаться он не мог.
Когда же она озвучила свое требование, то в немалой степени удивленный мужчина все же подчинился ей, небрежным щелчком отбрасывая в сторону тлеющую сигарету, взвившуюся в воздух алым мотыльком, что бы рассыпаться вскоре ворохом алых искр. И в этот момент все же что то екнуло в глубине его сердца и души. Возможно то заголосил дремучий инстинкт выживания, подсказавший ему, что сейчас он был на волосок от... Но от чего? Неужто от смерти? Неужто ему стоит опасаться юной и хрупкой девы? Смешно, казалось бы с одной стороны, с другой же, вокруг было и без того достаточно загадочных событий, что бы небрежно и бездумно отбрасывать в сторону еще одно. И все же...
Все же он не мог, да и не желал прервать их ночную беседу полную загадочных полунамеков,слишком заинтригован он был, что бы неловко извинившись удалиться, к тому же беседа их приобретала все более и более интересный оборот.
-Прошу прощения у мадемуазель. Не мог знать, что вас оскорбит мое невинное увлечение.- Все же получив столь обидное, в первую очередь из за его собственной непредусмотрительности, замечание, ведь прежде, чем закурить полагалось спросить разрешение у дамы, Генри не мог не извинится, ощущая свою вину. Чуть понуро склонив голову, теперь уже и он сам отошел на пару шагов от девушки, дабы не дышать на нее табачным ароматом, который теперь, без сомнения исходил от него.
Что же до последующих ее речей, то они не могли не вызывать некоторого недоумения, даже непонимания со стороны мужчины. Слишком уж они были небрежны, в чем то даже жестоки, а в чем то легкомысленны. Его визави играла словами столь неаккуратно, говорила все прямо , практически в лоб, что ввергала Кавендиша не просто в смущение, но в растерянность, ибо подобный стиль общения не был принят в Англии, а потому был непривычен. Ему представлялось весьма сложным вести беседу в правильном русле, ибо теперь он не знал, что же может оскорбить даму, а что напротив, поощрить ее. К примеру взять ее вопрос про порочные страсти... Вопиющая откровенность, вопиющая похабщина и верх разврата говорить такое женщине, а тем более спрашивать о таком у мужчины. Но в то же время нельзя было сказать, что Генри это не импонировало...
-Дикарей? Но простите, разве это не ваши соплеменники?-И очевидная растерянность звучала в его голосе, ибо удивление вызванное ее небрежным отзывом о местных могло покоробить. По крайней мере сам Генри уж верно не стал бы отзываться столь равнодушно о своих соплеменниках при иностранце, соблюдая некоторую солидарность. Хотя быть может статься она и не была румынкой, ибо ее фраза о том, что «в ее стране» могла быть растолкована по разному.
Что же до последующих ее слов, мудрых не по женски, наполненных мрачной философии, практически фатальностью, то те заставили мужчину призадуматься на время, погрузив их обоих в тревожное и в то же время томное молчание...
-Я страшусь смерти, как и всякое живое существо и страх тот заложен в нас самим творцом, ибо без страха того, кто бы мы были? Уподобились бы леммингам, что подчиняясь неведомому инстинкту топятся всей стаей?-В свою очередь несколько размыто отвечал он, отвернув свой взгляд от нее и повернув свое узкое лицо к луне, словно бы подставляя бледную кожу ее серебристым лучам, принимая лунные ванны.
-Но в то же время человек не зверь, что бы подчиняться лишь инстинктам выживания, и порою, а если быть точным почти всегда вверх над страхом берет разум, а так же чувство куда более высокое, нежели разум. Честь. Как я уже сказал вам, уважаемая мадемуазель, чье имя я не ведаю и с кем на брудершафт я не пил, дабы столь скоро переходить на ты и называть друг друга по имени.-Мягко укорил он ее за допущенную ею бестактность с точки зрения английского общества того времени, которое мало того, что отличалось изрядной чопорностью, так еще и требовало неукоснительного следования правилам этикета, безо всяких скидок на иностранное происхождение собеседника. Генри и без того уже делал огромное попущение тем, что вел эту полуночную беседу, в то время, как ему вообще стоило, попросту извинившись за вторжение на место ее ночной прогулки, спешно удалиться.
-Как я уже сказал на карту поставлена моя честь ученого и моя честь аристократа, и если я, поджав хвост от страха перед легендами и неведомой хворью, доказательств существования которой не имею, бегу обратно в Лондон, то с чем я предстану там? С досужими сплетнями? С осознанием собственного фиаско? Нет, есть вещи куда хуже смерти и в моей стране это так же знают. Что же до... порочных страстей, то пусть они останутся при мне, ибо лишь мне отвечать за них на божественном суде, и скажу вам, что я не стыжусь их, но принимаю. И это не та тема, о которой благовоспитанной юной леди...-Подчеркнул он последнее слово, использовав именно английскую версию обращения.-Стоит вести речи с незнакомым ей мужчиной. И уж если я попаду за них в чистилище, то так тому и быть.

+1

23

А меж тем сегодняшняя странная ночь оказалась полна неожиданностей. Начавшаяся было незначительная беседа, приобретала постепенно черты словесной пикировки, поединка в остроумии и словесности. И Элоиза вполне осознавала теперь, сколь различным оказалось общество Италии и Англии: то, что считалось обычной прямолинейностью у одних, было вопиющей бестактностью для других. Но более всего изумило итальянку даже не это обстоятельство. Нет, совершенно необычной была ее собственная реакция на речи смертного. Вместо того, чтобы оскорбиться на допущенную по отношению к ней наглость, этот английский сноб, только подумать, решил ее отчитать, словно нерадивого ребенка, она …едва сдерживала смех! Невиданное дело! Поистине достойно войти в анналы истории: смертный поучает того, кто уже полтора столетия смотрит в глаза Вечности! Что же, легенды подождут, а поскольку до рассвета еще далеко, нужно наслаждаться моментом. Давненько она уже не изводила мужчин с помощью типично итальянской прямолинейности, а этот экземпляр прямо таки сам напрашивался на то, чтобы как следует его смутить и заставить понервничать. И вовсе не от страха перед бессмертным. Тем более ее репутация так же иллюзорна, как и все ее существование и более не помеха:
- Мои? О, в каком - то смысле так и есть… К моему глубочайшему сожалению… Боюсь, это даже не поправимо…
Медленно протянула она, не скрывая искрящийся иронии в голосе, сопроводив окончание своей фразы нарочито театральным вздохом, отдавая вполне себе отчет в том, что вместо ответа на прямой вопрос лишь все более запутывает. Но ведь на то она здесь и инкогнито, разве нет?
- Знаете, я нахожу ханжей и снобов просто….очаровательными! Говорят – одно, думают – другое, а делают – третье, разуметься, пока Всевышний не видит, тихо, как мышки, наглухо укрывшись пуховым одеялом! Клянутся в любви женам, а дарят ее куртизанкам. На приемах цедят маленькими глоточками шампанское, а после в притонах упиваются вусмерть. Пытаются придирчиво разглядеть схожесть с собой в законных детях, но забывают о бастардах. И главное – всегда в приличном обществе не преминут указать другим на собственные пороки, иногда совершенные с безумной горячностью лишь мысленно. Если не достает отваги. Но, разуметься, вы всецело разделяете мое мнение, порицая эти речи? Возможно, даже, не отказались бы выпить со мной на брудершафт, раз это мы столь досадно упустили?
Совершенно легкомысленным тоном проговорила женщина, словно бы просто рассуждая вслух, лишь ее последний вопрос давал ясно понять, что речи сии были адресованы не пространству, а конкретной личности. Той личности, что сейчас пыталась храбриться и казаться излишне уверенной. Элоиза явно давала понять, что полагает последующее осуждение ее слов сущим лицемерием, зная, что мужчине на самом деле сложно не согласится с правдивостью ее утверждения, пусть и говорит он совсем противоположное.
- Ах, пардон, мсье Ка-вен-диш! Честь вам явно не позволит провести вечер со столь…скандально рассуждающей мадемуазель. Так ведь?
Подытожив свои слова, Элоиза вновь чуть повела приятно округлым изящным плечиком, будто бы чуть-чуть, самую малость, сокрушаясь над столь соблазнительной, но не доступной перспективой.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-11-2016 12:42:37)

+1

24

Столь остроумно-очаровательный ответ мог бы позабавить иного человека... Иного, но не холодного английского аристократа, или же по крайней мере мужчину стремившегося быть таковым. Элоиза весьма тонко и метко подметила типичную мужскую, вызванную высокомерием, манеру поучать, поставив того в весьма неловкое положение, ибо продолжить порицать ее значило стать тем самым снобом в ее глазах, а промолчать... Оставалось только промолчать, ибо что еще мог он сказать вступив в столь бесплодный и бессмысленный спор.
Что он и сделал, слегка покраснев. Следовало отметить, как его худые, гладко выбритые щеки и высокие острые скулы слегка налились очаровательным багрянцем, а его вытянутые, слегка приподнятые к вискам глаза потупились, устремившись в светлый песок.
Вопиюще неприличные слова исторгнутые женским ртом могли бы смутить любого, как на его взгляд, но отчего не смущали ее саму. Следовало лишь только подивиться той странной, практически дикой легкости нравов, что бытовала в Румынской среде, чего он не замечал прежде. Уж скорее это походило на очаровательную итальянскую непосредственность, чему он был свидетелем совсем недавно, гостя в сей радушной и солнечной стране.
Что же до ее предложения, то оно было бы в любом случае отвергнуто им с негодованием, даже если бы она не оборвала себя, сославшись на то, что оберегает его честь. Это было даже смешно, учитывая, что он бы отверг сие по той же самой причине, оберегая в свою очередь ее честь, не желая порочить ее. В конце концов сама она могла вести себя сколь угодно легкомысленно, даже могла скинуть свой плащ и предложить ему себя прямо на здесь, на песке, но...
Но это вовсе не значило, что он собирался бы потакать этому.
Хотя, последняя мысль была весьма заманчива, заставив испытать его секундное волнение, выразившееся в глубоком и судорожном вздохе, а так же конвульсивным сжатием кулаков. Но уже теперь, после того, как она буквально смеясь надругалась над всеми его представлениями о вежестве, не стоило и ему смущаться ее или же опасаться обидеть, а потому, порывисто повернувшись к ней спиною, Кавендиш, который невольно вновь насладился тем чарующим акцентом, смакованием, с котором она произносила его фамилию, резким и отточенным жестом извлек сигарету из портсигара и прикурив сухим черрканием спички, выпустил густой клуб ароматного дыма, тем не менее все же стараясь не выдыхать в ее сторону.
-Моя честь не позволит в первую очередь нанести урон вашей чести.-Суховато парировал он наконец ее последний выпад в его сторону, попросту проигнорировав всю ее предыдущею речь, ибо не знал, как ему следует реагировать на него. Пока не знал, ибо попадал в подобную дурную ситуацию впервые. Все же все дамы его общества избирали в своих атаках тактику куда более деликатную и уж конечно же скромную.
-Вы можете не беспокоиться о ней, в таком случае побеспокоюсь я, уж коли вы сейчас находитесь в моем обществе.-На миг он прервался, вновь глубоко затягиваясь сигаретой. Настолько глубоко, что в ночной тиши даже послышался легкий треск сгорающего табака.
-И единственное желание, которое у меня сейчас возникает это... Хорошенько выдрать вас... Розгами, за такие слова. О нет, не думайте, я не поучаю вас. Всего лишь реагирую. Соответствующим образом... Мадемуазель.

+1

25

Как странно, как восхитительно приятно хотя бы на краткий миг ощутить себя живой, прочувствовать почти – что  живые эмоции! И как неожиданно, а ведь Элоиза  уже всерьез полагала, что сердце ее очерствело настолько, что не способно испытывать столь яркую эмоцию, как веселье! Пусть и не уместное, вызванное лишь весьма странным собеседником, чьи нравы были до неприличия пуританскими! Но самым непостижимым образом это все таки происходило, изумляя ее, заставляя что то внутри трепетать от восторга! Неужто Франц Тибо оказался прав и не так уж они мертвы, как полагают из- за предательски наступающей на самые пятки тоски? Да, ощущения эти нельзя было назвать человеческими в полной мере, они все же имели тот особый налет туманности, что заволакивает тебя изнутри, но тем не менее, путь что-то, но она в этот момент испытывала. Как не привычно, будто внезапно была услышана давно забытая, старая, но столь дорогая сердцу, мелодия.
Элоиза будто кожей ощутила то смущение, что вызвали в англичанине ее слова, еще до того, как Генри, не найдясь с ответом, поспешил повернуться спиной. И тут бы ей уступить, сжалиться над его мироощущением, но искушение довести его до кипения оказалось слишком велико! При жизни, будучи достаточно импульсивной, имея острый язычок, она не раз использовала его ради собственного удовольствия, все же следя за тем, чтобы колкость ни в коем случае не пересекла черту, превратившись в оскорбление. О, как долго ее талант пропадал всуе! Наверное, он уже успел как следует покрыться пылью и истлеть, столь долго пришлось пребывать ей в молчании! Не в прямом понимании этого слова, конечно же, ибо немой она не была, но в том, что достойного собеседника, с которым можно было бы обменяться словесными изящными шпильками, не находилось.
- Ваша честь, моя честь…Право, я уже запуталась! Вы имеете удивительную способность все усложнять!
Подражая тону своего визави, произнесла Элоиза, силясь подавить улыбку. Еще одно удивительное, почти забытое явление. В ответ же на последующие речи ученого, молодая женщина тут же ответила, старательно изображая обеспокоенность. Но то, что и это было всего лишь иронией, ее тон не скрывал:
- О, ужас! О, кошмар! Так значит вы сторонник весьма жестких мер воспитания, если не сказать – членовредительства? Клянусь, мне теперь явно не по себе, ведь мы здесь одни и защитить меня некому! Вдруг вы и вправду настолько безумны, чтобы воплотить свою угрозу в жизнь?
Несмотря на все сказанное, фигурка в плаще сделала несколько шагов вперед, осознанно сократив расстояние меж ними:
- Только представьте себе это: вы в роли моего разгневанного опекуна, который весьма недоволен поведением своей подопечной…
Голос ее приобрел просто таки умилительную вкрадчивость, она нарочно понизила тон:
- И я, которая невероятно раскаивается в содеянном, а возможно – и не слишком. Только мы вдвоем и ваши ужасные розги! Как…страшно! Не находите, если это представить?
И вновь несколько шажочков назад. Дабы не дать волю своему смеху, Элоиза даже прикрыла ладошкой рот. Только подумать, что она сейчас вытворяет! Даже для итальянцев это был явный перебор!

Отредактировано Eloisa Borghese (17-11-2016 12:47:17)

+1

26

Но незнакомка продолжала вести ей одной ведомую игру. Даже несмотря на то, что сам Генри весьма очевидно показал ей, что не желает продолжения разговора, хотя бы на эту тему, несмотря на то, что он повернулся к ней спиною, чем, по его мнению не только пресек дальнейшую беседу, но и выказал свое вопиющее неуважение по отношению к ее поступкам, хотя в душе он уже понимал, что его тонкие викторианские намеки попросту летят мимо цели, она продолжала изводить его. А уж верно она не была слепой и глядя на то, как напряглась его спина, как закаменела его шея, как в конце концов он слегка склонил голову вперед, словно бы бодая лбом воздух, могла бы сделать надлежащие выводы. Но нет...
Она продолжала изводить его, измываться над ним, дразнить его унижая тем самым и себя и его. А ее последние слова! О Святой Иисус! Они едва не заставили беднягу Генри подавиться собственной слюною. Уж верно он резко закашлялся вовсе не от того, что неудачно затянулся сигаретой. Ни звука он не издал в ответ, будучи в этот раз не просто обескураженным, но полностью фрустрированным, повергнутым ее очередной дерзкой выходкой.
Но самое ужасное было в том, что ей эта выходка удалась!
Взывая его представить себе описанное ею в красках, она волей или же неволей буквально принудила его вообразить себе это, ибо несмотря на внешнюю скупость эмоций Генри обладал ярким и живым воображением, к тому же изрядно подогретым долгим, очень долгим отсутствием женского тела под его руками...
Против воли его, веки прикрыли глаза, дыхание его слегка участилось, ибо перед его внутренним взором разворачивалась дивная картина: бурное, жаркое женское дыхание, распахнутые алые губы, влажные темные глаза, белоснежная, бархатистая кожа, искусительная и упругая выпуклость... Мужская узкая рука сжимающая ворох моченых розг, сухой и злой свист, шлепок о плоть, женский стон и крик, алая полоса. Еще раз и еще, полосы ложатся крест на крест выводя чарующий рисунок, женские стоны учащаются, становятся пронзительнее сменяя тональность с визгливых вскриков боли на гортанные вопли наслаждения, ибо всякий раз после серии ударов он успокаивает ее горячую плоть прикосновениями чутких длинных пальцев...
Ну а в реальности же его дыхание становилось все глубже, ладони вспотели, как вспотел и его высокий лоб, о чем говорили не только сверкающий в свете луны бисеринки пота, но так же и налипшие к нему волосы. И мало того, от этого мимолетного наваждения он испытал и накатившую внезапно и неумолимо волну возбуждения, когда горячая мужская кровь с утроенной силой начинает струиться по жилам, устремляясь к средоточию его естества, заставляя его напитываться ею...
Резкий, судорожный кивок головы, практически рывок выдало то, что Генри очнулся от своих фантазий, отгоняя их теперь всеми силами, что было весьма сложно, ибо они сейчас были сродни раскаленному гвоздю пронзившему его разум. Ко всему прочему он испытывал сейчас и жгучий стыд. И если до того его щеки и скулы лишь алели, то теперь они и вовсе пошли красными пятнами. Его узкие ноздри бурно раздувались, глаза распахнулись широко, в то время, как он, уставившись в темные воды реки возвращался в реальность.
И если первой его эмоцией было возбужденное желание, то сейчас оно сменилось раздраженной злостью. Злостью на то, с какой легкостью эта незнакомка манипулирует его сознанием, взывая к самым низменным мужским чувствам, выставляя его едва ли не средоточием греховного порока, то намекая ему, что он сноб, то показывая взывая к его темным страстям, то притворяясь беззащитной девицей подле садиста-флагеллянта... Бурно вздыхая, стискивая свои кулаки то и дело, лорд пытался взять в себя в руки, дабы не разразиться бранью прямо сейчас в ее адрес, или же попросту не уйти, не оборачиваясь и забывая эту встречу раз и навсегда.
И боролся он так до тех пор, пока его не поразило осознание абсурдности этой ситуации. В самом деле, он, мужчина тридцати двух лет от роду, уже вдовец, уже ученый с именитым именем, желанный гость светских раутов поддается на манипуляции какой то пигалицы! А что его собеседница юна, он не сомневался. О том говорила не только видимая хрупкость ее фигурки, пусть и скрытая плащом, но в первую очередь тембр ее голоса, очень молодой и очень звонкий! В самом деле, ситуация полная абсурда высшей пробы, ситуация достойная того, что бы стать притчей во языцех в среде лондонских салонов. Хотя, к своему стыду он не смог бы утверждать, что остался столь уж невозмутим...
Но в любом случае ситуация и в самом деле вызывала в начале негромкое, мягкое пофыркивание, которое плавно перетекло во вспышку веселья, правда сдержанного и тактичного. Лорд Кавендиш усмехнулся несколько раз, одни раз даже хохотнул, деликатно прикрывая рот рукою, что приравнивалось им самим к прямо таки к необузданному веселью.
-Да уж, мадемуазель...-Выдал он наконец, вновь вернувшись к своей весьма сдержанной и невозмутимой манере излагать слова, обернувшись все же на этот раз, ибо сигарета была им докурена.-Признаться, вы умеете удивить даже англичанина.-Но сейчас сложно было обмануться в его спокойствии, ибо глаза его все еще оставались хитро сощурены, да и брюки его спереди, совсем слегка, но все же топорщились, служа напоминанием о необузданности фантазий Генри.
-Ваши словесные уколы, хотя я называл бы их ударами молота, валят с ног почище ударов забойщика скота. И вы прекрасно умеете отвлечь от основной темы разговора. Быть может вы все же соблаговолите вернуться к той легенде, которой заинтриговали меня прежде?

+1

27

От росных вин пьяны цветы,
И глубже даль, и больше звезд,
И синева волны темней,
И тает рой густых теней
Во тьме, прозрачной, как хрусталь,
И нежен мрак, и тьма чиста...

Байрон.

Есть нечто, совершенно особенное, очаровательное, в том, чтобы наблюдать, как смущается мужчина. Именно Мужчина, преисполненный достоинства, зрелый и сдержанный, а не зеленый юнец, который от любого минутного женского взгляда готов броситься в краску и мямлить что-то нечленораздельное. Как чудно наблюдать за тем, как резко очерченные скулы едва, самую малость, розовеют, как кончики аккуратных ушей окрашиваются трогательно краской. В такие моменты эти властные, жесткие, а иногда и деспотичные представители сильного пола обретают невероятный налет беззащитности, способные вызвать нежность даже у престарелой матроны. Едва заметная уязвимость в сочетании с никуда не исчезающим при этом мужеством – совершенный, пьянящий коктейль. Наверное, только ради минутного удовольствия узреть это женщины всего мира идут на невообразимые уловки, ставят под угрозу собственную репутацию, стараются казаться гораздо смелее, более дерзкими, чем они есть на самом деле, дабы затем, снова, принять на себя прежние роли в мужском мире, где сила женщины – в ее слабости, а решения всегда за полом сильным.
К вящему своему удовольствию Элоиза, сейчас стоя за спиной ученого, могла насладится этим в полной мере. Пусть она и не могла видеть всего, зато обостренные чувства вампира искупали это в полной мере. Судорожные звуки дыхания, когда Генри крепко сжал кулаки, биение сердца. Да, особенно последнее. Она, имея уже не малый опыт в своей новой ипостаси, могла различить несколько состояний человека по одному лишь этому звуку, эхом отдающемуся в ней самой. Человеческое сердце было подобно инструменту, исторгающему звуки по воле настроения маэстро. Страх выказывали гулкие, ритмичные, ускоряющиеся удары, подобные тем, что издает пойманная в силки крупная птица. Восторг – это трели первого весеннего дождя по залитой водой крыше. Спокойствие – оно как шелест страниц в тишине. И мелодии эти можно было слушать бесконечно, конечно же, если разум не затуманивает жажда.
Но сейчас, когда смущение неожиданно отхлынуло, Генри испытывал нечто совершенно иное. Возбуждение. Его не спутаешь ни с чем, поскольку стук сердца уподобился барабану. Вот только затеяв все это, Элоиза никак не рассчитывала на подобную живейшую реакцию, скорее ожидая бурного возмущения от столь холодного человека, живущего в пуританской стране. Она ожидала, что тот начнет топать ногами, возможно, сбежит или же яростно примется обличать ее надуманные пороки. Вместо этого смущение неожиданно обрело яркий оттенок сладострастия! Только подумать, оказалось, не так черств этот англичанин, как стремился казаться, на деле – вспыхивающий лишь от собственного необузданного воображения. А как упоительно быстро, ритмично, побежала кровь по его телу, разгоняемая мощным сердцем!
Стоя спина к спине, эти две, как небо и земля, противоположные личности были захвачены вихрем собственных страстей и пороков. Один обмирал от преисполненных чувственности мысленных образов и желания, другая – боролась с хищником, который, потревоженный сладкими звуками тока крови, рычал от неуместно пробудившейся жажды.
Тонкие пальцы женщины подрагивали, она словно гладила самыми подушечками воздух, почти сжимая руку в кулак, но останавливаясь, раз за разом на пол пути. Прикрыв глаза и чуть ощупывая языком вновь заострившиеся клыки, Элоиза стремилась призвать себя к рассудительности, а меж тем внутренний хищник желал ощутить во рту горькую сладость теплой, живительной жидкости. Нет. Не время. Пока нет. Если она поторопиться, то может испить кого- то по пути в замок, деревня совсем близко.
Именно то обстоятельство, что Генри, переборов сладострастие и гнев, плавно обернулся к ней, отрезвило вампиресу. Его неожиданный прилив веселья весьма удивил ее, довольно приятно, к слову. Именно изумление, испытанное Элоизой, помогло ей преодолеть себя. Все же этот человек оказался довольно необычным: столько безудержных страстей под на вид холодной личиной. А еще у него обнаружилось чувство юмора. Поистине, прелюбопытнейший смертный, таких она давно не встречала.
- Мне лестно, что это удалось, мсье. Лестно вдвойне, поскольку вы, прибегнув к чувству юмора, надеюсь, раскусили мою игру. Признаюсь, дразнить англичанина – интереснейшее занятие, вы так не похожи на тех, кого я знала раннее. В свою очередь спешу принести извинения, если ненароком, имея цель лишь сыграть шутку, оскорбила вас.
Спокойным, примирительным тоном проговорила женщина, на сей раз без тени иронии.
- В этом и польза инкогнито: можно притвориться тем, кем не являешься в жизни, говорить то, что хочется, без оглядки на репутацию и нормы морали. Полагаю, вы достаточно рассудительны, чтобы не принимать все сказанное мною за чистую монету..
Теперь, разграничив свое вольнодумство, игру и реальность, можно было приступить и к более серьезным делам, что Элоиза и собиралась проделать, времени оставалось до рассвета все меньше.
- Легенда? Что ж, я поведаю вам ее, все же не ручаясь за ее правдивость. Видите ли, она так же была услышана мною от другого.Говорили, что очень давно, возможно, столетия назад, здесь жил некий граф, господарь- как величали его местные. Жил весьма уединенно, но крестьян держал стальной рукой, не позволяя им отлынивать от работы на земле, но и не допуская излишнего своеволия и со своей стороны. И так случилось, что вернувшись из одной из своих поездок, захворал сильно. Той хворью крови, как вы догадались. Бедняге становилось все хуже, а меж тем невежи-крестьяне слушок пустили, мол дьявол в господаря вселился. Всему виной признаки хвори были, что на облике его отразились, но где там деревенщине то понять? Раздули они такую панику, что вскоре, совсем сдурели, да, предав доверие хозяина, подняли восстание, ворвались в замок и убили несчастного в собственной постели. Вот только болезнь эта никуда не делась. Словно наказание за предательство, она стала косить жителей этой самой деревни, так что свободой от господаря наслаждались они не долго. Теперь же здесь обитают их потомки, которым просто стыдно вспоминать свое довольно не приятное прошлое, кто же захочет говорить, что рожден от семени труса и предателя? И по сей день они так живут, а не перемерли только потому, что хворь эту их тело стало худо-бедно перебарывать. Страдают в основном лишь приезжие, из местных тоже помирают – но гораздо реже… Мне удалось вам пролить свет хоть на что либо? Наверное, вы, как ученый, смогли бы найти в старых байках рациональное зерно…

Отредактировано Eloisa Borghese (17-11-2016 23:05:50)

+1

28

Облегчение от слов шаловливой собеседницы испытанное Генри было столь явным, что могло бы даже показаться комичным, если не абсурдным. Ведь по меньшей мере было странным то, что молодой мужчина внутренне испытывает радость узнав, что его ночная знакомая оказывается куда более скромная персона, нежели желает казаться. Ему бы следовало напротив, расстроиться от того, но...
Но если бы она и вправду оказалось столь же напористой, как вела себя до того, поддразнивая, то значит она ничем бы не отличалась от тех же молодых леди, что осаждали его на светских раутах Лондона. А так, оставалась интрига, дразнящий аромат если не тайны, то некой недосказанности, что повисает в воздухе, подманивая куда сильнее, нежели самая разнузданная откровенность. По крайней мере так было для англичанина.
Все же ее слова стоили того, что бы поддержать беседу, возможно ответив ей вполне достойной шуткой, ибо, как ни странно, но ее признание в том, что ей именно понравилось дразнить англичанина весьма позабавило мужчину. В самом деле, он не видел ничего обидного в том, что бы из за своей чопорности показаться смешным для леди из другой среди.
Мягкая улыбка коснулась его широких губ, найдя в них свое отражение так же, как доселе она просматривалась в его темных глазах.
-Вы далеко не первая, кто дразнит меня, принимая выдержку, воспитание и хладнокровие за глупость, ханжество и слепоту. Мы прекрасно осведомлены о том, что люди потешаются над нашим воспитанием, над нашей чопорностью и невозмутимостью, но поверьте, мы же и первые, кто готов шутить над самим собой, ибо это... отрезвляет, позволяет посмотреть на вещи под иным углом. Быть может, что бы было понятно, что находим смешным мы вы выслушаете небольшой анекдот?
И дождавшись согласия молодой леди, Генри быстро, на ходу переводя шутку на французский, рассказал ей следующее:
-Вечер, дождь. Английский джентльмен сидит у камина, протянув ноги к огню. Открывается дверь и мимо него, не говоря не слова, проходит другой английский джентльмен и поднимается в спальню его супруги. Англичанин продолжает меланхолично шевелить поленья в камине. Через полчаса другой джентльмен выходит из спальни жены в состоянии близком к полной растерянности:
- Сэр, сегодня ваша жена была чрезвычайно холодна ко мне...
Английский джентльмен продолжает шевелить дрова в камине.
- Она и при жизни не отличалась темпераментом...
На его Взгляд быть может подобная шутка и была слишком скабрезной для молодой англичанки, но в данном случае подходила, как нельзя лучше, к тому же она была столь забавной, что Генри и сам, не удержавшись усмехнулся в очередной раз. К тому же стоило отметить то, с каким выражением он рассказывал этот анекдот. А точнее без выражения, с полностью каменным и спокойным лицом, словно бы рассуждал о погоде, не более, и потому его улыбка, вновь озарившая его лицо и казалась еще более контрастной.
Но когда время смеха прошло, когда они вновь вернулись к неким мрачным тайнам, которыми, как выяснялось это место просто кишело, взгляд его посерьезнел, брови сошлись на переносице, а высокий и открытый лоб покрылся морщинами, что говорило о некоторой его озадаченности и работе ума.
-Болезнь крови? Но почему именно крови? Ведь, как я понял здесь так и не побывало квалифицированных докторов, дабы выставить правильный диагноз. Судя по всему это оказалась некая инфекция... Кхм... Поддавшись порыву, мужчина заложил руки за спину и принялся мягко выхаживать по песку, размышляя над словами его визави и рассуждая вслух.
-То, как поступили селяне я понять еще могу, то, как помер местный лорд мне так же ясно. Но в толк я не могу взять следующее: неужто у него не оказалось наследников? Если не по прямой линии, то хотя бы по побочной? Племянников, внуков, кузенов в конце концов? Я никак не могу поверить, что с тех самых пор, а видимо минуло уже немало лет, быть может даже веков, замок оставался бы необитаемым, особенно учитывая то, сколь дорогая сейчас земля в Румынии и сколь она востребована. Нет, государство просто не смогло бы игнорировать эти угодья, особенно учитывая то, что сейчас засеивается каждый пригодный для того участок... Что же до болезни... То вы уверены в том, что она лютует до сих пор? Конечно же я могу предположить, что мои люди погибли именно от нее, но с равным успехом я могу предположить и то, что они умерли от укусов змей... Не думайте, что я не верю, но, как вы верно подметили я ученый и прежде всего стремлюсь найти рациональное объяснение всему вокруг.

Отредактировано Henry Cavendish (18-11-2016 21:14:29)

+1

29

Если бы этот английский ученый, в котором сейчас пробудился великосветский шутник, только знал, кому именно он рассказывает свою «презабавнейшую» историю об охладевшей женщине, то явно был бы куда более избирательным и острожным в выборе темы для шуток. И чего он только ожидал, сделав выразительную паузу и усмехнувшись первым? Пожалуй, сама эта щекотливая ситуация, в которую невольно поставил их сейчас Генри, со стороны могла бы стать новой пищей для анекдота. Хотя пищей при этом мог бы стать и сам юморист.
Из- под капюшона плаща не донеслось ни звука, ни единого намека на пробуждающееся веселье. Наоборот, изящная фигурка напряженно выпрямилась, судя по всему гордо подняв подбородок, явившиеся, вновь, из -под покрова облачения, изящные белые руки  скрестились на груди. После довольно напряженно повисшей паузы, наконец, раздался голос, в котором явно не было и намека на смех, скорее тон был сухим и деловитым:
- Так, значит, в вашей стране не видят разницы между мертвой и живой женщиной даже в постели? Какое варварство! Просто возмутительное…неуважение к смерти!
Выразительно фыркнув, укутанная плащом фигура,  с поразительной плавностью и величественной грацией демонстративно отвернулась в сторону. Тонкие, музыкальные пальчики при этом, чуть выдавая раздражение, барабанили по локтю сложенной левой руки. Довольно странная реакция на столь безобидную, как для английского лорда, шутку.
На самом деле и сама Элоиза, обретя неожиданное бессмертие, довольно иронично иногда отзывалась о нем, но одно дело – шутить самой, другое же – когда столь серьезную тему вышучивает кто то другой. Тем более смертный! Что вообще может знать этот напыщенный болван о смерти, помимо того, чтобы быть пока лишь сторонним наблюдателем? Ровным счетом ничего. Любопытно, неужто таким дикарским способом он старался произвести о себе благоприятное впечатление? Так и хотелось в ответ поставить наглеца на место.
- А что же до вас, мсье Кавендиш? Вы тоже неравнодушны к мертвым дамам?
Самым обыденным тоном, будто спрашивая о погоде, произнесла Элоиза после, ощущая, что глухое темное раздражение понемногу стало ее отпускать.  Следовало еще продолжить виртуозно лгать о том, что вопрошал сам Генри:
- А кто вам сказал, что их не было? Замком до сих пор владеют, но это частная собственность и гостей там не ждут. Тем более, он закрыт, а сам владелец, как говорят, покинул страну. Что же до болезни, то по всем признакам это та самая хворь, что и была раньше. Больше мне ничего не ведомо, как и причины, по которым ее назвали именно болезнью крови. Вам и только вам решать – верить мне или нет. В конечном итоге – это исключительно ваша жизнь.
Довольно рассудительно подытожила свои слова таинственная незнакомка, вновь погрузившись в молчание.
А меж тем Элоиза напряженно отмеривала оставшееся до рассвета время. Воздух понемногу становился теплее, пусть небо еще и оставалось темным, цветущие лишь в темное время растения благоухали слабее, ночные птицы постепенно умолкали. Совсем скоро из- за гор потянутся робкие, слабые лучи рассветного солнца, но даже они весьма губительны для вампира. Следовало как можно скорее закончить беседу и незаметно исчезнуть, не привлекая к себе ненужного внимания. Пусть эта встреча останется всего лишь загадкой для англичанина, но вот новая для него информация должна поспособствовать его отбытию назад. Чем скорее, тем лучше. У нее самой аргументов просто уже не оставалось.

Отредактировано Eloisa Borghese (18-11-2016 21:51:16)

+1

30

Генри и в голову не могло прийти, что подобная шутка, быть может в чем то и скабрезная, может обидеть его собеседницу, которая доселе вела себя более, чем фривольно, пусть и нарочито, но все же сама в первую очередь дала ему свободу отвечать ей тем же. И оттого ее реакция была для него вдвойне удивительно. Пораженный, он застыл на миг, вновь ощущая, как его бледная кожа заливается постепенной краской стыда. Это же надо, столь неудачно и неловко оскорбить даму! Сколь оказывается сложно порою бывает вести беседы с людьми иного воспитания и иного происхождения, а еще к тому же дело осложнялось тем, что англичанин никак не мог понять, из каких же мест она. То, что Румыния не была ее родиной, он уже понял, ибо тот легкий акцент, что проскальзывал в ее речи, никак не походил на местный говор...
Но тем не менее ему было что ответить и чем оправдать свое невольное оскорбление.
-Приношу свои глубочайшие извинения, мадемуазель...-С легким поклоном обратился он к ней, прижимая руку к сердцу, и бросая на нее короткий взгляд исподлобья.-Поверьте, у меня и в мыслях не было обидеть вас, или же нанести вам оскорбление. Не в первый раз я вижу, что наш юмор кажется странным для людей рожденных вне Альбиона. Здесь высмеивается не смерть, но холодность наших дам, кои даже в постели ни чем не отличаются от мертвых... Ну и по правилам нашего юмора, настоящей джентльмен должен быть невозмутим в самой невероятной ситуации, что же до вашего вопроса...
Тут он все же замялся, ибо он был весьма щекотлив. Конечно же не в той степени, что имела в виду его собеседница, ибо он может и грезил о мертвых женщинах, но все же не о трупах, но о тех временах, когда они были живыми, а это, согласитесь немалая разница. Что же до его собственного подтрунивания над самим собою, то это было всего лишь легкое подтрунивание в духе черного юмора, а никак не признание в том, что он имеет склонность или же влечение к трупам.
-То ответ на него может показаться вам весьма странным, ибо, можно сказать я питаю страсть к мертвым женщинам. Все же я историк хотя бы это меня извиняет.-Все это вновь произнесено с совершенно невозмутимы видом, с тем же самым видом, с которым он излагал анекдот...А после рассуждал вслух о более серьезных делах. Но по участившемуся биению его сердца, Элоиза вполне могла понять, что в этот раз ее визави серьезен.
-Недавно со мною произошел весьма курьезный случай... Скажем так, проводя свое научное изыскание я влюбился в портрет. Вернее в даму изображенную на том портрете, и какова же была моя досада, когда ко мне пришло осознание, что та прекрасная дева уже давно, вот уже полтора столетия как усопла...-Тяжким вздохом и растерянным пожатием плечами сопроводил Генри то откровение, в то же время не считая нужным упоминать о грусти по своей почившей супруги, ибо если рассказанный им случай был любопытен и даже забавен с какой то стороны, то признание в тоске по умершей жене его собеседницу может просто оскорбить, ибо может быть воспринято, как явное пренебрежение ею.
-Но, как бы то ни было, я благодарен вам, за ваши легенды. Наша беседа была весьма... Познавательной.-Нельзя сказать, что мужчина не был раздосадован открывшимися ему фактами, ибо если то было правдой, то дело усложнялось еще больше. И проблема была даже не в той мифической болезни, ибо ее то как раз о не испугался, веря если не в то, что хворь обойдет его стороной, но в достижения современной медицины. В конце концов у него с собой была разнообразнейшая продукция английской фармацевтики, ибо он, как человек опытный знал о том, что диких местах могут поджидать совершенно неожиданные заболевания...
Проблема заключалась в том, что если замок и в самом деле покинут, то значит скорее всего вывезено и имущество. Впрочем оставался еще шанс найти доверенных лиц и через них связаться с хозяевами замка, а в наличии таковых Кавендиш не сомневался. Так же, конечно же оставался еще шанс и на то, что на самом деле замок обитаем.
-По крайней мере теперь я знаю, что мне стоит искать не замок, но его распорядителей, которые наверняка проживают где то в соседнем городе.  По крайней мере вы дали мне подсказку, мадемуазель. Как я мог отблагодарить вас?

Отредактировано Henry Cavendish (18-11-2016 22:41:56)

+1