Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Be afraid of what you desire

Сообщений 31 страница 42 из 42

31

То живейшее раскаяние, с которым принялся оправдывать типично английское чувство юмора ученый, посчитавший ее сейчас оскорбленной, несколько умаслило Элоизу. По крайней мере тот поспешил сгладить неловкость, а умение мужчины признавать свои ошибки высоко ценилось итальянкой. Но если она полагала, что на этом открытия и запас вещей, способных вызвать ее изумление, было исчерпано, то глубоко заблуждалась. В ответ на провокационный вопрос англичанин озвучил такое, что заставило Элоизу, под покровом своего капюшона, удивленно приподнять бровь.
Оказалось, что перед ней сейчас стоял либо безумец, либо закоренелый романтик, что в принципе не опровергало первое. Только подумать – любовь к женщине с портрета, которую, разумеется, он никак не мог знать, о чем сам же сообщил, упомянув, что она давно мертва! Теперь становилось понятным, отчего он продолжал пребывать вопреки любой здравости в опасном, гибельном месте! Да просто человек, погрузившись в свою науку, напрочь утратил разум. Элоиза даже испытала нечто, смутно напоминающее сочувствие. Ощущая необходимость сказать на это хоть что либо здравое, она, таки, спокойно и назидательно произнесла, с присущей итальянцам прямолинейностью:
- Возлюбленная со старого портрета? Что за ересь! Любить надо живых, или, по крайней мере – подающих признаки жизни! Мсье Кавендиш, мой вам совет, возвращайтесь на родину, отриньте всю эту науку, пока она окончательно не заставила вас сбрендить, найдите себе в конце концов мадемуазель по душе, и оставьте в покое ту, которую уже давно сожрали черви…
Посчитав, что сегодня она сделала все от нее зависящее, и даже чуточку больше – для безумного смертного, Элоиза поспешила дать понять, что уходит:
- Пустое, вы ничего мне не должны. Нам обоим на сегодняшнюю ночь была необходима компания – только и всего.  Желаю вам всего наилучшего и – прощайте.
Сопроводив свои слова грациозным небольшим кивком головы, Элоиза, более не говоря ни слова, развернулась и устремилась к тропинке, которая пролегала от песчаного берега реки обратно, в деревню. Когда она уверилась, что смертный более не видит ее, приняла облик летучей мыши и быстро взмыла в уже готовое просветлеть небо, по направлению к замку.
Но всю дорогу мысли о сегодняшней странной беседе не отпускали вампиресу. Ей хотелось, чтобы этот  английский чудак все же внял ее доводам и голосу разума, покинув Румынию. По крайней мере тогда она могла бы быть спокойной за своих собратьев, а нужда в мерах крайних отпала. Во всяком случае хладнокровно убить того, кто смог так легко развеять твою скуку, пробудив нечто смутно похожее на человеческие живые эмоции, не хотелось.

Отредактировано Eloisa Borghese (18-11-2016 23:20:35)

+1

32

-По крайней мере мертвые не приносят неприятных сюрпризов, не разочаровывают и не покидают нежданно. С ними все просто и понятно и можно предугадать на десятки лет вперед, чего же от них ждать...-Горько усмехнулся в ответ Генри, на искреннее пожелание его собеседницы, удивившие его хотя бы тем, что она проявила участие к с толь странному признанию. Он не собирался пояснять что к чему, разумеется не собирался он распахивать душу и рассказывать о своей неизбывной тоске по умершей супруге... Но сам его ответ, пусть и короткий, был наполнен потаенным смыслом, завуалированным неприятным опытом, не слишком радужными воспоминаниями. Так что разумная женщина несомненно смогла сделать надлежащие выводы. А нет, так что ж... В конце концов, скорее всего, они видятся в первый и последний раз и эта встреча так и останется нереализованным ночным сном, ибо может и присутствовало некоторое сожаление в мужских мыслях о том, что таинственная незнакомка решила столь скоро покинуть его, сохраняя инкогнито, но в то же время исходя из кодекса джентльмена он не собирался настаивать на разоблачении.
-Так что благодарю вас за совет, прекрасная ночная гостья, но пока что ни у кого не выходило доказать мне обратного.-Последние слова вовсе не звучали, как вызов, являясь скорее констатацией факта, но все же, где то в глубине души Кавендиш быть может и желал бы, что бы кем то это было принято за вызов, и кто то попытался бы развеять его тоску. Но вовсе не тем образом, как это делали юные леди на выдане в его стране, ища в первую очередь благосостояния или же фамилии, ну в крайнем случае трофей в свою коллекцию, но никак не его душу, разум и чувства.
-И вы прощайте, мадемуазель...-Легким поклоном мужчина сопроводил прощание, все еще пребывая в некотором удивлении, как от того, как же прошла эта встреча, так и от того, как она закончилась. Воистину, девушка его заинтриговала не на шутку и ему было даже почти жаль столь скоро расставаться с нею.
Упущенные возможности. Вся жизнь состоит из них. Вот и сейчас, быть может они могли бы завязать более тесное знакомство, быть может они могли бы понравиться друг другу, быть может даже в ее силах оказалось бы развеять ту тоску, что снедала мужское сердце, но увы, судьба - злодейка лишь шутит над нами, слишком часто лишь дразняще приподнимая полу плотного плаща над чарующим видением, давая возможность на миг ощутить, вообразить, что все могло бы быть иначе, что в следующий момент с издевательским смехом вновь опустить непроницаемый полог.
Но все же Генри был не таков, что бы стоять и бессмысленно смотреть вслед ушедшей, кусая губы в тщетном и ни к чему не ведущем разочаровании, что бы предаваться бесплодным мечтам, как бы не звучало это противоречиво по отношении к его характеру, по отношению к его манере фантазировать. Одновременно будучи мечтателем, он с поразительным хладнокровием и стоицизмом воспринимал реальность, предельно четко отдавая себе отчет в том, что творилось вокруг него. Как сейчас, он прекрасно понимал, что уже на утро та легкая боль расставания исчезнет, будучи заменена проблемами насущного характера в виде его поисков...
Коротко усмехнувшись себе под нос, запустив узкую кисть в темные волосы и растрепав их одним коротким движением, он, в свою очередь, направился восвояси.
-Ну надо же... Найдите себе живую.- Пробормотал он, забавляясь от этой мысли.- Словно я нуждаюсь в ней. Было бы желание, нашел бы...
Но все же наутро он немало удивил, как и тавернщика, разочаровав того в том, что столь прибыльный гость отбывает, так и своих людей, обрадовав их тем, что они удаляются из столь гиблого места. Ибо если верить той мадемуазель, то поиски его становились бессмысленны в этой деревне, ибо если замок тот и существовал, то уж верно давно обветшал и был разграблен любителями легкой поживы. Оставалось лишь питать надежды на то, что его новые хозяева окажутся не только рачительными людьми, спасшими своего наследие, но еще к тому же и жадными до наживы, ибо кроме как выкупить сей фолиант, он более выхода не видел.
Но спустя время, спустя две недели бесплодных поисков в Бухаресте, где им было потрачено немало фунтов на взятки, ибо похоже в этой стране ничего без звонкой монеты не делалось, какого же было его разочарование, когда выяснилось, что про этот самый Шлосс не известно ровным счетом ничего, кроме факта его существования. В копиях приходских книг не велась никакая учетность, не было отметок ни о рождении наследников, ни о крещении новых детей, складывалось впечатление, что история рода полностью обрывалась на некоем Йохане фон Кролоке, являвшемся последнем владельцем замка и главой рода, а так же его сыне Герберте. Странным было так же и то, что даже факта их смерти не было отмечено. Конечно же все можно было отнести в счет небрежности приходского священника... Но не может же быть такого, что в течении трех сотен лет, раз за разом священники были небрежны.
И вновь манящий аромат тайны коснулся разума Генри, вновь перед ним встала загадка этого древнего замка, подманивая его, как свет манит мотылька.
Ибо даже в кадастровой палате Бухареста, где по замыслу должны были содержаться все отметки о всех земельных сделках не нашлось следов, что выглядело и вовсе странно. Ибо неужто ни у одного скучного бюрократа не возникало вопросом о судьбе такого большого куска земли? Впрочем конечно же учитывая произошедшую неразбериху со сменой власти, все это могло объясняться и этим, но...
Но не было так же и стряпчих, что занимались бы ведением дел лорда Шлосса, так что все пути вновь вели обратно в ту деревушку, как единственное место, что могло пролить свет на судьбу наследником земель.
И потом Генри вновь нанял людей, по возможности тех же, посулив им удвоенную оплату, ибо те по началу отнекивались от предложения, а так же позаботился он и новом камердинере, пронырливом французе, неведомо как оказавшемся в Румынии, но кажется обладающим необходимыми навыками.
И вот, спустя четыре недели, почти месяц, господин Кавендиш вновь вернулся в ту забытую богом деревушку, обнаружив, к своему удивлению, что в ней мало, что изменилось, даже комнаты, что он занимал до того, так и остались нетронутыми, словно дожидаясь его.
Расположившись в уже знакомой комнате, велев Жаку разложить его одежду и вещи, Генри долгое время стоял возле распахнутого окна, задумчиво всматриваясь в даль, куря, и размышляя над превратностями судьбы. Мысли его, блуждавшие свободно, практически хаотично, то и дело касались то замка с его тайнами, то таинственной незнакомки, что он встретил той ночью, а то и Элоизы, очаровательной, прелестной, но такой несчастной итальянки, сумевшей поразить его воображение сквозь века...
Алый закат, столь яркий в горах, но столь быстрый миновал и вот уже бархатная ночь накидывает свои фиолетовый, вышитый серебром полог на дикую местность, наполняя ее мрачными и пугающими тайнами, но в то же время и интригой и интересом, что заставляет сердце биться чаще! Но сегодня Генри слишком устал, что бы своей давешней привычке предаваться ночным прогулками, все ж таки дорога сюда была весьма утомительна и высасывала немало сил.
А потому, даже позабыв прикрыть окно, а может сделав это специально, ибо напоенный ароматами ночной воздух, свежий и прохладный, вызывал желание вдыхать его еще и еще, мужчина одел ночное облачение и лег в свою постель, медленно погружаясь в царство Морфея...

Отредактировано Henry Cavendish (21-11-2016 17:13:03)

+1

33

«Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит…»

Михаил Булгаков

Во тьме все кажется совершенно не таким, как в лучах дневного светила. Свет – обличает, лишает окружающие предметы и обстановку флера загадочности, все видится прозаичным и обыденным, повседневным до зубовного скрежета. Тьма же, напротив, наполняет все смыслом, создает ореол тайны, постижение, разгадка которой пробуждает фантазию. Именно во мраке ночи совершаются самые безумные поступки, вершатся заговоры, сплетаются руки и уста, создаются великие любовные поэмы. Во тьме рождается желание. Самые безумные чаяния воплощаются в жизнь, обретают смысл. Ночь манит светом далеких звезд, обольщает ароматами ночных цветов, обещает воплощение самых безудержных желаний под своим пологом, стоит только проникнуться ее таинством. Пробудись же Генри, ибо настало время ангелов!
От распахнутого настежь окна , за которым царила непроглядная тьма, тянулась длинная лунная дорожка в комнату. Луна сегодня казалась особенно яркой и крупной, словно ее сплошь питало то желание, та истома, которой было неожиданно пронизано пространство. И откуда только она взялась в этой деревенской пасторали, днем дышащей такой безмятежностью? Возможно, все дело было в пронизанном густом терпком благоухании ночных орхидей воздухе, которые явно не произрастали в деревне? Или же в тонкой паутине серебряных лунных нитей, тянувшихся из открытого окна, которые более не безмолвствовали, но тихонько звенели, словно напевая тревожную песнь, уподобившись голосам фей, танцующих на кончике иглы? Как бы то ни было, все замерло в томительном ожидании, настолько осязаемом, что, наверное, его можно было бы ощутить кожей.
А меж тем это уловимое напряжение, проникнутое торжественным безмолвием, все нарастало по мере того, как лунный свет становился все более ярким, а серебряный перезвон ее паутины достиг своего крещендо. Неожиданно распахнувший свои глаза Генри теперь ощутил, сколь зыбким было окружающее его пространство, как ожидание неизведанного становилось невыносимо мучительным, отгоняющим прочь всякие сновидения. Там, у окна, где брала свое начало лунная река, теперь клубился густой, серебристый туман, словно прошитый тонкими нитями. Он медленно плыл, клубясь, словно живое создание, становясь все более густым и плотным.
В самом же центре этого густого, непрерывно скользящего тумана неожиданно, будто сотканная из пронизывающих его лунных нитей, стала четко обрисовываться величественная, невысокая и хрупкая женская фигура. Всего лишь мгновение – и то, что казалось поначалу лишь тенью, зыбким силуэтом, видением, обрело очертания, стало плотью. Плотью ангела в облачении, сотканном из тумана, лунного света и тьмы. Но так могло показаться лишь на первый взгляд. Стоило лишь приглядеться внимательнее, пристальнее, когда туман схлынул и растворился, как перед сонным ученым предстала молодая женщина, ангельскую природу которой совершенно отвергал ее взгляд пронзительных аквамариновых глаз. Если это и был ангел, то ангел Темный, ибо во взоре ее, казавшимся на первый взгляд отрешенным, читалась извечная страсть. Меж тем ее изящные, тонкие, аристократические черты бледного лица хранили печать глубочайшей одухотворенности. Теперь в лунном свете можно было различить и подобные темному гладкому шелку волосы, убранные в высокую замысловатую прическу, удерживаемые жемчужными шпильками, что были словно россыпь сверкающих звезд на бархатном ночном небосводе. Само тело буквально дышало изяществом и грацией: начиная от горделиво посаженной головы, плавной линии тонкой шеи, переходящей в приятно округлые, обнаженные плечи. Облачение ее же ничуть не уступало в великолепии: с плеч, удерживаемый двумя жемчужными застежками, назад сниспадал тяжелый роскошный шлейф безукоризненно лазурного оттенка. Обрамляя хрупкое тело, тонкие руки именно он придавал женщине сходство с ангелами, уподобляясь мистическим крыльям. Он превосходно сочетался с платьем глубокого цвета индиго, что прекрасно подчеркивало достоинства фигуры: осиную талию, высокую, приподнятую тугим корсетом, соблазнительную грудь. Волнующие ее полушария ненавязчиво подчеркивала и изящная подвеска, покоившаяся аккурат, поверх них.
Удивительнейшим образом, не проронив ни слова, оставаясь полностью недвижимой, удостаивая одним лишь взглядом, таинственная женщина выражала куда большее вожделение, лихорадочное ожидание, нежели самая искусная куртизанка, изгибающаяся в сладострастных позах. Ее невероятные, пронзительные глаза – воплощение обещания: матовая туманная поволока, страстный блеск, что можно зреть лишь у женщин на пике удовольствия, затем легкое движение роскошных опахал-ресниц, полу прикрывших его, затем – вновь резко остановившийся на объекте вожделения взгляд. И все это в полнейшей тишине.

Отредактировано Eloisa Borghese (20-11-2016 19:09:31)

+1

34

Что же за сны снились истомленному дорогой мужчине? Что же грезилось тому, кто намеренно отвергая страсть земную, то и дело начинал грезить о страсти небесной, о той, что сто крат горячее и сто крат ярче всех тех восторгов плоти, что сулили ему девы Лондона? О, вовсе не являясь монахом, ни на деле, ни тем более в душе, Генри понимал и знал, что тело его требует настойчиво женской ласки, что разум его, коварный и изворотливый, то и дело подсовывает ему и сны и невольные фантазии, суля ему тысячи восторгов, лишь бы мужчина протянул к ним руку. Но с настойчивостью и упрямством, достойных лучшего применения, раз за разом отворачивался он, мечтая, грезя и фантазируя о своей итальянке и теша себя воспоминаниями о супруге...
И вот, сейчас, как и прежде ему снился очередной сон, очередное воплощение его потаенных желаний. Сон о прекрасной женщине, неуловимо знакомой, принявшей ангельские черты и пришедшей к нему по лунному лучу, дабы снять с него груз того томления, что скопилось в его теле...
Все было словно наяву и словно во сне. Безумно реалистично и пугающе туманно...
Открыв глаза, словно от внутреннего толчка, мужчина лежа в кровати озирался растерянно, помаргивая припухшими глазами и потирая помятое лицо. Но что это за дивный свет льется в окно, что это за пленительный аромат дразнит его? Орхидеи...пьянящие и сладкие, искушающие, головокружительные... Орхидеи, коим не место здесь, в этой глуши, но самое место в его сне! Все плывет, клубится и кружится, вот и сиреневая дымка в окне извивается, втекая сама в себя, растворяется, открывая... Открывая женщину прекрасную в своем совершенстве! Женщину, от одного вида которой в груди стискивается воздух, мешая дышать, от одного взгляда которой чресла наливаются кровью, стремительно, неудержимо, как кипящий вал воды в половодье прорывает утлые плотины, заливая все вокруг. Перед этой женщиной хотелось пасть на колени, хотелось целовать стопы ее ног, облизывать ее пальчики  в порыве восхищения, что бы хотя в малой степени донести до нее то, как же прекрасна она и сколь же очарован ею Генри! Разом были отметены все его устои, все его привычки, все его намерения, ибо к чему эти докучливые мысли с той, кто летает среди ангелов? К чему эти скучные желания с той, кто ликом своим прекраснее луны?
И Кавендиш, спешно сбрасывая с себя одеяло, подскочил, словно разрядившаяся пружина с постели, он вскочил на ноги, глядя на нее, широко открытыми глазами. Его широкий рот слегка распахнулся и от удивления и от восхищения, меж губами то и дело мелькал кончик его розового языка, смачивая их, ноздри узкого и прямого носа раздувались, вторя вздымавшейся груди, которая оказалась весьма широка, а вытянутые глаза, что как правило смотрели на мир с хитрым и загадочным прищуром, теперь распахнулись, взирая с ярым удивлением и восторгом, и карие его зрачки сверкали, повлажнев, уподобляясь двум полночным агатам.
С губ его то и дело срывались звуки, но те так и не складывались в слова, ибо разум его был смущен сверх меры. Зато глаза его словно жили своей жизнью, без стеснения, без деликатности и без устали ощупывая ее тело... Плечи, шею, грудь, руки... Ведь к чему в сне условности? К чему деликатность? Ведь главное это показать, как он преклоняется, как он восторжен, как он впечатлен...
Высокая, гибкая мужская фигура, казалось мелко дрожит, вибрируя от напряжения и неизведанного томления. Но в то же время, даже не смотря на потешное одеяние в виде ночной сорочки, что обрамляла его покатые плечи, широкую грудь, узкие бедра, спускаясь до мускулистых икр, открывая покрытые завитками черных волос щиколотки и узкие ступни, его фигуре нельзя было отказать и в определенной мужественности и смелости, несмотря на желание пасть ниц. Все же, подчиняясь скорее мышечной памяти, его правая нога была слегка вынесена вперед, левая отставлена, голова его горделиво приподнята, плечи широко развернуты, а правая рука слегка протянута вперед, развернутой к верху ладонью, словно ожидая того, что в нее будет вложена женская ладошка для поцелуя...

Отредактировано Henry Cavendish (21-11-2016 17:12:39)

+1

35

« Без меры. Без начала. Без конца,
Великолепно в гневе и в покое.
Ты в урагане — зеркало творца,
В полярных льдах и в синем, южном зное
Всегда неповторимое, живое.
Твоим созданиям имя — Легион,
С тобой возникло житие земное,
Лик вечности, невидимого трон,
Над всем ты царствуешь, само себе закон.»

Байрон.

Постижение тайны, приобщение к сокрытому во Тьме – всегда утрата. Невозможно испытать совершенное блаженство, при этом ничего не потеряв: частичку себя, здравость мысли, разум, в конце концов. И сегодня, погрузившись в грезы, переплетающиеся с реальностью столь тесно, что нельзя было отличить одно от другого, практичному историку предстояло это постичь…
Воцарившаяся в комнате тишина позволяла мужчине в полной мере ощутить не только эфемерное присутствие здесь таинственной женщины, но и уловить шум крови в ушах, учащенное биение собственного сердца. Удивительно, но в тот момент, когда горячая кровь его ускорила свой бег по венам, Генри каким- то удивительным, совершенно не объяснимым образом уловил, что настроение его визави при этом изменилось. Доселе недвижимое, словно у фарфоровой куклы, лицо ожило: чуть дрогнули уголки алых, соблазнительно спелых губ, складываясь в легкую удовлетворенную улыбку, дивные глаза, казалось, вспыхнули еще ярче в окружающей их темноте, словно выражая безмолвное одобрение. Без слов. В тишине меж ними словно протягивалась невидимая нить взаимопонимания. Незнакомка чувствовала его, постигала, не проронив ни звука.
Будь обстоятельства иными, любой бы человек шарахнулся в сторону, содрогнувшись от ужаса и омерзения, ведь взгляд этих аквамариновых глаз словно проникал глубоко под кожу, в его мерцающей, таинственной глубине таился первородный грех.
- Твоя любовь призвала меня к жизни.
Неожиданно, словно где то в самой глубине тревожно мечущейся души ученого раздался голос : пленительная, протяжная мелодия, глубокая и полная контрастов. Она обволакивала, заставляя все чувства обостриться в разы лишь одним своим звучанием! А женщина меж тем, Генри мог бы поклясться, не проронила ни звука, лишь продолжала неотрывно взирать на него.
Неожиданно безмолвие было нарушено. Тихий шелест одежд разорвала тишину, полуночная гостья медленно двинулась навстречу ученому. Поступь ее оказалась летящей и плавной, она словно бы скользила по полу, держа королевскую осанку. Медленно ее изящное тело приближалось к тому, кто всей душой сейчас желал этого приближения. Тяжелый лазурный шлейф, словно хвост диковинной рептилии, тянулся следом, казалось, совершенно не касаясь неопрятного пола комнаты.
Когда женщина остановилась буквально в двух шагах от взволнованного, дрожащего от томления англичанина, тот смог ощутить пленительный, густой аромат ночных орхидей и сандала, тот аромат, что столь долго грезился ему во сне и наяву. В движениях ночной визами угадывалась вальяжная томность, когда тонкая, белоснежная ручка неспешно приподнялась, словно безмолвно моля мужчину сделать шаг навстречу, приблизится самому:
- Сила твоего желания породила меня из тьмы и тумана, мой…смертный.
Теперь глубокий, бархатный голос звучал гораздо чище, ближе и реальней, поскольку ночная визави заговорила, наконец, сама. Наваждение ли, или же та манера, с какой леди произнесла последнее слово, уже была Генри неуловимо знакома?
- Я здесь для того, чтобы подарить тебе наслаждение, о которым ты не смел и помыслить. Все земные страсти, мыслимые и немыслимые пороки, которым ты предавался, померкнут в сравнении с ним. Готов ли ты принять мой дар?

Отредактировано Eloisa Borghese (04-12-2016 12:56:34)

+1

36

Показалось, или же в текучем, подобно патоке, голосе женщины угадывалось нетерпение? Пуcть только самую малость, но все же уловимое для слуха ученого.
Меж тем, пока жертва наслаждалась томительным предвкушением, порожденным темными грезами, сама Элоиза, внешне сохраняя бесстрастность, внутренне сгорала в холодном огне пробудившейся жажды. Желания, не имеющего и отдаленно ничего общего с тем, что испытывал одурманенный смертный. Желания столь сильного, всепоглощающего, что доставляло немыслимые муки. Вынуждая себя сдерживаться, она жадно вбирала в себя сладостные звуки: бешеное биение живого сердца, бег живительной драгоценной алой жидкости по венам. Хищник, притаившийся внутри, рычал от нетерпения вкусить этого эликсира, который подарит долгожданное насыщение, прогонит тот ужасный холод, что сковывает все члены.
Ближе. Еще ближе. Так, чтобы получить возможность обонять, осязать это человеческое тепло сильного тела, полнящегося драгоценной кровью подобно наполненному до верха бокалу с игристым ароматным вином.

Отредактировано Eloisa Borghese (03-12-2016 11:40:46)

0

37

Время то неслось вскачь, ускоряясь, то замедлялось, растягиваясь, и господин Кавендиш в такие моменты ощущал себя подобно стрекозе заставшей навечно в янтарном камне, будучи не в силах не то что бы пошевелиться, но элементарно вздохнуть не имея возможности… И те игры времени лишь в очередной раз доказывали ему, что происходящее вокруг может быть лишь наваждением! О да, именно наваждением, сладкой и страшной грезой, не более…
А ее взгляд! Взгляд, заставлявший кровь струиться по жилам не просто быстрее, но буквально вскипать! Те секунды, минуты, часы тишины, что она стояла поодаль глядя на него с вожделением, с жадностью недоступной никому из женщин, лишь созданиям потусторонним, исключительно волшебным, заставляли его мелко дрожать всем телом, ощущая взор ее буквально на уровне физическом. Казалось, что он проникает в его нутро, медленно, словно хирургический скальпель рассекая кожу, погружаясь в мышцы, отслаивая их пласт за пластом, минуя кости и вонзаясь в органы, которые пронзил странный болезненный спазм, тут же отозвавшийся томительным чувством наслаждения. И странное дело, сколь бы грешным, сколь бы порочным ни был взор ее очей, полыхавших небесным пламенем, он знал, что стоит ей поманить пальчиком, как он ринется к ее ногам, словно мотылек рвущийся к пламени, ибо в то же время он не знал ничего прекраснее, чем она! Но было всего лишь затравкой, дебютом, прологом к действу!
И каким же наслаждением разлилось в нем осознание, что она одобряет его, что она довольна им. Та тонкая, незримая нить познания, что возникла столь внезапно, но столь прочно связала их, работала лишь в одну сторону, оставляя Генри томиться в ожидании, в стремлении познать непознаваемое, но и даже того, что он мог читать по ее лицо хватало для его удовольствия. Вместе с тем его озарило осознание, что вот она, единственная цель его жизни, вот он его смысл, вот оно все то, ради чего он влачил свое существование все то время, после смерти своей супруги, а быть может даже и то! Он должен был служить ей! Той, что пришла к нему посередь ночи в сиянии луны, озаряя мистическим светом тропу его жизни и расставляя все по своим местам. Лишь она и лишь служение, верное и неоспоримое, служение рыцаря своей даме, служение, как встарь, безропотное, беспрепятственное, озаренное даже не намеком на ответную благосклонность, но лишь лучом надежды, что рыцарь придумал себе сам. Служение, когда ты готов отдать всю свою кровь, выдавить жизнь каплю за каплей, за одну лишь улыбку.
А слова, что он слышал своим разумом…  Разве так бывает, что бы ты слышал, что тебе говорят, а собеседник не открывает рта? Разве что на вульгарном представлении чревовещания, но всегда такой скептичный Генри, препарировавший жизнь скальпелем трезвого рассудка готов был поверить и в это и даже в то, что она говорит с ним свою душою и эта его душа отзывается на слова, посланные ему то ли ангелом, то ли суккубом. И как толковать их? Что думать о том, что это он призвал ее к жизни, оживил своей волей и любовью? Кого любил он все это время, о ком он грезил, о ком мечтал… Странная, дикая в своей смелости догадка забрезжила на краю его разума, к сожалению не спеша оформляться мыслью, ибо дурман, что сковывал его, мешал думать связно, обращая его в одно ощущение! Поразительно, но казалось, что он даже чувствует, как воздух касается его кожи, ласкает ее, и это было приятно. Да что там воздух, прикосновения шелковой ночной сорочки к его груди, к его животу, к его напряженному паху, твердым ягодицам, бедрам и икрам отзывались разрядам удовольствия по всему его сухощавому телу, заставляя его губы то и дело вздрагивать, а грудь судорожно сжиматься…
Он настолько был поглощен этими ощущениями, что лишь в последний момент обратил внимание на то, что она оказалась подле, плавно переместившись, ступая по комнате, словно смертная и одновременно плывя по воздуху, словно видение, сотканное из грез и мечтаний. И его окутал аромат… Он накрыл его с головою, подобно плотному, тяжелому одеялу, лишая его последней воли к сопротивлению, даже если бы и нашлась таковая! Орхидеи и сандал не просто дразнили его обоняние, не просто вызвали к его чувственной натуре, тщательно скрываемой им до этого момента, но еще и будили в нем странную память. Он словно бы слышал этот аромат ранее, уже купался в нем, уже вдыхал его и уже давно жаждал ощутить снова! С жадностью его грудь раздувалась, колыхая его сорочку, с жадностью его ноздри трепетали, в то же время, как глаза его прикрылись от наслаждения… Каждый вдох этого божественного амбре был подобен бодрящему кокаиновому уколу…
И вновь голос, звучавший ближе, звучавшие теперь вслух, ласкавший его кожу, ласкавший его нервы и ручка, белоснежная ручка протянутая к нему, капризно ждущая его! Собирая остатки растерзанной воли в кулак, чувствуя, как окружающее его пространство вновь плывет и вновь сжимается, на подгибающихся и в то же время твердых ногах, Генри сделал необходимые два шага, оказавшись весьма близко, очень близко, непозволительно и неприлично близко! Настолько, что гостью окутал жар его разгоряченной крови, оглушил бой его сердца, опьянил аромат крови, что неслась лавой по его жилам, устремляясь вниз, вниз, вниз, к мужскому средоточию, смело и без обиняков заявившего о себе нерушимой сейчас, крепостью. Но сам английский аристократ, кажется, и не замечал своего конфуза, думая лишь о ней и силясь вспомнить ее, ибо он мог поклясться своей бессмертной душою, что она знакома ему.
А тело его, словно действуя на автомате, уже тем временем приняло ее ручку. Сухие, горячие пальцы, холеные и крепкие, изящные, но не лишенные мужской силы уже обхватили ее кисть, принимая ее уверенно и легко, а его тело изящно изогнулось, демонстрируя вид на его загривок, обнаженный благодаря низкому вороту рубахи. Горячие губы, влажные от слюны, коснулись ее кожи, и Генри машинально отметил, то, как она была прохладна и в то же время нежна.
Но это были еще не все открытия, ибо он услыхал те слова, которые привели бы в неистовство любого мужчину, в нем же они вызвали смущение… Не лишенного неистовства плоти. Даже зная, что это сон, все равно весьма сложно отринуть до конца оковы морали, что докучливо напоминают о себе, всякий раз…
-Я…Я…-Прозвучал его голос тихим шелестом, в то время, как он вскинул голову вверх, не разгибая еще спины, держась за ее ручку, ибо столь сильно он был ошеломлен ее словами. Шумно сглотнув, он все же нашелся.- Я готов принять ваш дар, моя госпожа, каким бы он ни был.

+1

38

« Так радость постепенно становилась кошмаром, самое прекрасное превращалось в отвратительнейшее, и Гинном преображался в Геену.»

Эдгар Аллан По

Страх, животный ужас перед непознанным, неизвестным, а оттого – пугающим, этот один из самых дремучих человеческих инстинктов самосохранения сейчас мог бы стать злейшим врагом той, что уже миновала грань, отделяющую Жизнь от Смерти, застыв где то между, в безвременьи. А потому, с некоторой долей нечто похожего на удивление, взирала она на смертного, который со столь горячечной готовностью отозвался на призыв, не прибегнув ни в малейшей степени к силе воли, оставив любые попытки осмыслить здраво происходящее. Хорошо, очень хорошо. Было бы слишком расточительно тратить уже порядком истощившиеся силы на борьбу, да и само преодоление сопротивления изрядно портило удовольствие от процесса насыщения, которое, подобно всякому таинству, следовало вершить медленно, наслаждаясь каждым глотком изумительной алой жидкости, наполняющей окоченевшее тело чем то, смутно похожим на жизнь. Что же до чувств самой жертвы, то лгала Элоиза лишь отчасти. Да, уготованной боли было не избежать, но меж тем и то наслаждение, что непременно сопутствовало ее «поцелую» было достойной наградой, ради которой и прощались с жизнью даже те, кто ее, эту жизнь, любил горячо и страстно. Но, как и всякое удовольствие, оно требовало взамен свою цену, такую, которая была бы его достойна.
А меж тем тончайшие лунные нити, сейчас оплетающие погруженную во тьму комнату, две фигуры, стоящие рядом, звенели все громче, протяжнее, словно вторя нарастающим ударам сердца мужчины. Казалось, он был не просто одной из составляющей этой торжественной мистической картины, но ее средоточием, центром. Весь призрачный, холодный ночной мир отзывался на его малейшее движение, вторил ему, подобно отражению в зеркале. Стоило ученому вдохнуть жадно раз-другой, ощутить новую гамму эмоций – как все вокруг отзывалось пляской вкрадчивых теней в углах, перезвоном паутины ночного светила, даже повисшая на миг тишина казалась оглушительно громкой. Лишь стоящая рядом таинственная женщина оставалась совершенно бесстрастной, храня безмолвие, словно созерцая все это, будучи порядком выше столь необъяснимых, поистине мистических явлений.
Самым удивительным образом ее обещания, которые любой бы счел проявлением страсти, тот холодный аквамариновый пламень глаз поразительно контрастировали с выражением тонкого, аристократического лица: одновременно отрешенное, застывшее и не живое, с едва уловимой холодной надменностью, будто мраморное изваяние, бездушно взирающее на окружающий мир, не будучи полностью его частью. Печать Безвременья. Извечная молодость и красота, победившие Смерть и тление, но утратившие искру живого теплого огня. Совершенно черт в сочетании с уродством намерений. Смерть омерзительна, противореча жизни, она незримо накладывает свою печать на тех, кто столь низменным, предательским способом умудрился вырвать у нее победу.
А что же Генри, склонившийся сейчас над хрупкой, почти невесомой ручкой своей визави? Неужто, не видел он подвоха, когда теплые губы коснулись бескровной плоти? Когда вместо жаркого дыхания возлюбленной, которое должно овевать его кожу – нет ничего, словно рядом и нет никого. А еще поразительный для теплой летней ночи холод, которым повеяло. Могильный, леденящий, невесть откуда взявшийся здесь, пробирающий на озноб.
Все то время, пока мужчина, замерев в своем благоговении, стоял склонившись, женщина хранила молчание, будто безмолвно оценивая искренность его слов.
На деле же внимание Элоизы пристально удерживала тонкая золотая цепь, украшающая шею мужчины. Сейчас подвеску скрыла ткань ночного облачения, но догадаться, что это было распятие, оказалось не сложно. Предметы религиозного культа всегда улавливались ею, порождая внутри щемящую тревогу, желание отпрянуть, отступить как можно дальше, на безопасное расстояние. Благо, Генри не видел, как верхняя полная алая губа незнакомки зло и презрительно дернулась, обнажая ровные ряды тонких жемчужных зубов, а дивные миндалевидные глаза напряженно сощурились. Но, совладав с собой, когда Генри вновь поднял горящий взгляд на ее лицо, Элоиза неожиданно вновь заговорила:
- Ты, я вижу, еще не готов принять мою любовь. Впредь, запомни…
Тонкие пальцы, плавно изьятые из плена широкой длани, быстро поднялись к горлу. Аккуратно, обжигая холодом прикосновения, они неожиданно властно сомкнулись на нем, резко сжав, лишая возможности вдохнуть и принуждая беспомощно взирать на вампиресу снизу вверх:
- Я…не…терплю….украшений! Запоминай хорошенько, прежде чем давать свои обещания! Ты..меня..понимаешь?
Четко, хлестко и с расстановкой, словно вбивая каждое слово раскаленным гвоздем в сознание смертного, произнесла Элоиза, и во взгляде ее на мгновение промелькнула жестокость. Спустя мгновение она так же резко разжала пальцы, дав возможность мужчине свободно вдохнуть.

Отредактировано Eloisa Borghese (04-12-2016 12:58:46)

+1

39

Но, будучи полностью поглощенным собственной страстью, собственными грезами и фантазиями, Генри, к сожалению, оставался полностью слеп ко всему тому, что он не желал бы видеть сейчас, его разум просто отсекал все тревожащее, не слышал звоночки опасности, утопая, погружаясь в ту сладкую негу, в ту порочную реальность, в которою гостья его вводила с искусством умелого лоцмана ведущего корабль среди коварных рифов.
Но в оправдание мужчины можно привести лишь ту коварную шутку, что ранее выкинуло с ним подсознание, подсунув услужливо ему тот сладкий сон, весьма реалистичный, где он повстречал свою итальянку наяву… Почти наяву. Ох, не стоило Генри столько времени избегать женщин, не стоило ему пренебрегать женскими прелестями, желая их в тайне! Ведь будучи здоровым мужчиной, не монахом, ни кастратом, втайне он мучился от желания, каждый миг он искал выход для него, и в итоге это то и привело его к беде.
В итоге именно давление гормонов и не давало ему сосредоточиться и осознать себя в данном пространстве, к тому же оно неимоверно обострялось теми флюидами порока, что витали в воздухе.
Они погружали его не просто в состояние сомнамбулы, но еще и будили в нем все то, что скрыто под маской цивилизации, под маской добропорядочности. Требовалось очень хорошо знать викторианское общество, что бы понимать то, что оно служило лишь ширмой для порока, что пронизывал его снизу и доверху, начиная от бедных низов, что влачили свое существование на уровне животных, спариваясь и справляя нужду прямо там, где жили и заканчивая самой верхушкой, не только аристократической, что считала выше себя всех этих скучных правил, что утвердил принц Альберт, подчиняясь своей пуританской морали, но, даже доходя до королевской четы, ведь сама Виктория была женщиной больших страстей. Пожалуй лишь средний класс, стремившийся к респектабельности всеми силами та чаша миновала отчасти…
Ну, а Генри же был сыном своего окружения, являясь ярким его представителем, умудряясь сочетать внешнее хладнокровие и даже в чем то невинность, насколько это слово вообще может быть применимо к мужчине, с тайными желаниями, что ему приходилось подавлять едва ли не ежечасно… А ведь соблазнов было так много! И наркопритоны, и дорогие бордели предоставлявшие перечень любых, ЛЮБЫХ услуг, на самый извращенный вкус и доступные вдовы и жены высшего света, уставшие от своих холодных и скучных мужей. Да и ранее, до брака, Генри был повесой, не только не гнушавшимся общества женщин, но скорее даже напротив, был весьма охочим до задирания их подолов...
И вот сейчас все это сошлось в одном мгновении, в одном месте, перед одной женщиной, вскипая в его крови гремучим коктейлем, когда маска цивилизации срывается под напором самообмана.
Стоило новым словам знакомой незнакомки, ибо она вызывала в нем мучительные воспоминания, которые невозможно оформить, невозможно собрать воедино, невозможно поймать за хвост, но зато можно всласть мучиться ими, в тщетной попытке узнать, прозвучать, как мужчина вздрогнул, ибо та холодная злость, что звучала в них, то повеление заставило его задрожать…
Но не от страха.
От желания.
Что тоже было продуктом воспитания, ибо учитывая то количество физических наказаний, что приходилось на долю мальчика в элитных учебных заведений становилось странным не то, что они в итоге проявляли ярко выраженные садистские или же мазохистические наклонности, но то, что некоторые все же оставались нормальными.
Холодные пальцы стиснули его горло, лишая возможности дышать, но зато, давая возможность чувствовать все еще ярче. Они лишь обостряли тот порок, что витал вокруг, лишь заставляли струиться кровь еще сильнее и биение ее, в виде с силой пульсирующей жилы на его крепкой и длинной шее могло послужить Элоизе лучшим из признаний. Но вот эти прекрасные изящные пальцы, тонкие как у статуи и такие же сильные разжались, давая возможность Генри вздохнуть, с сипением втягивая живительный воздух… Но даже и это не испугало его.
Он смутился лишь на миг, пытаясь понять, чем же он не угодил той, что пришла к нему удовлетворить его желания, чем же он ненароком мог оскорбить ее, ведь он мог поклясться, что не надевал никаких украшений перед сном.
Вот только… Его правая рука взметнулась к шее, от чего шелковый просторный рукав соскользнул с его кожи, присобираясь у локтя, обнажая жилистое предплечье слегка покрытое темными мягкими волосками. Его длинные пальцы ощупывали гортань, ощупывали шею в попытках найти то, что оскорбило его гостью и наткнулись на цепочку с распятьем.
Но разве мог он думать сейчас об этом, проводить параллели меж символом веры и тем, что он оказался неприятен прекрасной гостье?
Нет.
Он думал лишь о ее обещании освобождения. Для него ее слова звучали именно так.
С какой то лихорадочной быстротой его длинные пальцы перебрали звенья цепи, нащупывая замочек и вот, он уже расстегнут, и не удерживаемая ничем цепочка плавно извиваясь, словно змея исчезает в разрезе его ночной сорочке, струясь золотым телом по его коже, скользя по его груди, плоскому животу, задерживаясь на миг, зацепляясь за напряженное мужское естество, что бы вскоре упасть к его ногам, о чем возвестил едва слышимый звон.
-Я…-Охрипшее, пересохшее горло с трудом пропускало звуки, низводя его звучный баритон до сдавленного сипения.-Я приношу свои покорнейшие извинения, благородная донна, если бы я только мог знать, что сия безделица оскорбит ваши сиятельные очи, я бы избавился от нее заблаговременно…
Но с другой же стороны в его словах, в его тоне, даже в его позе, ибо он снова выпрямился, не было ни грана рабской, холуйской покорности и услужливости. Даже свою позицию слуги он принимал с достоинством лорда: с гордо поднятой головой, с расправленными широко плечами, что натягивали тонкую ткань сорочки, с подбородком, выставленным вперед и с глазами, смотрящими вперед смело, пусть и с изрядной толикой страсти и ожидания. Он был подобен чистокровному жеребцу с достоинством принимавшему свою роль ездового животного, нежели покорному мулу, давно смирившемуся с тем, что на его хребте постоянно возят неподъемные грузы, а меж ушей то и дело бью палкой.
А она все медлила и медлила… Быть может она ждала действий от него, ведь все же мужчиной был он и ему следовало соблазнять. Ведь даже в его славном сне он не оставался безучастным, но напротив, был галантным кавалером.
-Je préfère mourir dans tes bras que de vivre sans toi (Лучше умереть у тебя в объятьях, чем жить без тебя)!- Воскликнул он на французском, как на языке прекрасно подходящем для изящных фраз. Пикантность была в том, что все то время они обменивались фразами на итальянском, но Генри был заморочен настолько, что даже не замечал того.
Одновременно со своим восклицанием он сам пал на колено перед ней, опускаясь с очаровательной поспешностью, но не без изящной плавности. И уж раз то был прекрасный сон, где он мог быть смелым в своих желаниях и поступках, он сам порывисто вновь схватил прекрасную ручку гостьи, и принялся покрывать ее поцелуями, начиная с тонких пальчиков. Его горячие губы буквально не отрывались от них, скользя по бархатистой коже от самого ногтя к ладони, поднимаясь выше, разворачивая ладонь к верху и покрывая жаркими касаниями его рта и даже шершавого языка, который то и дело выскальзывал меж губ украдкой, дабы с наслаждением лизнуть кожу той, на ком сейчас сосредоточилось все мужское обожание и желание…

Отредактировано Henry Cavendish (03-12-2016 23:07:41)

+1

40

« Истинное зло, прежде всего, соблазнительно. У дьявола, который стучит к вам в дверь, нет рогов или копыт. Он прекрасен. Он искушает, предлагая все, что угодно сердцу, словно сирена, манящая вас на верную погибель.»

В тот момент, когда покорный мистической воле мужчина, запинаясь и стараясь отдышаться, стал лихорадочно расстегивать застежку, удерживающую единственную вещь, которой под силу было сейчас его спасти, настроение прекрасной незнакомки удивительным образом изменилось. Теперь эти недвижимые, почти - что восковые черты ее аристократического лица коснулось нечто, смутно похожее на снисходительное, безмолвное одобрение. Уголки доселе крепко сжатых чувственных губ немного, самую малость, дрогнули, поощряя эту готовность угодить. О, если бы ученый только знал, какой ларец Пандоры он столь безрассудно отворил, каким силам дал волю властвовать сейчас в этой глухой ночи! Увы, в своем упоении небывалой остротой ощущений он полностью забылся, отринув всякую здравость и, подобно мотыльку, устремился к пламени, которое грозило его погубить без всякого сожаления.
- Молчи!
В ответ на горячечный поток слов, которым мужчина сопроводил свои действия, тщетно пытаясь оправдаться, веско произнесла гостья. Даже не повышая тона, она умудрилась одним, отчетливо произнесенным словом оборвать Генри, давая понять тому, сколь суетны и бесполезны его речи сейчас, в этой окутанной лунным холодным светом комнате. Комнате, пространство которой почти уловимо вибрировало от воцарившегося здесь напряжения, лишь обостренного экзотическим, пьянящим ароматом диковинных для здешних мест растений.
Но в следующее мгновение, словно бы сменив гнев на милость, она заговорила вновь и снова ее мелодичный, глубокий голос уподобился нежнейшей, сладостной песне сирены, а тонкая ручка,  воздетая вверх, лишь подчеркивала ее речи, чуть поведя перед самым носом смертного тонкими, музыкальными пальчиками:
- Молчи, более слова не имеют никакого значения. Все – тщетная суета, отринь ее немедля. Важна лишь сладостная быстротечность момента, один шаг – и ты познаешь Вечность…
Теперь голос полуночной визави спустился до томного шепота, в то время, пока она осторожно высвободив свою руку из плена теплых губ, подняла ее к лицу Генри, необычайно нежные, прохладные пальчики томительно ласково гладили его щеку:
- О, Генри, тебя ожидают немыслимые восторги! Час настает! Границы стерты, более нам нет преград. Ты отдашь мне всего себя…
Нежный женский пальчик медленно коснулся горячих губ распаленного мужчины. Мистическая  визави стала плавно и невероятно грациозно склонятся к нему:
- Отдашь без страха и сожаления. Всякий раз, когда я того захочу. А затем умрешь ради меня, моей любви, но как восхитительна будет твоя участь! Сейчас ты…
Прекрасное бледное лицо, кожа на котором, казалось, сияла в ночной тьме, а уста пылали зернами спелого граната, клонилось все ближе. Мир вокруг несчастного Генри теперь сосредоточился лишь на нем, а оставшееся пространство укрывал лазурный шлейф, уподобившись крыльям темного ангела.
-..узришь все чудеса этого мира. Монументальное величие соборов Италии с сонмом ангелов, золотые дворцы восточных правителей, скрывающие томящихся наложниц! Все, что пожелаешь, станет твоим, будет служить лишь твоим желаниям. Услаждение взора и плоти. Все это – твое!! Наслаждайся же покорно тому, что я щедро тебе даю..
Пространство вокруг завибрировало, мир стал предательски раскачиваться, пока холеная женская ручка плавно откинула шею мужчины. Обжигающе холодные уста с неимоверным сладострастием прижались к теплой, полнящейся жизнью, плоти. Маленький, шероховатый язычок, мелькнув меж их атласа, тягуче медленно исследовал нежный участок кожи. Миг настал! Элоиза, содрогаясь от предвкушения, резко и хищно закинула увенчанную короной роскошных волос головку, веки ее смежились, в то время, как острые тонкие клыки, так ждущие этого мгновения, стремились вкусить горячей от срасти крови. В следующий же момент шею Генри буквально обожгло болью, острой и резкой, но самым немыслимым образом переплетающейся с головокружительным, неземным экстазом. Мир вокруг взорвался тысячами сверкающих огней, вереницей самых смелых образов.

Отредактировано Eloisa Borghese (04-12-2016 13:00:10)

+1

41

Власть. Доминация. Принижение…
В этих трех словах для лорда слилось все. И невероятная пикантность ситуации, и блаженство, выше которого, чище которого и темнее которого не было еще ничего в его жизни, не такой уж и бедной на события. И сладость момента, его быстротечность. Все то, о чем говорила сейчас его ночная госпожа.
Стоило прозвучать ее приказу, как он умолк, покорно и послушно глядя на нее снизу вверх, стоя на одном колене. Он преклонялся перед нею, как мог преклоняться бы перед богиней, он служил ей так, как мог служить бы капризной римлянке ее раб, он упивался. Но не было бы ничего из этого, если бы изначально то не было заложено в его душу, ибо вампирская магия не внушает ничего извне, лишь поднимает из омута разума все самое темное, все самое развратное, то, что человек, будучи в здравом уме и трезвой памяти никогда не выложит на всеобщее обозрение и будет прятать даже от самого себя.
В его преданном, восторженном взгляде расширенных, карих глаз слилось все то обожание, весь тот восторг и все то неутоленное желание, что снедало его месяцами, годами… Он ждал, он трепетал. Его грудь вздымалось столь бурно, что казалось его ночное одеяние просто расползется по швам, его жили на шее набрякли от напряжения, лицо налилось краснотой, на виске с силой пульсировал сосуд, а по лицу, такому разгоряченному, несмотря на холод его госпожи, обильно струился пот…
А ее слова, ее речи произнесенные тоном вальяжным, полным таинственного обещания… Какой восторг они вызывали в нем, какой живейший отклик! Слушая их он часто-часто моргал, то и дело, облизывая языком пересохшие губы и ждал, ждал, ждал томясь неизвестно от чего…
-Да…-Прошелестели его губы, перед самым укусом.-Покажи мне Санта-Мария дель Фьоре…
И вот он миг, крещендо, буря, взрыв! Ее губы касаются его шеи, вызывая томительную дрожь всего тела, ее тонкое обоняние чувствует пьянящий аромат горячей крови, запах чистого мужского тела охваченное пожаром неистового желания, она слышит легкий запах его возбуждения и тонкий вкус его пряного пота на кончике ее языка.
-Ахх…Ах…-Постанывает мужчина, покорно отклоняя голову, подставляя ее под ласки и…
Реальность раздваивается.
В одной он чувствует раздирающую его шею боль, он чувствует холод ее губ, остроту зубов, шершавость языка и вместе с тем наслаждение столь острое, с которым не могли бы сравниться даже женские губы лобызающие его чресла…
Но в то же время он видит совсем иное, то, что она вызывала в нем, позволяя его фантазии работать полностью, помогая ему визуализировать те образы, которыми он грезил. Там он видит, что к нему пришла Элоиза, его обожаемая ветреная итальянка и образ ее, сладкий и прекрасный магически совместился с образом ночной гостьи, что было очень легкой задачей, ибо они были похожи, как две капли воды. Разве что Элоиза из его грез была более живой.
И его Элоиза ведет себя точно так же властно и капризно, она требует от него доказательств любви, она требует от него покорности и служения взамен суля неземные блаженства… И Генри точно так же преклоняет пред ней колени и видит сдержанное удовольствие на ее сочных устах. Он чувствует, как рот его наполняется слюной ожидания, ибо…
Ибо его гостья, вновь являя свою чудесную нескромность, вновь показывая ему свою смелость обхватывает свой подол пальчиками, начиная медленно поднимать его… Коварная кромка ее платья скользит по идеальным стройным ножкам, белыми, словно сливки, она обнажает изящные щиколотки, круглые коленки, полные бедра, нежные, как сливочный сыр и…
И пальцы коварно разжимаются, скрывая прекрасное видение, пряча от него ту сладость, которой она манила его. Стон разочарования срывается с губ Генри. Разочарования, что было сродни острой боли, что пронзила его шею. Уж не шалунья ли уколола его?
Сознание плывет, как лодка на волнах. Его разум, опьянённый, полный томной неги не может зацепиться ни на чем, всякий раз соскальзывая все глубже в себя, ворох темноты, в бездну нерастраченного желания. Вереница сладостных образов сменяющих друг друга безо всякой последовательности и смысла проплывает перед ним…
Лунный луч скользит по матово белой коже, выхватывая высокую, упругую грудь увенчанную маленьким, розовым соском.
Сильные, крепкие, жилистые мужские руки скользят по девичьему стану, длинные пальцы обхватывают, сжимают упругие, округлые ягодицы.
Уста, сливающиеся в поцелуе, язык погружающийся в маленький женский ротик, сверкающие жемчужные зубки обнажившиеся из под вздернутой губы в тот момент, когда голова, судя по прическе явно мужская, интенсивно двигается меж широко разведенных молочно-белых бедер, а женская ручка запущена в его волосы, загребая их на затылке.
Влажные стоны, скрипы, всхлипы…
Упоительная узость и жаркая влажность…
Томительное сжатие…
Крик…
Капельки пота текущие по бугристой от мышц спине, сбегающие во впадину изогнутой поясницы, спускаясь дальше, к рубленным, мускулистым ягодицам…
Движения бедер становятся все быстрее, острый мужской взгляд, полный коньячного пламени готов прожечь насквозь.
Томно закрытые женские глаза, длинные ресницы отбрасывающие тень на скулы…
Крещендо!
Стон, вскрик, объятие… Острые ногти вонзаются в спину, в шею, выдавливая капельки крови из под кожи.
Наяву же Генри весьма быстро расслабился, словно бы и не замечая той боли, что причинял ему поцелуй вампира. Его живительная сила, его хмельная кровь полнящаяся, кипящая от желания, пряная и насыщенная покидала его по капле, и по капле она забирала его силу. Плавно он начинал оседать в руках своей гостьи, и его мышцы, доселе крепкие, словно бронза начинали расслабляться под ее руками, становясь подобными студню…
-Элоиза…-Короткий всхлип-стон срывается с губ англичанина, в тот момент, как его бедра начали конвульсивно содрогаться, а сильное тело, сейчас обмякшее, вновь напряглось каждым своим мускулом и мелко-мелко завибрировало.

Отредактировано Henry Cavendish (04-12-2016 16:42:58)

+1

42

«Опьянённые властью опохмеляются кровью.»

В. Шендерович

Какое же чистое, незамутненное наслаждение дарила эта благословенная амброзия,  алый эликсир, теплый, все еще бурлящий от страсти! Изысканный, приторно сладкий, не испорченный отвратительным привкусом столь любимого местными чеснока! Каждый новый глоток был все более жадным, глубоко вбирая эту восхитительную алую жидкость, Элоиза все сильнее хмелела. Это было нечто гораздо большее, нежели привычное утоление щемящей жажды, нет, сегодняшняя охота оказалась настоящим пиршеством вкуса! А какой восхитительный аромат носило это сильное мужское тело! О, она, пожалуй, и успела позабыть, что значит вкушать благородного человека, чья теплая кожа чиста и гладка, словно шелк, лишенная мерзкого запаха скотного двора, который местные, как ни силились смыть, все равно оставался, ибо родившись в грязи, среди деревенской вони, просто невозможно пахнуть иначе. Казалось, предоставленная  возможность лишь только обонять, осязать этого аристократа – уже высочайшее удовольствие!
Жадно припадая постепенно теплеющими, мягкими устами к коже мужчины, с силой вонзая в податливую плоть тонкие острые клыки, прекрасная незнакомка негромко и хищно урчала, словно удивительным образом ищущий ласки хищник, возлегший тебе на грудь. В своем лихорадочном упоении ее хрупкое тело опустилось рядом на пол, тонкие изящные пальцы с уверенной силой прижимали тело несчастного теснее, еще ближе к себе.
О, удивительная благодать насыщения! О, экстаз, разжигающий холодную кровь! Как прекрасно, как сладко! Хорошо настолько, что все сложнее в своем опьянении следить за бешено бьющимся сердцем жертвы, предугадывая момент, когда все будет кончено. Нет, нужно заставить себя остановиться, какая безумная расточительность иссушить эти теплые ароматные вены за один раз, лишив себя удовольствия размеренно и медленно смаковать изумительную влагу.
Резко, скорее всего, причинив этим грубым движением, дополнительную боль смертному, Элоиза отняла свои губы от сладостных ранок на шее, чуть запрокинула голову, сыто и пьяно щурясь. Ироничная и хищная улыбка глубокого блаженства озарила ее перепачканные кровью уста. Впервые она позволила себе забыться настолько, что пренебрегла всякой осторожностью, вкушая теплую кровь жадно, возмутительно не аккуратно. Тонкие струйки рубиновой жидкости вязко стекали по ее белому подбородку, когда она с игривой жестокостью оттолкнула ослабленное тело мужчины, в котором все же теплилась жизнь. Уподобившись капризному и избалованному ребенку, которому свойственно проявлять в своих забавах равнодушную жестокость, перепачканному вареньем, она медленно и довольно провела кончиками своих призрачно тонких пальцев по губам, подбородку, собирая драгоценные остатки и с совершенно непосредственной радостью тут же жадно их облизала, продолжая довольно щуриться.
- Ммм… какой ты славный! С тобой весьма любопытно играть!
Повернув плавно голову в сторону тяжело и сипло дышащего на полу человека, молодая женщина игриво пробежала пальчиками по наполовину обнаженной груди Генри:
- Если я найду тебя достаточно занимательным, мы продолжим через несколько дней. Не сомневаюсь, это ожидание покажется тебе мучительно долгим.
Плавно поднявшись с пола, словно перетекая из одной позы в другую, Элоиза щепетильно оправила платье, разглаживая невидимые складки на юбке. Уже собираясь исчезнуть, она с неким изумлением осознала, вспомнила, что сказал Генри, когда они оба наслаждались друг другом. Что же он сказал такое, что заставило сейчас ее напряженно застыть посреди комнаты, припоминая? Внезапное воспоминание отозвалось в ней удивительно приподнятой темной бровью. То было имя, ее собственное имя? Но откуда он мог его знать, когда она ни разу ему не представилась? Может, он говорил о другой женщине? Вряд ли, в его глазах тогда мелькнуло нечто, похожее на смутное узнавание. Все же хорошо, что она сегодня нашла в себе силы остановить себя, не лишив опрометчиво его жизни. Видимо, ему есть что сказать ей при новой встрече. И будь уверен, Генри, я тебя об этом спрошу!

Отредактировано Eloisa Borghese (04-12-2016 18:17:55)

+1