Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Between the lines of fear and blame


Between the lines of fear and blame

Сообщений 1 страница 30 из 45

1

● Название эпизода: Between the lines of fear and blame/Между страхом и виной
● Место и время действия: Вена, квартира Максимилиана Менке, ночь с 15го на 16е ноября 1781 года
● Участники: Vincent Keller, Maximilian Menke
● Синопсис: По воле случая наткнувшись на сцену насилия в темном переулке и узнав в одном из участников своего недавнего «грабителя», Рене находит несколько нестандартный выход из ситуации. Однако ночь на этом не заканчивается, и теперь он должен решить, что делать с истекающим кровью несостоявшимся насильником.

Отредактировано Maximilian Menke (16-11-2016 15:31:11)

0

2

Тащить на себе бесчувственное тело, пусть и не особенно тяжелое, было нелегко. Приходилось несколько раз останавливаться, водружая cползающую ношу обратно на плечо, которое каждый раз отзывалось протестующей болью. Когда Делакруа, старательно избегая освещенных мест, все-таки добрался до дома, его левая рука совершенно потеряла чувствительность, а рубашка насквозь пропиталась потом и весьма неприятно липла к телу. Он порадовался, что решил надеть теплый плащ – не хватало вдобавок ко всему еще и подхватить простуду.

Он вздохнул с облегчением, когда ключ с громким щелчком повернулся в замке, отрезая его от остального мира. Небрежно свалив свою ношу на пол, прислонился спиной к тяжелой дубовой двери и позволил себе какое-то время просто постоять, восстанавливая сбившееся дыхание.

Все было точно так же, как когда он уходил - и в то же время иначе. В прихожей одиноко догорала толстая свеча, капая воском на чугунный подсвечник. Вчера вечером, глядя на нее, он чувствовал тревогу и сосущую пустоту одиночества. А сейчас дрожащий огонек словно бы подмигивал ему, обещая что-то интересное. Делакруа рассеянно улыбнулся, прикрывая глаза – всего на секундочку, максимум на две….

В тишине одиноко мяукнул кот, требуя внимания и очередной порции кормежки. Он разлепил слипающиеся от усталости глаза, бросил взгляд на лежащего у его ног человека. Каким-то чудом тот был еще жив – Делакруа слышал его прерывистое дыхание. Ругнувшись себе под нос, он подхватил невольного гостя подмышки и потащил в ванную. Чужие ноги прочертили на паркете длинный кровавый след. Он кинул мрачный взгляд на ящик в углу, где лежали старые тряпки – судя по всему, утром его ждала незапланированная генеральная уборка.

Водрузив все еще полностью одетое тело в отдраенную до блеска ванну, Рене едва не застонал, осознав, что придется израсходовать на паршивца весь запас чистой воды. А тот ведь вряд ли даже спасибо скажет.

- Вот теперь, милый друг, лучше тебе все-таки не подохнуть, - процедил он, держа над ванной пятое по счету ведро и сдувая лезущие в глаза мокрые волосы.

Когда ведра закончились, он шумно выдохнул, распрямляя затекшую спину. Вода, заполнившая ванну почти до краев, уже успела окраситься в бледно-алый. Взяв с тумбочки ножницы, Делакруа аккуратно срезал с неподвижного тела рубашку, справедливо рассудив, что она все равно безнадежно испорчена.

Рана выглядела ужасно. И в то же время было в ней что-то завораживающее. Как будто на чужом плече распустился ярко-красный бутон, источающий тягучий кровавый нектар. Делакруа осторожно коснулся его краев самыми кончиками пальцев, поймав исходящую от них горячую болезненную пульсацию. Пожалуй, следовало признать, что тогда он самую малость увлекся.

Это было совсем на него не похоже. Он всегда гордился своим самоконтролем, но в этот раз что-то пошло не так. Причина лежала прямо перед ним, утопая по шею в собственной крови.

Опомнившись, он отдернул руку, чтобы ненароком не занести заражение. После первичной обработки рану явно придется зашивать. К счастью, в настенном шкафчике нашлось все необходимое.

Раскладывая на полотенце протертые спиртом инструменты, он задержал внимательный взгляд на бесстрастном в забвении лице, таком чужом и одновременно знакомом. В груди что-то кольнуло и сжалось. Делакруа тряхнул головой, отгоняя непонятное чувство.

- Сейчас посмотрим, насколько ты счастливчик, - пробормотал он, поднося к ране длинную изогнутую иглу. Леска натянулась, блестящим мостом соединяя рваные края. Он улыбнулся. Первый шов получился почти идеальным. Теперь главное - набраться терпения.

0

3

Первым, что почувствовал Винсент, придя в сознание – обволакивающее нечто, обступившее тело со всех сторон. Щекотное, но приятное. Он не сразу понял, что это вода. Не сразу понял, где он. Не сразу вспомнил, что произошло.
– Вот теперь, милый друг, лучше тебе все-таки не подохнуть, – сквозь толщу этой воды донеслись до него слова. Знакомый и одновременно незнакомый голос, тихий, ускользающий, но сознанию удалось уцепиться. И выволочь к некоему подобию осознанности.
Он все еще не мог пошевелиться, даже не мог открыть веки, но границы забвения размылись, часть превратилась в сумасшедшую слабость, усталость и холод. Он забыл, как дышать, вдохи и выдохи рвано, без всякого темпа пробивались в глотку и отдавались болью в теле.
Что-то щелкнуло, как пистолет или, быть может, ружье. Потом уже, вспоминая этот день, себя в таком состоянии, Винсент поймет, что это были всего лишь ножницы.
Плечо отозвалось болью на чужое прикосновение, и Винсент замученно и тихо, на грани слышимости вскрикнул. На несколько секунд он опять погрузился в забвение. Затем боль в ране, унесшая его в этот мрак, его же вернула. Он снова вскрикнул, дернул здоровой рукой, лишь слегка заставив багровую от крови воду качнуться, но на большее сил не хватило. Он бессильно стиснул зубы, внимая далеким чувствам, а потом смог открыть глаза.
Блеск иглы ослепил его на секунду. Он увидел лицо. Сначала – лицо незнакомца. Затем – лицо почти что родного брата. Он застонал от боли, не в силах сказать ни слова. Вновь закрыл глаза, жадно приоткрыв губы. Жажда и боль сплелись в единое целое, и трудно было понять, где начинается одно и заканчивается другое. Мысли спутались, и Винсент вновь находился на грани забвения. Лишь одна мысль, кристально-чистая, распорола сознание.
Я умру. Господи, я умру от потери крови. Нет, я не хочу умирать. Боже, нет.
Он бы забарахтался, как выброшенная на берег рыба, если бы у него были на это силы. Но сил не было. Дышать, не забывай дышать. Балансировать на грани всепожирающей пропасти забвения. А что если... Что если он уже умер? Трясина бессильной, полной слабости и усталости паники. Нет, нет, нет.

+1

4

Несмотря на требующее кровопролития ремесло, садистом Рене не был. Поэтому, когда лежащий в ванне человек застонал и открыл глаза, он почувствовал укол жалости. Когда-то не так уж давно, когда он был совсем еще молод и неопытен, ему пришлось зашивать себя после пьяной драки в трактире. Рана не шла ни в какое сравнение с этой – тогда шальная пуля только немного задела кость – но он запомнил адскую боль, которую не заглушило даже изрядное количество выпитого им накануне спиртного.

Он покосился на творение своих рук. Пока что он успел наложить только первый шов, а для удачного завершения операции их требовалось еще как минимум пятнадцать. Судя по последнему болезненному вскрику, его «пациента» такая перспектива вовсе не радовала.

Не оборачиваясь, Рене протянул руку и нашарил стоящую среди прочих инструментов бутылочку из темного стекла. До этого момента он надеялся, что прибегать к ней не придется – опиум имел свойство вызывать привыкание, но сейчас стало понятно, что без него не обойтись.

Он аккуратно отложил иглу на край ванны. Наклонился ближе, подхватывая ладонью облепленный намокшими волосами чужой затылок и заглядывая в помутневшие серые глаза. Сознание в них появлялось и исчезало сигнальными вспышками. Дыхание вырывалось толчками - хрипло и с надрывом, словно его обладатель уже находился на пороге смерти. Для Рене с годами работы этот звук стал почти привычным, но сейчас он был совсем не рад его слышать.

Бедняга. Ему, наверное, страшно.

- Винсент, - негромко позвал он, четко, почти по слогам выговаривая слова. – Я сейчас дам тебе обезболивающее. Не вздумай его глотать. Отключишься – и тебе конец. Кивни, если понял.

+1

5

Чужая ладонь вытягивает Винсента из трясины, ненадолго возвращая в сознание. Он не знал, заглядывает ли в бездну или в глаза напротив. Возможно, глаза напротив и были той бездной, убийственной бездной, в которую ему предстояло упасть. Винсент так думал, падая и падая, пока голос не выхватил его из черных лап темноты.
Голос позвал его по имени и стал нитью, протянутой над бездной. Слово за словом – нити, сплетающиеся все в более прочную веревку. Не глотать. Не сдаваться беспамятству. Винсент дергает головой в жалком подобии кивка, показывая, что понял, отчаянно цепляется за сплетенную чужим голосом веревку.
Он не хочет умирать, а потому подчиняется. Подчиняется, хотя это совершенно не в его природе.
Винс бы рассмеялся, если бы его сознание не цеплялось за одно единственное желание жить, если бы он мог осознать всю комичность ситуации. Второй раз этот странный человек наносит раны и второй раз сам же их исцеляет.
«Не торопись с выводами, вся боль еще впереди», – предупреждает на удивление ровный и четкий внутренний голос, обжигая холодом стенки души.
– Менке... – выдохнул Винс, собираясь что-то сказать, но слова разбежались с языка, скатились в глотку, на секунду заставляя задохнуться ими.
«Просто заткнись. Не трать силы», – вновь сталь прошивает сознание, и взгляд Винса скользит к бутыли темного стекла. Он видит свое отражение, искаженное и искалеченное, и боль с новой силой впивается в него. Слабость и дрожь.

+1

6

Делакруа нравится наблюдать, как оживают чужие глаза, как в них проступают сложные оттенки эмоций. Он смотрит, почти затаив дыхание, на этот переход от беспамятства обратно к жизни. Как будто Она все-таки решила его порадовать, ослабив ревнивые объятия, уступая ему законно заслуженный трофей. Маленькое вознаграждение за годы службы.

Винсенту больно. Его дрожь щекочет французу пальцы, ползет вверх по руке, связывая их воедино, превращая в одно целое. Рене неспеша рассматривает его лицо, в очередной раз захваченный резкой, бросающей ему вызов красотой, которую ничуть не портит болезненная гримаса.

Побелевшие губы раскрываются, шепчут его ненастоящее имя, на этот раз уже не пытаясь наполнить его ядом. Это даже похоже на мольбу о помощи. Рене сдерживает усмешку. Ему непривычно слышать в этом голосе что-то, кроме подколок и угроз, и это кажется немного неправильным, но довольно забавным.

- Сейчас станет полегче, - говорит он, отвинчивая крышку и касаясь стеклянным горлышком беспомощно приоткрытого рта. Уверенной рукой роняет на язык несколько капель, глядя прямо в слезящиеся глаза. – Помни, глотать нельзя. Когда почувствуешь, что подействовало, можешь выплюнуть.

Он отстраняется, завинчивая крышку и ставя бутылек на место. В воздухе витает тяжелый опьяняющий запах настойки.

Рене поднимает с бортика ванны дожидающуюся своего часа иглу, долго и неспешно полирует ее поблескивающие бока спиртом, давая наркотику время подействовать. По прошествии нескольких минут он, мрачно усмехнувшись, переводит взгляд на «пациента». 

- Ну что, зашиваем?

+1

7

Винсент повторяет эти слова, как заклинание. Холод стекла обжигает губы, но Келлер будит в себе давно забытое чувство доверия. У него нет другого выбора, кроме как довериться этому человеку. Его голос успокаивает. Его голос – все еще веревка, протянутая над бездной, за которую Винс так судорожно цепляется.
Винсент почти не чувствует вкуса обезболивающего. Не глотает и не закрывает глаза, наблюдая за тем, как Максимилиан Менке обрабатывает иглу спиртом. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Это почти гипнотизирует, но Винсент держится на плаву сознания.
Обезболивающее начинает действовать. Медленно вливает в конечности онемение. Заглушает сильную боль, оставляя наедине с холодом и слабостью. Винсент выплевывает, чувствуя, что и губы онемели. Кивает, взглянув на Менке.
«Может, он получает от этого кайф, – говорит внутренний голос. – Калечит кого-то, только чтобы затем подлатать. Уже второй раз ведь. Лучше бежать, бежать пока не поздно. Взгляни на эту мрачную ухмылку жнеца».
Куда? Сейчас он полностью во власти этого странного человека, кем бы он ни был.
«В бездну. Просто закрой глаза, – вновь шепчет голос. – Потому что завтра может быть хуже. Потому что завтра, возможно, он решит снова тебя покалечить, и спаси тебя Господь, может быть гораздо хуже».
Винсент узнает в этом далеком, холодном голосе своего дядю. Он боится моргнуть лишний раз, чтобы не поддаться соблазну. Боится, что дядя может быть прав. Нужно всего лишь разжать пальцы. Конечно, Менке спасает его не из сострадания. Менке от него что-то нужно.
«У тебя еще будет время убить себя, мой мальчик», – слышит он голос матери. Холод тела смешивается с тревожным холодом души. Это безумие? Он сходит с ума? Он смотрит на Менке, сильнее впивается в веревку, существующую только в его воображении.
– Г... – он борется с голосовыми связками, которые внезапно отказываются ему служить. – Говори... со мной... П...
Горло судорожно сжимается, и просьба обрывается приказом. Бессилие волной бьет в грудь.

+1

8

Для умирающего Винсент оказывается чересчур сообразительным. Делакруа еле слышно выдыхает, пытаясь скрыть слишком уж явное облегчение. Он ведь до последнего боялся, что его трофей так и не доживет до утра. И как обидно было бы – ведь он уже столько сил потратил на его спасение. А еще – и в этом он не хочет признаваться даже себе – но ему нравится чувствовать власть над чужой жизнью. Нравится играть в спасителя, в бога и даже в дьявола. В глазах лежащего перед ним человека он видит страх – и этот страх опьяняет, наполняет голову веселящей легкостью. Ему приходится собрать всю волю в кулак, чтобы ничего не выдать. Спрятать столь сложный спектр эмоций за маской равнодушия не так-то просто, но придется постараться. Дело того определенно стоит.

Тут Винсент открывает рот, и Делакруа приходится напрячь слух, чтобы разобрать слова.

А потом он понимает, что не может сдержать улыбку. Ну и пусть. Пускай она будет фильтром, просеивающим его истинные чувства и делающим их чище, безопаснее. Пускай – он покажет только часть эмоций. Так, словно улыбается просто, чтобы немного подбодрить накаченного наркотиком беднягу, а не потому, что получает от происходящего куда больше удовольствия, чем принято считать нормальным. Но разве он когда-нибудь был нормальным? Нет, он утратил эту нормальность уже десять лет назад. Она улетела куда-то высоко на облаке сизого пепла. Сгорела вместе с его домом.

Он придвигается поближе, фокусируя внимание на предстоящей работе. Поговорить? Почему бы и нет. У него тоже слипаются глаза, а разговор поможет немного взбодриться. Да и работать будет не так скучно.

Он начинает говорить за пару секунд то того, как игла касается воспаленного края раны.

- Просто удивительно, насколько меняется отношение к тебе человека, стоит ему потерять немного крови, - хмыкает он, наклоняя голову и прикидывая, под каким углом лучше зашивать. – Знал бы об этом раньше, дырявил бы каждого встречного.

Он сомневается, что Винсент сейчас способен оценить его специфический юмор, но это и неважно. Ему нравится слушать звук собственного голоса на фоне участившегося чужого дыхания.

- Ты, наверное, думаешь, что все очень плохо, - говорит Рене сквозь сдержанную улыбку, пока игла, волоча за собой длинный хвост, проделывает путь сквозь слои кожи, стягивая вместе рваные края. – Но, поверь, я видел куда хуже. Был у нас один парень…

Он поднимает взгляд, чтобы удостовериться, что его еще слушают. Глаза у Винсента, конечно, совсем уже стеклянные, но сознания он вроде не терял. Молодец. Делакруа ловит себя на том, что в который уже раз проникается к этому знакомому незнакомцу уважением.

- Так вот, был у нас парень, - продолжает он, возвращаясь к методичному орудованию иглой, – Немного похож на тебя, кстати. Тоже без царя в голове.

Он делает паузу, придирчиво разглядывая получившиеся швы. Вроде бы ничего.

- И как-то решил по пьяни поспорить, что поймает пулю рукой, - еще несколько стежков, пожалуй, - Ну, ты представляешь, что из этого вышло. Там от руки ничего и не осталось. Так что, считай, тебе повезло, что при мне не было пистолета.

Он улыбается чуть шире, чем хотелось бы, но их вынужденная близость кружит голову, а в воздухе все еще витает дурманящий запах опиума. Он позволяет себе ненадолго задержать взгляд на бледном, обескровленном лице.

- Винсент? – мягко зовет Делакруа.

Ему нравится звать его по имени, укрепляя нечто, протянувшееся между ними. Что-то вроде невидимой веревки.

- Держись, приятель. Осталось совсем немного.

+1

9

Почему он улыбается? Винсент не может этого понять. Потому, что хочет причинить еще больше боли? Но тогда бы не стал давать обезболивающего. Что тогда? Почему эта улыбка не пугает, как тогда, в переулке, прелюдией к удару, а, наоборот, успокаивает?
Когда игла касается раны, боль просачивается даже сквозь плотную пелену наркотика, но кажется чем-то далеким, нереальным. Винсент смотрит на Максимилиана Менке и, едва поняв шутку, скорее угадав, что это шутка, по интонации, выдавливает из себя улыбку. Ха-ха, он истекает кровью. Как смешно.
Будь Винсент в более свежем состоянии, он бы нашел, чем ответить. Но сейчас все его силы уходят на то, чтобы слушать. И не забывать дышать.
«Без царя в голове»
Слова текут. Текут, как река, увлекают своим течением. Винсент понимает, что еще немного – и он разожмет пальцы, поддаваясь убаюкиванию голоса. Почти отпускает, но кто-то хватает его за запястье.
«Винсент?»
Да, правильно, надо оставаться в сознании. Он откликается на свое имя, как одомашненный пес. И даже не злится за длинное и вычурное «Винсент» вместо короткого «Винс».
– И что бы ты... сделал... будь у тебя пистолет? – выдавливает он через силу. Какой глупый вопрос, но ничего другого просто не идет в голову. Винсент прикрывает глаза. Собственное дыхание перебивает остальные звуки. Услышит ли он ответ?
«Держись, приятель. Осталось совсем немного»
Винсент стискивает зубы. Надо держаться. Нет, хотя бы узнать ответ на вопрос. Винсент снова тратит силы на разговор.
– Зачем? – спрашивает он. – Снова?
Зачем ты лечишь раны, которые сам же нанес? Ради извращенного удовольствия? По другой причине? Нет, вопросов куда больше.
Он пытается смотреть Менке в глаза.
– Или ты тоже... без царя в голове? – слабая усмешка. Судорожный вдох. – Сначала бьешь, а потом...
Откуда это чувство дежа вю? Он уже говорил так раньше? Винсент не может вспомнить и договорить уже не может. Снова хватает ртом воздух. Почему так холодно? Вода, красная от крови, кажется дохлой медузой, прилипшей к телу.

+1

10

Рене рад, что опиум подействовал. Рад, несмотря на то, что где-то в глубине души все еще теплится желание снова услышать долгий, вибрирующий в ушах крик. Заглянуть в расширенные от боли зрачки, вобрать в себя острый запах чужой боли и адреналина. Посмотреть на мир Ее глазами, увидеть то, что доступно очень немногим – как меняется взгляд человека, когда тот понимает, что это действительно конец. Тогда в чужих глазах он становится почти ангелом. Проводником на тот свет.

Чтобы избежать такого искушения, Рене предпочитает снова сконцентрироваться на работе. Игла послушно движется у него в руках, тянется леска, соединяя края раны. Стежок за стежком – и распустившаяся на чужом плече кровавая отметина уменьшается, а вместе с ней закрывается и распахнувшаяся перед его пациентом дверь в небытие.

Далеко не все люди умеют красиво страдать. Винсент, как Делакруа уже неоднократно успел убедиться, умел. Можно сказать, ему в этом не было равных. Он бросал вызов всему – боли, заведомо превосходящему его противнику, даже смерти. Пусть и боялся - да, боялся; Рене это видел под всей показухой и бахвальством - но не отступал.

Это интригует. Вызывает любопытство – профессиональное и чисто человеческое.

Винсент слабо улыбается в ответ на его неумелую шутку. Надо же, оценил. Ну или хотя бы притворился.

Ему идет эта улыбка. Не насмешливая или язвительная, придающая его выразительному лицу нагловато-капризное выражение. Нет, за такую улыбку Рене с удовольствием врезал бы ему по зубам. Но эта улыбка совсем другая. Вымученная, искренняя. Настоящая. С ней он сразу кажется моложе и как-то беззащитнее. Его даже хочется оберегать.

Он всерьез обдумывает заданный ему вопрос.

Что бы он сделал? Возможно, спустил бы курок. Делакруа уже давно заметил, что убивать из пистолета куда проще. Не столько в плане исполнения, сколько морально. Один паф! – и проблема решена. Хорошо все-таки, что под рукой оказалась только рапира.

Рене не хочет, чтобы улыбка исчезала. Ему не так часто удается кого-то рассмешить. К тому же, смех ведь еще и лечит, правильно?

- Будь у меня пистолет, мы бы сейчас не разговаривали, - сообщает он драматическим шепотом, делая очередной стежок.  – А останки я притащил бы домой и скормил коту.

Винсент слабеет. Задыхаясь, вдруг засыпает его вопросами, ни на один из которых у него пока нет ответа. Рене качает головой, ножницами перерезая соединяющую их прозрачную нить. Готово. Рана под наложенными швами все еще выглядит устрашающе, но главное, что кровь из нее больше не течет. Так что экзамен на хирурга пройден успешно.

- А ты любопытный, - говорит он, откладывая окровавленную иглу на полотенце и с наслаждением распрямляя затекшую спину. – Но лучше поболтаем в другой раз. А сейчас давай-ка я тебя вытащу…

Ему приходится снова нагнуться и подхватить отяжелевшее от насквозь мокрой одежды тело на руки. На поверхности кроваво-красной воды печально колышутся обрывки рубашки, отчего ванна напоминает сцену зверского убийства.

- Ну и тяжелый же ты сукин сын, - усмехается Делакруа, опуская свою ношу на коврик и непослушными пальцами пытаясь разобраться с завязками чужих штанов. – Еще ведь и в спальню тебя тащить.

+1

11

Его вопросы остаются без ответа, но Винсент слишком слаб сейчас, чтобы раздражаться. Менке вытаскивает его из ванной, но вода не отпускает. Мокрая одежда липнет к коже. Холод бьет с новой силой – стрелами сквозняка. Он даже не сразу замечает, что Максимилан пытается его раздеть. Что-то в этом есть неправильное, хотя Винсент пока не может осознать что: мысли путаются, сшибают друг друга с ног, не задерживаются дольше, чем на секунду.
– Я сам могу, – говорит он, но поднять может только одну руку. Вторая не слушается. Пытается расправиться с завязкой штанов, оттолкнув руку Менке. Пальцы будто бы онемевшие. Ничего не получается. – Черт...
Чувствовать себя беспомощным котенком, который не может даже самостоятельно раздеться – отвратительно. Винсент не хочет так себя чувствовать. Зависимым от чужих действий. От чужой воли.
А как, должно быть, это выглядит со стороны.
«Еще ведь и в спальню тебя тащить, – ехидно повторяет внутренний голос. – А что он будет делать с твоим бессознательным телом, ты не думал? Там же, в спальне...»
Мысль появляется и исчезает, как созданный туманом фантом.
– Зачем в спальню? – Винс кривит губы в усмешке. – Можешь постелить на полу. А то еще... испачкаю кровью твои дорогие... перины.
Намокшая завязка не поддается, и Винс убирает руку с раздраженным шипением. Старается не смотреть на Менке. Стыдно от собственного бессилия.
– Или тут. Кафель не так трудно чистить... как паркет, – бормочет он, понимая, что слова отнимают последние силы. Прикрывает глаза. Как же хочется спать. Очень хочется спать. Опиумный бред окончательно спутывает мысли. Он поднимает взгляд на Менке, посмеивается, потому что перед глазами пляшут черные мушки. – Зачем ты меня... вообще... в одежде...
Слова таят на языке. Он забывает, как должно было закончится предложение, жадно дышит, но сознание не теряет. Каким-то чудом. Просто не может больше ничего сказать. Бездна забвения совсем рядом, веревка выскальзывает из рук.

+1

12

По температуре тела Винсент может смело соперничать с трупом. Да и выглядит он немногим лучше. Опасность для жизни миновала, но Рене все еще видит на его лице следы Ее поцелуев: синяки под глазами, неестественная белизна губ, посеревшие щеки.

Он растирает усталые ладони, дышит на них горячим воздухом. Снова дергает завязки, которые на этот раз поддаются без проблем. Старается не слишком смеяться над двусмысленностью ситуации, но не может перестать чувствовать себя маньяком, раздевающим беспомощную жертву. 

- Подумать только, какие мы самостоятельные, - улыбается он, с трудом стягивая с Винсента насквозь мокрые штаны. Не давая опомниться, освобождает и от особо прилипчивых обрывков рубашки, скидывает все в безобразную кучу – все равно потом выбрасывать.

- Насчет перин не беспокойся, - говорит Делакруа, вытаскивая из шкафчика полотенце и проходясь хлопчатой тканью по пахнущим сыростью и кровью волосам. С сожалением думает о том, что придется дышать этим запахом всю ночь. – Уж как-нибудь возместишь мне ущерб. А вот зачем я тебя вообще в одежде… - он усмехается. - Да, трудный вопрос. Хотя, должен признать, ты и без одежды такая же заноза в заднице.

Он долго и тщательно растирает подрагивающее от холода тело, стараясь не задевать заштопанное плечо. Наконец, удовлетворенный результатом, выкидывает покрытую розоватыми пятнами тряпку в кучу к остальному мусору. Как раз к этому времени Винсент решает, что пора отключаться.

- Ну-ка, пойдем.

Одну руку Делакруа просовывает ему под колени, другой обвивает за талию, уже привычным движением поднимая с пола. В ответ на это спина протестующе ноет, но он полон решимости довести дело до конца. Ему даже удается пронести свою ношу по коридору, ни во что не врезавшись и не споткнувшись о некстати выскочившего под ноги кота.

Добравшись до спальни, он со стоном сбрасывает полубессознательного Винсента на удачно незастеленную кровать. Тяжело дыша, упирается руками в резное изголовье. От проделанной работы и опиумных паров его немного мутит.

- Если посмеешь этой ночью загнуться – убью, - предупреждает он, расстегивая безнадежно испорченную шелковую рубашку. Раздевшись, укладывается рядом, накрыв их обоих пуховым одеялом.

- Ну как, тебе удобно, дорогая? – хмыкает он, несмотря на чудовищную усталость, не удержавшись от шутки.

+1

13

Когда твердая поверхность внезапно уходит из-под тела, Винсент не сразу понимает, что его подняли на руки. Страх свалиться на землю все же придает ему немного сил, и Келлер цепляется пальцами целой руки за плечо Менке. Собственное дыхание громкое, приглушает звуки шагов. Подняв взгляд, Винс разбирает облепленное черными мушками лицо Рене, спокойное, хоть и уставшее. Часто ему приходится штопать незнакомцев в своей ванной?
Кровать на удивление мягкая, во всяком случае, не только мягче плитки в ванной господина Менке, но и собственной кровати Винса. «А чего ты хотел? – думает Винс. –Он же все-таки аристократ. Вряд ли бы стал на жесткой койке спать. Интересно, если под матрас подложить горошину, он это заметит?»
С той степенью напряжения, на которую он еще способен, Келлер наблюдает за тем, как поддаются пуговицы рубашки пальцам Максимилиана. Что-то есть в этом пугающее, но Винс бы соврал, если бы сказал, что страх – единственное, что он испытывает.
Какая-то часть его восхищается силой, не важно – направленной против него или заботливо исцеляющей. Странное, необъяснимое и запутанное чувство. Впрочем, сейчас вся реальность для Винса кажется одним сплошным клубком, если не ниток, так змей, шипящих и готовых в любую секунду укусить и впрыснуть смертельный яд.
«Если я умру, я сам себя убью», – в мыслях отвечает Винс, закрывая глаза. Кровать прогибается под весом еще одного человека.
– Еще раз назовешь меня «дорогой»... – предупреждающе бормочет он, но Менке не суждено узнать о тяжелых последствиях. Винс засыпает. Проваливается в холодную бездну спокойствия, и лишь боль приглушенно доносится сквозь сон.
Когда утром (или, скорее, днем) Келлер разлепляет глаза, он долго не может понять, где он, что он и когда он. Приподнимается, и плечо тут же отзывается болью, заставляя вскрикнуть. Напоминая. Точно. Вчера. Менке. Винс оглядывается в поисках Максимилиана, чувствуя беспокойство и в какой-то степени даже стыд за то, что опять во что-то вляпался.

+1

14

Насколько же приятнее жить, когда ты в кои-то веки выспался. Рене бы насвистывал от радости, если бы утро не омрачалось необходимостью делать уборку. Грязь он терпеть не мог, а потому пришлось отложить завтрак и прочие дела на неопределенный срок, всецело сосредоточившись на оттирании с паркета подсохшей крови. От тухлого металлического запаха его начинало уже неслабо тошнить. Разумеется, оставлять такой беспорядок до утра было верхом идиотизма, но на то у него имелась серьезная причина. Которая, кстати говоря, сейчас беззаботно дрыхла в его кровати.

Он мстительно усмехнулся, представляя, какое лицо будет у Винсента, когда тот проснется совершенно голый в чужой постели, с привкусом наркотика во рту. Поначалу он подумывал было натянуть на него, бессознательного, что-нибудь из многочисленных ящиков, но справедливо решил, что тот обойдется. Пусть понервничает. Рене еще не простил ему своей ноющей спины и попусту израсходованной вечерней ванны.

В коридор вальяжно прошествовал кот, и посмотрел на Делакруа, как тому показалось, довольно осуждающе.

- Подожди ты со своей жратвой, приятель, - процедил Рене, выжимая вонючую тряпку в стоящее поблизости ведро. – Не видишь, я тут делом занят.

Раздавшийся из спальни приглушенный вскрик оповестил, что его гость все же соизволил проснуться. Рене вздохнул, выпрямляясь и отбрасывая опостылевшую тряпку подальше. Шумно втянув носом воздух, он смахнул не особо чистые волосы со лба и тут же чертыхнулся, потому что теперь и лоб оказался испачкан липкой красной гадостью.

«Господи, как же хочется помыться»

Он небрежно распахнул дверь спальни, замер на пороге, окидывая человека на кровати хмурым взглядом.

- Ну что, - сказал он, скрестив руки на груди. – Как спалось?

Отредактировано Maximilian Menke (13-03-2017 18:54:43)

+1

15

– Как спалось?
Странный вопрос. Винс оглядывается, будто что-то в комнате может дать ему ответ на этот вопрос. Однако ничего нет. Во всяком случае, ничего полезного. Винс приподнимает одеяло. Прекрасно. Голова чугунная, и вчерашний вечер всплывает обрывками, как бредовый сон.
– Где моя одежда? – вместо ответа спрашивает Винс. Не то чтобы он стеснялся, нет, он мог бы щеголять по дому Менке в чем мать родила, если бы только захотел. Только сейчас в его обществе он чувствовал себя не слишком безопасно. Как козочка в логове льва – вот, как он себя чувствовал. Сейчас его прекратят вылизывать и сожрут. Нет, не так?
Винс прикладывает ладонь к голове, морщится. Все болит. Каждая конечность. Мысли болят. Но больше всего дискомфорта причиняет, конечно же, плечо. Как он собирается работать с такой раной? Видимо, с очень громким скрипом и знатным количеством алкоголя.
– Черт возьми, кто вообще просил тебя вчера вмешиваться? – шипит он тихо сквозь стиснутые зубы. Слова неискренние. Винс на самом деле рад, что Менке вмешался. Весь вчерашний день – одно сплошное помутнение.
Келлер поднимается с кровати. Голова кружится, и поэтому делает он это немного неуклюже. Подходит к Менке и вальяжно кладет сгиб локтя на его плечо.
– Если хотел затащить меня к себе в постель, поверь, друже, для этого не обязательно было дырявить мне плечо.
Дерзость – один из защитных механизмов. Винс не отстраняется, смотрит аристократу в глаза.
– Есть у тебя что пожевать? Я голодный как волк, – говорит он с притворной непринужденностью. Клацает зубами.
«Молодец, Винс, – насмешливо фыркает внутренний голос. – Сейчас он сделает в тебе еще одну дырку». Но Винс не отстраняется, так и не послушавшись увещеваний инстинкта самосохранения.

+1

16

Рене устало вздыхает, подпирая плечом дверной косяк. Вот оно, начинается. Он не особо удивлен – если уж его гость умудрялся скалить зубы, находясь при смерти, то чего же еще ожидать от него поутру, когда он уже более-менее оклемался? И все-таки ему не удается сдержать по-мальчишески хулиганской ухмылки, когда Винсент вполне предсказуемо спрашивает про одежду. Вернее, про ее отсутствие. Он предпочитает промолчать, наблюдая за продолжением представления. Но если предыдущий вопрос его скорее позабавил, то следующий поднимает в груди тяжелую волну раздражения.

«Неблагодарный ублюдок»

Он смотрит, как Винсент c достойным восхищения упорством выползает из кровати. Как он подходит к нему, пошатываясь, растрепанный, в чем мать родила. Он смотрит на Винсента, и в голове становится холодно и пусто, а глаза превращаются в кубики льда.

- Значит, ты предпочел бы, чтобы я не вмешивался, – говорит он, игнорируя очередную шпильку в свой адрес и наглую руку у себя на плече. – И на каком же моменте, позволь спросить? Может, ты жалеешь, что я не дал тебе изнасиловать того мальчишку?

Он делает шаг вперед, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Внутри медленно поднимает голову холодная ярость, грозящая обнулить все его труды по спасению чужой жизни.

- Или позже, когда не дал тебе сдохнуть от кровопотери? Будь добр, ответь. Очень меня эти вопросы волнуют. Тогда, может, что-нибудь и получишь.

+1

17

Притворная уверенность Винса тает, стоит только Менке открыть рот.  Под ледяным, жестоким взглядом он чувствует себя нашкодившим мальчишкой. Что ж, он действительно нашкодивший мальчишка. Почти физически он ощущает чужую злобу и инстинктивно отступает, отводит взгляд в сторону. С лица стирается самодовольство, непринужденность.
Без опоры голова кружится сильнее. Винс хмурится, прикрывая глаза, сглатывает подступивший к горлу ком.
– Последнее, – говорит он, и внутренняя пустота внезапно заполняется раздражением. Он смотрит Менке прямо в глаза, злость, всколыхнувшаяся в нем, придает ему храбрости. – Зачем ты это сделал? Мог бы оставить меня истекать кровью на мостовой. Или что, думаешь, кто-то бы расстроился, если бы я вчера сдох?! Я...
Слова вырываются совершенно сами, но этот приступ злости проходит так же быстро, как и начался. Винс замолкает, так и не договорив, стискивает зубы и рычит от бессилия. Закрывает ладонью лицо, пошатывается от все еще не отпускающей слабости.
– Прости, ладно? – бормочет он, сожалея о том, что вообще позволил  чувствам захватить его. Устало отнимает руку от лица. – Я помогу... убраться, если хочешь. Уйду и больше не буду попадаться тебе на глаза.
А вчера он думал о том, что не хочет умирать. Какой в этом смысл? Анна точно по нему скучать не станет. Сильван после вчерашнего наверняка возненавидел. Подумать только, единственный человек, который о нем побеспокоился, а он так... Вчерашний Винс показался сегодняшнему Винсу полнейшим придурком. Кто еще? Шлюхи? Собутыльники? Винс бы сейчас завыл, если бы в горле не было так сухо.

+1

18

Вероятно, на этот раз рассудок все же преобладает над глупостью, потому что, услышав тон его голоса Винсент отступает, и это дает Рене время сделать глубокий вдох и успокоиться. Ярость не стихает полностью, но уползает в дальний уголок сознания, оставив после себя холодное металлическое послевкусие.

Делакруа стоит молча и неподвижно, с отстраненным любопытством наблюдая, как чужой испуг сменяется злостью, жалостью к себе, а затем и раскаянием. Он не перестает задаваться вопросом, что же движет этим безумцем, заставляя раз за разом лезть на рожон. Обыкновенная недалекость? Или бегство от призраков прошлого?

- Удивительно, - говорит он, окидывая полуобморочного Винсента бесстрастным взглядом. – Я и не думал, что ты умеешь просить прощения. Какой приятный сюрприз.

Рене снова делает шаг вперед, сжимает чужое плечо, помогая держать равновесие. Заглядывает в изможденное пепельно-серое лицо, понимая, что и сам выглядит немногим лучше. Ловит взгляд очерченных темными кругами усталых глаз.

- Я бы не отказался от пары лишних рук, но пользы от тебя сейчас никакой. Так что возвращайся в кровать и постарайся стонать потише. У меня жуткая мигрень.

Он поворачивается к Винсенту спиной, совершенно не беспокоясь о возможной попытке нападения. Сейчас с ним бы справился и ребенок. Дойдя до двери, останавливается, раздраженно смахивая волосы с испачканного кровью лба.

- Омлет будешь?

+1

19

От слов Менке становится лишь еще паршивее. Почувствовав прикосновение к плечу, Винс поднимает усталый взгляд на аристократа, но не предпринимает попыток вырваться. «Зачем ты спас меня? Мог оставить истекать кровью на мостовой, но так и не оставил. Почему? Что во мне такого?» – спрашивает он в мыслях, но вопросы эти так и остаются неозвученными. Быть может, он похож на щенка, такого слабого и беспомощного? Но проходить через все эти неудобства ради питомца – нет, пожалуй, слишком много чести зверюге. Винс переводит взгляд на чужую руку, такую твердую и уверенную. Сильную. От этого прикосновения почему-то становится чуточку лучше. Но Менке отпускает его и отворачивается.
Вчера он был полон безумия и жестокости, сегодня – спокоен, как сытый хищник. Винс медлит с ответом, но потом все же тихо, не столь уверенным голосом говорит:
– Да. Спасибо.
От последнего слова кисло на языке. Когда он в последний раз говорил его кому-то? Матери, когда она была еще жива и заботилась о нем? «Давай, вспоминай все свои горести и продолжай жалеть себя»,  – язвительно замечает внутренний голос, странно похожий на холодный голос Максимилиана Менке. Винс прогоняет мысли, старается вообще ни о чем не думать и отправляется обратно к кровати. Ложится и закрывает глаза, пытаясь справиться с головокружением и слабостью.
Подушка рядом пахнет Менке. Винс невольно отмечает это и, убедившись, что хозяин этой постели занят другим и не обнаружит его, по-волчьи тыкается носом в подушку. Из чистого интереса. Может, есть что-то в его запахе, что может подсказать разгадку к его спокойствию и к силе? Есть в этом запахе угрожающие нотки – кровь, но Винс не испытывает отвращения. Отстраняется и все же снова поднимается с постели, несмотря на слабость, и принимает решение все же пройти на кухню. Решает спросить про одежду, потому что становится немного прохладно нагишом.
– Менке? – зовет он, выходя из спальни. – Я позаимствую что-нибудь из твоей одежки. Ты, между прочим, испортил рубашку, которую сам же подарил.

+1

20

Получив утвердительный ответ, Рене выходит из спальни, унося на лице непонятную улыбку. Ему странно видеть Винсента таким вот непривычно покорным. В какой-то степени ему это даже нравится. Нравится раз за разом протыкать мыльный пузырь напускной дерзости и видеть то живое, израненное, настоящее, что в такие моменты проступает из-под прозрачной оболочки. В конце концов, кто будет спорить, что честность куда лучше фальши? И несказанно жаль, что настоящие лица людей обычно открываются ему лишь за момент до их смерти.

Делакруа еще толком не осознает, зачем сделал то, что сделал. Зачем ему Винсент – забавный, интригующий, но в общем-то пропащий? Нет, этот человек не вызывал у него жалости. Рене вообще мало кого жалел, справедливо полагая эту эмоцию совершенно бесполезной и унижающей обоих участников процесса. 

Чем-то Винсент безусловно напоминает его самого во времена буйной юности в Париже. Но не настолько же он самовлюблен, чтобы подбирать всякого, кто слегка затронет струнку прошлого? Возможно, все дело в предчувствии, которое поселилось где-то в районе солнечного сплетения еще во время их первой встречи. Ощущение невидимой ниточки, протянувшейся между ними. И не просто же так судьба уже второй раз сталкивала их в темной подворотне? Только вот в прошлый раз Винсент ушел, прежде чем он сумел разобраться в первопричине этой связи. Но на этот раз он так просто не уйдет.

«Нет», - усмехается про себя Делакруа, разбивая яйцо над шипящей сковородкой. - «Не уйдет».

Он не оборачивается на доносящийся из коридора голос. Разумеется, Винсент не из тех, кто может просто лежать и ничего не делать, даже если еще вчера ночью он щеголял разодранным плечом.

На прозвучавший вопрос Рене издевательски смеется.

- И позволить тебе пачкать мои вещи? Нет уж, не думаю. Иди-ка сюда, неваляшка. Завернись в простыню, если стесняешься.

Отредактировано Maximilian Menke (17-03-2017 05:55:34)

+1

21

Ответ Менке из кухни заставляет Винса поморщиться. Он хочет сказать, что это не вопрос и не просьба, а констатация факта, но вовремя прикусывает язык. Поглаживает пальцами повязку, чувствуя, как отзывается тягучей болью плечо, выдыхает. Ну и черт с ним.
На кухню он, конечно, приходит без простыни.
– Почему это я неваляшка? – спрашивает Келлер, облокачиваясь на косяк двери – не потому, что хочет казаться более уверенным в себе, нет, просто голова все еще кружится. В конце концов, он садится на стул, и головокружение немного унимается. Винс молчит недолго, а затем все же решается спросить. – Может, тебе что-то от меня нужно? Поэтому не хочешь, чтобы я одевался? Ведь убегу раньше времени...
Что-то тянет Винса за язык, волнение и в какой-то степени стыд за недавнюю эмоциональную вспышку заставляют говорить все, что приходит на ум. Он продолжает:
– Или просто хочешь подольше на меня поглазеть? Я, конечно, не осуждаю, но странные у тебя вкусы, друже, если уж для этого выбираешь человека, который создал тебе столько проблем с уборкой.
Может, сейчас его попросят заткнуться.
– Не понимаю даже, почему ты занимаешь такое высокое положение. Очевидно же, что ты – жестокий социопат, – будничным тоном говорит Винс, вертя в руке салфетку, которую умыкнул со стола. – Хотя, может, поэтому и занимаешь. Все они там в какой-то степени жестокие социопаты. Стоит хотя бы взглянуть, как вонзают друг другу ножи в спину. Ну, стоит отдать тебе должное, что ты выбрал что-то более оригинальное.
Может, он сам сейчас себя попросит заткнуться.
– В прошлый раз... – Винсент осекся. – Впрочем, не важно. Можно... мне воды?
Винсенту не нравится просить, Винсенту не нравится рассчитывать на чужую милость. Челюсть будто бы сводит, когда он все же выдавливает эти слова из себя, но в этой ситуации ему ничего другого не остается.

+1

22

Рене морщится от нарастающей головной боли, которая лишь больше раззадоривается от бьющих в кухонное окно слепящих лучей солнца и идущего от плиты жара. Есть совсем не хочется, а хочется спать. Прошлой ночью этого сделать, конечно же, не удалось – пусть его гость и находился в критическом состоянии, Делакруа благоразумно предпочел не испытывать лишний раз судьбу.

Он швыряет получившийся не особо удачным омлет на тарелку, и от этого мокрого шлепка к горлу подкатывает тошнота, с которой он справляется одним глубоким вдохом. Рене уже подумывает о том, чтобы самому принять немного опиума – чисто в профилактических целях, когда слышит приближающиеся шаги и оборачивается. При взгляде на Винсента он старается придать лицу максимально нейтральное выражение, но брови против воли ползут вверх.

Тот стоит на пороге, и ни о какой простыне, разумеется, речи не идет. Рене и сам не знает, чего так уперся. Мог бы и позволить несчастному позаимствовать что-нибудь из своего шкафчика – сильного ущерба гардеробу это уж точно бы не нанесло. Но не менять же теперь решение. Нравится человеку разгуливать голышом – его дело. Тем более, что посмотреть действительно есть на что. И если вчера особо любоваться было некогда, то сейчас ему все-таки удается исправить это упущение.

- Неваляшка – потому что сколько тебя не укладывай, все равно вскакиваешь, - говорит он, принимая прежний насмешливый тон. – Шило у тебя там, что ли?

Его гость все-таки предпочитает сесть за стол, тем самым избавив Рене от необходимости напоминать себе не опускать взгляд слишком уж низко. Воспитание, мать его. Не вышибешь и топором, как поговаривал когда-то отец. Виски стискивает новым обручем боли. Скорчив гримасу, он смотрит на Винсента слезящимися глазами, а тот все говорит и говорит, и, кажется, никогда не заткнется. Рене понимает, что дело тут вовсе не в излишней болтливости. Каждый справляется со стрессом по-своему. По крайней мере, никто больше не закатывает истерику. И Рене это ценит. Настолько, что позволяет Винсенту выговориться, позволяет засыпать себя пестрыми, как стеганое одеяло, кусочками слов, в которых чувствуется и страх, и стыд, и неуверенность.

Замечание про социопатию заставляет его приложить усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. Таким, значит, его видят? Что ж, почему бы и не подыграть.

Поэтому, когда повисает следующая за нерешительной просьбой тишина, Делакруа не спешит с ответом. Вместо этого он отворачивается, достает из буфета граненый стакан и неспешно наливает туда воду. Поднимает стакан над головой, разглядывая на свет.

- Ты прав, - говорит он, не отрывая глаз от утонувшего в ледяной прозрачности солнца. - Мне от тебя кое-что нужно. Но я еще не решил, что. Так что придется тебе подождать, пока я с этим не разберусь.

Он наклоняется вперед и забирает из чужих рук скомканную салфетку, вытирает блестящий от пота и крови лоб.

- Давай сразу договоримся, что ты не будешь мусорить и брать мои вещи без спроса, - сухо бросает Рене, – Мы, жесткие социопаты, до смерти любим порядок, - он делает драматическую паузу, сверля Винсента пристальным взглядом, а потом повторяет со значением. - До смерти.

Избавившись от салфетки, он аккуратно ставит стакан на стол. Добавляет к нему столовые приборы и дымящуюся тарелку.

- Ну, - говорит он, усаживаясь напротив и подпирая подбородок кулаком. - Так что там было в прошлый раз?

Отредактировано Maximilian Menke (18-03-2017 14:41:17)

+1

23

Кажется, Менке специально изводит его. Винсент ждет ответа напряженно, будто удара, и это напряжение заметно в его взгляде, направленном на аристократа. С таким же напряжением Келлер наблюдает за тем, как вода наполняет стакан, как рассматривает ее Менке. Свет красиво играет на гранях бокала.
От слов, которые произносятся таким спокойным, несколько задумчивым тоном, у Винсента пробегает холодок по спине. Менке наклоняется, и Винс без особого сопротивления отдает ему салфетку, избегая прикосновения. От пристального взгляда становится не по себе, но австриец и не думает отводить взгляда. Лишь тогда, когда Менке садится напротив.
Аппетит почему-то совершенно пропадает. Винс опускает взгляд на тарелку, переводит его на стакан. Протянув руку, делает глоток воды, прикрыв глаза. Наверное, стоило попросить что-нибудь покрепче. Да, стоило.
Теперь уже он не торопится с ответом. Берет вилку, ковырнув омлет, принимается за трапезу.
– Забыл, – стараясь придать своему голосу легкомысленный тон, отвечает Винсент. – Ты так говоришь, будто это не последняя наша встреча. Поверь, я не стану ждать, пока ты придумаешь, чем меня привязать. Не в буквальном смысле.
Усмешка проскальзывает по губам Винса, игривый блеск ненадолго зажигается в глазах, когда он поднимает взгляд на Менке. Затем...
Взгляд Келлера задевает столовой нож, когда возвращается обратно к тарелке, и липкий, парализующий страх пронзает грудину.
– Где мой нож? – спрашивает он, вновь пристально взглянув на Менке. – Он же не остался лежать на мостовой?
Одна только мысль об этом вызывает у Винсента щекотное чувство, схожее с паникой, и думать о том, что сейчас, возможно, кто-то другой подобрал его, лапает своими грязными руками – совершенно невыносимо.

+1

24

«Кажется, чуть-чуть перестарался», - без особого сожаления думает Рене, глядя, как Винсент отдергивает пальцы, как будто короткое прикосновение его обожгло. Однако впредь стоит быть поосторожнее. Все-таки его гость еще не совсем оклемался. Он кидает взгляд на повязку на чужом плече. Кровь не выступила – хороший знак. Теперь главное не забыть ее вскоре поменять.

- Ты все спешишь, - ухмыляется он, откидываясь на спинку стула и наблюдая за вялым размазыванием яиц по тарелке. Его бы затошнило, если бы ситуация не было такой забавной. – Куда, позволь спросить? Может, тебя ждут незаконченные дела? Опять ускользнешь, не попрощавшись?

Он лениво, по-кошачьи потягивается, подставляясь под лучи солнца. С удивлением понимает, что совершенно бесстыдно рисуется перед этим едва знакомым ему оборванцем. Следует добавить, донельзя наглым и безбашенным оборванцем, которого он предварительно успел хорошенько избить и даже пришпилить рапирой. И вот ведь какая штука - ему это безумно нравится.

«А ты бы и не прочь его еще разок пришпилить, а?» - дает о себе знать почти позабытый глумливый голос Рене-шутника. «Второй своей рапирой».

Он негромко фыркает. Получается так, как будто в ответ на слова неожиданно всполошившегося Винсента. И дался ему этот кусок железа? Чудак. Не паниковал так даже когда валялся по уши в крови.

- Увы, увы, мой друг, - говорит он, зевнув. – Боюсь, твой нож канул в Лету. И, если уж начистоту, оно и к лучшему. Не стоит браться за оружие, если не умеешь им пользоваться.

+1

25

Слова режут больнее, чем рапира, и Винсент, выдохнув, резко поднимается. Головокружение тотчас же окутывает дурманом сознание, боль пронзает нервы, но Винсент почти не замечает ее. Его нож. Его лучший друг. Пропал. Исчез. Канул в Лету, выражаясь словами Максимилиана Менке.
«И что ты будешь делать? Пойдешь его сейчас искать? Не глупи. Час поздний. Его наверняка уже кто-то нашел и присвоил», – язвительно жалит внутренний голос. Винсент медленно опускается обратно на стул. Медленно утихает и боль, и головокружение.
Странно, но именно сейчас он готов расплакаться. В горле встает ком, глаза щипет. Но все же с трудом Келлер сдерживается. Опускает взгляд в тарелку, но кусок в горло не лезет. Поэтому, отложив вилку, Винсент берет стакан воды и пьют, чтобы скрыть, что у него подрагивают губы.
И это все – по его собственной вине. Если бы он не лез, если бы не поддался чувствам, если бы... Винсент закрывает глаза, и гримаса искренней боли искажает его лицо. В какой-то степени он предал своего единственного друга.
– Ясно, – все же отвечает он чуть севшим голосом, не открывая глаз. – Спасибо за ответ.
Сейчас он даже не обращает внимания на оскорбление. Что ж, правильно, если он оставил свое оружие там, будь он хоть трижды при смерти!.. Так ему и надо, идиоту, дураку, черт возьми! Винсент сглатывает и снова тянется к воде, все еще ругая себя. Прохладная влага немного отрезвляет, помогает взять себя в руки.

+1

26

Рене с удивлением наблюдает за слишком уж бурной реакцией на свои слова. Можно подумать, речь идет не о каком-то там ноже, а о кошельке с миллионом крейцеров, что, конечно же, не может быть правдой. Узнав о судьбе злосчастной железяки, Винсент резко вскакивает, не стесняясь собственной наготы и совершенно оправдывая титул «неваляшки». Француз уже готовится принимать меры, чтобы усадить его обратно, когда тот все-таки делает это самостоятельно. Вид у него при этом жалкий донельзя.

Рене сидит неподвижно, анализируя происходящее. Отмечает все, даже самые незначительные изменения на чужом лице. Теперь на нем совсем не осталось наглости, она слезла с него, как шелуха с перезрелого ореха. Перед ним просто усталый и замученный человек. Такого даже подтрунивать неловко. Неужели этот нож действительно так для него важен? Интересно, почему?

- Не за что, - говорит он спокойно, без издевки. Смотрит, как Винсент в очередной раз отпивает воду, как он стискивает пальцами стакан, словно намереваясь его раздавить. Не хватало еще одной истерики. К ней ни тот, ни другой просто физически не готов.

Делакруа вздыхает и медленно, чтобы не нервировать лишний раз, протягивает руку через стол, забирая у Винсента наполовину опустошенный стакан.

- Налить тебе еще воды? Или чего покрепче?

+1

27

Рука тянется к нему через стол, но Винсент не замечает этого ровно до тех пор, пока у него не забирают стакан. Впрочем, Менке явно не собирается издеваться над ним. Это видно во взгляде, в плавности движений. В тембре голоса.
– Вот без чего я действительно чувствую себя голым, – говорит Винсент медленно, – так это без ножа. Эта штука действительно много значила для меня. Что ж...
Горечь оседает на языке, но чувства постепенно утихают. Винсент отводит взгляд в сторону.
– Ничего не поделаешь. Надо будет раздобыть новый.
Он приподнимается и забирает у Менке стакан. На сей раз невзначай касается чужих пальцев.
– Не нужно, заботливый хозяин, – с вполне себе добродушной усмешкой отвечает Винсент. – Ты, кстати, почему не ешь? Не голодный?
Винс допивает оставшуюся воду и, отставив стакан, вновь принимается за еду. Выгоняет из головы мысли. «Только еще одной истерики не хватало. Держи себя в руках», – последняя, полная упрека. Разве прилично так себя вести? Омлет не такой уж плохой, если глотать сразу, почти не разжевав. Неудивительно, что он не ест. Винс усмехается про себя. Тоже ведь не умеет готовить, а кого-то судит. Что ж, за старание определенно стоит отдать Менке должное. Хм... Не одному же страдать?
Отломив кусочек, Винсент протягивает руку, поднося его ко рту аристократа.
– Ну-ка, – широко улыбаясь, говорит он. – Скажи «а».
«Больной, что ли? Он из тебя веревку совьет!»

+1

28

Рене с удовлетворением отмечает, что нехитрый трюк подействовал, и Винсент заметно успокоился. Иногда стоит показать немного доброты – пусть и ради собственной выгоды. Даже удивительно, какие чудеса способно творить ласковое обращение. Можно искалечить человека до полусмерти, а потом погладить по голове – и заслужить благодарную улыбку. Выполняя некоторые особо сложные контракты, Рене не гнушался порой прибегать к эмоциональной манипуляции. Правда, не слишком часто, потому что после такого чувствовал себя препогано. Но в данном случае он не испытывал угрызений совести. Быть может, потому что доброта была почти искренней.

- Понимаю, - кивает он в ответ на несколько туманное объяснение. – Я тоже сильно привязан к своему оружию. И, думаю, очень бы расстроился, если бы с ним что случилось. Иными словами, соболезную.

Стакан опять переходит из рук в руки, как непонятная эстафета, и Рене хмыкает, разжимая пальцы. Быстро же Винсент оправился от горя. Завидное качество.

- Напился уже твоей кровушки, - бормочет он, не без затаенного удовольствия наблюдая, как исчезает с тарелки омлет. Приятно, черт побери, когда твоя стряпня кому-то приходится по душе. Ну или, по крайней мере, когда ее не выплевывают, едва положив в рот.

Он скашивает глаза на жирно блестящий на кончике вилки кусок. В нос ударяет усиленный мигренью яично-луковый запах, заставляя его скривиться. Винсент, Винсент…  Вздумал тянуть тигра за хвост, потому что он устал и не показывает клыков? Сейчас доиграешься.

Он несильно ударяет по протянутой руке, и омлет, описав дугу, шлепается на пол. Рене смотрит в глаза Винсенту. Рене не улыбается.

- Благодарю, я не голоден. А теперь убери за собой и возвращайся в спальню. Нужно сменить повязку.

Он встает и выходит из кухни, не оглянувшись, тщательно пряча довольную ухмылку.

Отредактировано Maximilian Menke (20-03-2017 08:06:41)

+1

29

Менке явно не понравилась его выходка, но Винсент слишком упрямый, чтобы отступать. По руке ударяют, и Винс провожает взглядом кусок омлета. Не то чтобы особо жалко пропавшей еды. Послушно убирает руку, не предпринимая попыток довести аристократа до ручки.
– Ты и в постели такой приказной тон используешь? – бубнит он себе под нос, однако подчиняясь.В конце концов, из них двоих он в самом невыгодном положении. Конечно, он чувствует себя неловко. И что этот Менке шуток не понимает? Смешно же!
Винсент и сам не осознает, когда начинает улыбаться. Убрав с пола злополучный кусок (а это было непросто, потому что голова закружилась сильнее, стоило Винсу наклониться), Винс поплелся в спальню. По пути обратно, конечно, воспользовался случаем немного поглазеть по сторонам, оценить, что квартира роскошная. Хм... Может, он из тех богатеев, которые падки на всякие извращения? Эта мысль уже приходила к Винсу вчера, но сейчас будто бы заново родилась.
Кровать манит своей мягкостью, но Винсент не поддается ее очарованию и всего-навсего садится. Касается ладонью повязки, дожидаясь Менке. Вспоминает вчерашний вечер обрывками. И боль, и взгляд. Интересно посмотреть, как это будет сейчас...
– Надеюсь, ты скоро определишься с тем, что тебе от меня нужно, – скорее мысль вслух, Винсент не повышает голоса, не отрывает пальцев от повязки. А, может, ему самому что-то нужно от Менке?
В прошлый раз... Нет, потом.

+1

30

Когда через пару минут он заходит в комнату с разложенными на подносе инструментами, Винсент уже ждет его на кровати. Надо же, послушался. Рене наполовину ожидал, что тот попытается-таки выскользнуть из дома, обернувшись занавеской, а может, и без нее – с него станется.

- Молодец какой, - фыркает француз, опуская свою ношу на прикроватный столик. – Готовься. Сейчас будем тебя лечить.

В комнате совсем не душно, но он все равно расстегивает ворот рубашки и один за другим закатывает рукава. Откидывает со лба растрепанные волосы. Кровь он уже успел смыть и теперь своим видом чуть меньше напоминает мясника.

«Опять рисуешься, Делакруа? Вряд ли он оценит». Рене это понимает, но происходящее слишком его веселит, и он уже не может остановиться. Недосып вообще всегда любопытно сказывался на его поведении.

- Когда-то я мечтал быть врачом, - сообщает он притихшему Винсенту, пробно щелкая ножницами в опасной близости от его уха. – Штопать всяких полудурков вроде тебя, иголками тыкать. А за это ведь еще и деньги неплохие платят. Сплошная выгода.

Ножницы с хрустом разрезают намертво завязанный узел, и крошки бинта снежной трухой осыпаются на шелковую простыню. Почти минуту он разматывает бинт, слой за слоем, стараясь не слишком травмировать затянувшуюся коркой засохшей крови рану.

- Сейчас маленько пощипет, - предупреждает он, щедро смачивая свежий бинт спиртом и похлопывая Винсента по здоровому плечу. Он, конечно, преуменьшает – щипать будет совсем не маленько, но надо же как-то подбодрить беднягу. – Давай, глубокий вдох – и поехали.

Он прикладывает мокрый бинт к ране, крепко удерживая чужую руку.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Between the lines of fear and blame