Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Mozart: l'opera rock" » Between the lines of fear and blame


Between the lines of fear and blame

Сообщений 31 страница 45 из 45

31

Винсент не сводит взгляда с Менке, и отчего-то создается впечатление, что этот хищник приглаживает перед ним свою шерсть, чтобы в ней было больше лоска. Еще и ножницами у уха щелкает, будто играясь. Винс щурится, пытаясь понять причины такого поведения.
Нет причин бежать сейчас, да? Менке осторожен, и Винсент действительно невольно засматривается на него. Ровно до тех пор, как он не прикладывает к ране ткань.
Из горла Винса вырывается шипение, смешанное с рыком, но он быстро стискивает зубы. Ощущение, мягко говоря, не из приятных.
– Мечтал быть врачом, говоришь? – выдает Винсент, все же справившись с болью, заглядывая Менке в глаза – эти гипнотизирующие, холодные глаза хищника. – Любишь причинять другим боль и избавлять от нее? Это твой особенный... фетиш?
Наверное, раззадоривать Менке, когда у него в руках ножницы, – не лучшая идея, но Винс просто ничего не может с собой поделать. Запоздало он выдавливает усмешку, обращая слова в шутку, но глаза смотрят с неподдельным интересом. Хватка Менке сильна, и это опять наводит на мысли. Стоит ли заикаться? Или подождать?
Нет. Еще рано. Винсент отводит взгляд, вновь морщась от не очень приятных ощущений. Оглядывает богато обставленную комнату.
– Да и ты с серебряной ложкой в заднице родился. Неужели пустили бы тебя врачевать хромых и убогих? – за Винса снова говорит любопытство, пускай он и облачает это в весьма грубую форму.

+1

32

Рене улыбается в ответ на стоическое шипение. Молодец парень. Нет, какой молодец, а? Другие на его месте уже бы выли от боли и умоляли его прекратить. А Винсент терпит. Такому и секрет доверить не страшно, врагам не выдаст. Даже под пытками.

- Все мы не без грешка, - говорит он, с чего-то ударившись в философию и приподнимая чужую руку, чтобы сподручнее было заматывать. – Что ж поделаешь, если мне и впрямь это нравится?

Он делает паузу, замечая, что Винсент, несмотря на боль, как-то слишком уж пристально вглядывается ему в глаза. Неужто все-таки залюбовался?

- А ты, поди, думал меня задеть? – продолжает он, усмехнувшись. – Тогда вынужден тебя огорчить. Мне ничуть не стыдно за этот мой… фетиш.

Рене завязывает аккуратный узел, проводит ладонью по повязке, якобы разглаживая ткань. Но это не единственная причина. И, если уж быть до конца честным, отнюдь не главная. Потому что его и в самом деле притягивает боль. Притягивает не распустившийся до конца бутон смерти на чужом плече, чей отголосок все еще манит, напоминает о себе, и нестерпимо хочется прикоснуться к ее очагу. Снова почувствовать горячую пульсацию под пальцами – в том самом месте, где он вчера накладывал швы под болезненные стоны и тяжелое дыхание.

Медленно выдыхая, Рене скользит кончиками пальцев по забинтованной ране, по памяти очерчивая ее неровные края. Наверное, глаза у него сейчас совсем стеклянные. Ну и пусть. Винсент и так уже все понял, как бы ни пытался обернуть свою догадку шутливой мишурой. А Рене, как он и сказал, не стыдно. Ничуть.

- Я не привык спрашивать разрешения, - отстраненно говорит он, не отрывая глаз от белой ткани под пальцами. Он думает о том, сдержит ли Винсент крик, если он сейчас чуть-чуть надавит на рану пальцами. Совсем немного, большого вреда от этого не будет. Зато можно будет проверить, как высоко расположен его болевой порог. В будущем пригодится. – В этом мы с тобой похожи. Ведь так?

+1

33

Менке не разрывает прикосновения даже тогда, когда с перевязкой покончено, и это Винсента странным образом напрягает. Странно – потому что он не испытывает страха. Странно – потому что испытывает что-то другое, очень близкое, но диаметрально противоположное.
Сейчас Максимилиан похож скорее на наркомана, добравшегося до дозы. Такой взгляд, это дыхание, вроде бы спокойное, но глубокое, как во сне. Голос, звучащий будто сквозь толщу воды. И, кажется, Винсента тоже немного накрывает, потому что в следующую секунду, поймав чужую руку, он прикладывает ее к груди. Туда, где виден бледный шрам их прошлой встречи.
– Я хочу, чтобы ты научил меня быть сильнее, – говорит он наконец. – В прошлый раз... ты обещал.
Голос разума говорит бежать, бежать без оглядки от этого ненормального, но что-то придавливает к полу, не позволяя этого сделать. Какая-то цепь, кандалы, быть может. «Если я стану сильнее, – думает Винс, – больше никто не сможет продырявить мне плечо». А затем, исправившись, добавляет, думая об Анне: «И сердце тоже».
Винсент отпускает чужую руку, чуть откидывается, опираясь на здоровую руку. Так легче.
– Или, быть может, я просто буду действовать тебе на нервы, пока ты не согласишься, – говорит он почти устало. – Так что тебе лучше согласиться. Да и тебе, кажется, от меня что-то нужно было. Что бы это ни было.
Он отводит взгляд. Хорошая ли это идея? Вопреки словам, кажется, он уйдет без пререканий, если Менке скажет нет. У него не хватает сил, чтобы отстаивать свою позицию, но сердце бьется, изводясь надеждой. Черт.

+1

34

Прикосновение к руке выдергивает его из транса, и Рене удивленно моргает, когда Винсент, словно поддавшись тому же порыву, что и он, укладывает его жаждущую боли ладонь себе на грудь. Этот шрам поменьше и не обладает той же красотой смерти, как рана на плече, но он тоже особенный. Это знак, отметина их первой встречи. Как закладка на нужной странице книги – чтобы не забыть, где остановился в прошлый раз.

Он зачарованно разглядывает лицо напротив. Красивое, полное спокойной решимости. И только в глубине глаз скрывается что-то похожее на страх, но для того, чтобы ухватить эмоцию за скользкий хвост, придется задержать дыхание и нырнуть, а делать этого сейчас Рене не хочет. А хочет он дышать с Винсентом одним воздухом, делить вдохи и выдохи пополам, укрепляя внезапно накрывшее их взаимопонимание. В этот момент они похожи, почти как братья. Не внешне, конечно, а внутренне. Один взгляд, невидимой нитью соединивший зрачки, одно дыхание, и сердца тоже выбивают один и тот же ритм.

- Научить? – Делакруа улыбается, не отнимая руки даже когда Винсент утомленно откидывается назад. Он придвигается ближе, плавно, как волна, набегающая на берег. Учитывая то, что австриец все еще без одежды, поза получается очень двусмысленной, но секс – последнее, о чем Рене сейчас думает.

Винсент все-таки отводит взгляд, и тогда он тянется свободной рукой и его пальцы жадно обхватывают чужой подбородок. Сейчас они должны смотреть друг другу в глаза. По-другому нельзя.

Перед тем, как задать вопрос, Рене какое-то время молчит, испытующе вглядываясь в зеркала чужой души.

- И за это ты готов дать мне все, что я попрошу?

+1

35

Есть что-то во всем этом странно эротическое. В том, как Менке наклоняется к нему, присутствует определенная двусмысленность. И в то же время – никакой двусмысленности. Голова разрывается от противоречий, но Винс не может позволить себе даже взгляда в сторону: властные пальцы держат его за подбородок, и не остается ничего, кроме как тонуть в холодной бездне напротив, захлебываться ощущением собственной беспомощности. Так ли чувствует себя щенок, нос к носу столкнувшийся с матерым волком?
– Если это сделает меня сильнее – да, – соглашается Винсент, смутно чувствуя, что этими словами только что обрек себя на что-то. Будто бы подписал пакт с Дьяволом.
Он чувствует исходящее от чужого тела тепло, и разве это не отголоски жара Преисподней? Он видит блеск в чужих глазах, разве так не блестят наконечники копий и трезубцев?
Он выдыхает, чувствуя странное единение с этим демоном, чувствует, что волны чего-то могущественного уносят его куда-то, смывая, как шелуху, ошметки прошлого. Винсент чуть выпрямляется, оказывается еще ближе, так близко, что чувствует дыхание на своей коже. Эта близость побуждает его говорить тише, понижая голос почти до шепота.
– В конце концов, у меня все равно ничего не осталось.

+1

36

В окружившей их тишине Делакруа смотрит на Винсента и думает, что был прав, чертовски прав, когда не убил его в подворотне. Что бы не остановило тогда его руку, сейчас Рене готов вознести этому загадочному нечто молитву. Иначе бы он никогда не увидел бесценного отчаяния в чужих глазах, готовности прыгнуть в бездну, откуда и чьими глазами сейчас смотрел он сам. Он понимает, что больше не один. Прошлой ночью что-то изменилось, когда ушла Смерть, впервые отступила, послушав его. Она отдалилась, стала казаться иллюзорной и ненастоящей. Настоящее было перед ним – прямо здесь и прямо сейчас. Настоящее было жизнью, прекрасным, опьяняющим жаром и движением, вперед-назад, взлетом и падением. Через Винсента к нему впервые постучалась настоящая жизнь. И да, да, он чувствует ее под пальцами, которым так комфортно на чужой коже, как будто она его собственная. Он не может сказать сейчас, где кончается Винсент и где начинается он сам. Вокруг них искрит электричество, сладкое напряжение пульсирует теплым облаком. А между ними запах спирта, пота, пропитавшего его рубашку, омлета и совсем немного – крови. Так ли она пахнет, жизнь?

- Сделает сильнее или убьет, Винсент, - шепчет Делакруа, с готовностью принимая правила игры. Громкие слова тут ни к чему. Он выпускает чужой подбородок, и пальцы продолжают свой путь вверх по смуглой щеке и останавливаются только когда кончик безымянного задевает ресницы. – Весь секрет в том, чтобы не бояться смерти. Не бояться боли. А ты ведь боишься…

Винсент придвигается ближе, и он замолкает, потому что чувствует дыхание почти что у себя на губах. Винсент говорит, что у него ничего не осталось, и в этой безысходной фразе Рене слышит приглашение. Ворваться внутрь и заполнить эту пустоту, вложить в нее что-то новое – быть может, частичку себя самого? Он сверлит Винсента потяжелевшим взглядом, чувствует, как внутри все становится тонким и острым, как стержень, как лезвие ножа – такое бывает с ним перед смертельным броском, за которым следует обязательная агония, а потом усталое облегчение от хорошо выполненной работы.

- Хорошо, - все так же шепотом говорит он, и пальцы его второй руки находят повязку, пока глаза удерживают чужой взгляд. – Давай посмотрим, выйдет ли из тебя толк.

Он складывает вместе указательный и средний пальцы и медленно надавливает на забинтованное плечо – туда, откуда еще совсем недавно хлестала кровь. Туда, где закрылась дверь в небытие. Сейчас он стучит в нее. Стучит негромко и ненастойчиво, без надежды застать хозяйку дома. Его куда больше интересует, заскрипят ли дверные петли.

+1

37

Поехавший. Совершенно сумасшедший, этот человек напротив него. Разумнее всего было бы сейчас, конечно, броситься прочь, обернувшись простыней – или вообще без нее. Рвануть, пока еще есть силы убежать.
Но Винсент не может. Странным образом это безумие, или, скорее, здравомыслие на грани безумия, заражает и его. Сейчас у них как будто бы на двоих одни мысли. Одни слова, одно тело. Вот, оно сопрягается там, где его касается рука. Но в этом единении все еще остается кое-что от Винса. Страх перед болью. Страх перед смертью. Адреналин, бегущий по крови, когда пальцы задевают ресницы. Адреналин, ударяющий в голову, когда рука замирает на повязке – лишь на короткий миг, перед тем как ужалить болью.
Нет, вчера было больнее, но боль остается болью, независимо от ее степени. Он стискивает зубы, тихо простонав, но не смеет оторвать взгляда от холодных, поблескивающих металлом глаз Менке. Вцепляется здоровой рукой в его запястье, но не предпринимает никаких попыток отстраниться или вырваться. Затем – наклоняется еще ближе, лишь напряжением теперь выдавая боль.
– Я довольно выносливый, – говорит он, и пальцы его поднимаются выше, к ладони Менке, накрывают ее. – И быстро учусь. Хочешь надавить сильнее? Давай. Я не боюсь.
Он, конечно, боится, но заталкивает страх в темные углы сознания. Не дает этому волку костей, кидается в омут чужих глаз и чужого безумия, даже не заглотнув воздуха. Испарина выступает на лбу, а Менке становится еще больше похожим на мясника, несмотря на то, что кровь с лица он уже стер.

+1

38

Поразительно, но Винсент все-таки не кричит. Рене с нездоровой жадностью вглядывается в искаженное болью лицо, не желая упустить ни малейшей детали, но ему хватает ума при этом не улыбаться. Конечно, он же не какой-нибудь извращенец. Все, что он делает -  чисто в рамках допустимого. Если хотите, профессиональная необходимость. Должен же он знать, из какого теста слеплен его потенциальный ученик.

Так он говорит себе, когда по давящим на повязку пальцам проходит вибрация чужого напряжения, и в горле становится влажно и тесно, отчего дыхание вырывается с едва слышным хрипом, а возбуждение – полноценное сексуальное возбуждение - отзывается приятным тянущим жаром внизу живота.

«Ну вот, пожалуйста. Опять у тебя встал. А еще говоришь, что не садист»

Винсент прикасается к нему, но не отталкивает, не просит прекратить. Напротив, предлагает надавить сильнее, и тогда Рене с огромным трудом подавляет внезапное желание повалить его на кровать, сорвать тщательно наложенную повязку и отыметь прямо в незажившую рану. Сорвать швы, до упора погрузить пальцы в горячую пульсирующую воронку боли. Послушать, как он тогда запоет.

- Неправда, - вместо этого говорит Рене. Спокойно, не осуждая, а просто озвучивая очевидное. – Ты боишься.

Он с легкостью высвобождает руку из захвата, отодвигается, оставляя страдальца и его рану в покое. Отводит взгляд, вытягивая из кармана платок и, с присущей ему педантичностью, протирает чистые в общем-то пальцы.

- Но ты очень хорошо это скрываешь, - добавляет Делакруа, складывая платок обратно. – Полезное качество. Как говорится, «подражай, пока не получится».

Он окидывает Винсента нарочито задумчивым взглядом. Коротко кивает.

- Отдыхай. Начнем, как поправишься.

+1

39

Что-то странное читается во взгляде Менке. Что-то, что расходится с его словами. Он тоже умеет хорошо скрывать свои чувства, когда захочет, конечно, он это умеет. Что же это такое знакомое на глубине зрачков? Что-то уже ранее виденное, но аристократ отстраняется прежде, чем Винс успевает понять, что это.
– Если очень долго лгать себе, понемногу становится очень трудно отличить ложь от правды, – хмыкает Винсент, не отрицая своего притворства, но и не соглашаясь прямо. Взгляд его соскальзывает с чужого лица на пальцы, которые так тщательно вытирают платком. Затем – ниже, на штаны, и Винсент замечает то, что замечать совсем не хотел.
Максимилиан Менке возбудился. И нет, речь не о моральном, эмоциональном возбуждении. Нет, речь о вполне физическом.
Винсент быстро отводит взгляд и прячет за ладонью совсем уж неуместную улыбку. Ничего не может с собой поделать. «Дурак. Тебе бы стоило испугаться. Ему ведь хочется твоей боли», – шепчет внутренний голос, но он едва слышен за ускоренным биением сердца.
– Ладно, – говорит Винс, глядя в сторону. Так вот, что это было за чувство? Конечно, он видел это выражение в глазах в борделях и не только в них, но, тем не менее, это было каким-то другим.
«Как ни пытаешься сдержаться, против природы все равно не попрешь, и твое собственное тело – твой злейший враг», – внезапно приходит философская мысль, но Винс отмахивается от нее, притягивая к себе одеяло. Усталость, отступившая на утро, вновь дает о себе знать, тянет в сон, как камень на дно реки.
Интересно, если он произнесет какую-нибудь колкость, Рене убьет его на месте или слегка подождет?
Винсент не ограничивается насмешливым взглядом.
– Тебе тоже стоит отдохнуть, – говорит он, чуть снизив голос. Конечно, не кокетничает.

+1

40

«Проклятье»

Рене понимает, что самым позорным образом потерял контроль. Еще секунда, и он бы сорвался, как неопытный мальчишка, как самый настоящий дилетант. Надо отдохнуть. Немедленно, потому что творится с ним что-то совсем неладное. Неужели мгновение назад он действительно готов был податься этому безумному кровожадному порыву? Растерзать спасенного им на части из-за детской провокации? Зачем?

У него нет ответа. Обнаженная плоть скрывается под одеялом, и его немного отпускает. Он встает резким пружинистым движением, и стоя обеими ногами на полу снова обретает утраченную было власть над собой. Вот так, хорошо. Не стоит позволять чувствам брать верх. Не стоит позволять этому оборванцу так себя провоцировать. Он еще получит свое, в этом нет никаких сомнений. Если Винсент действительно хочет чему-то у него научиться, то прежде всего ему придется признать его авторитет, подчиниться. При мысли об этом на лицо возвращается снисходительная улыбка. Вряд ли наглому австрийцу это понравится. Что ж, тем лучше.

- Значит, самообман для тебя в порядке вещей? – усмехается Рене, машинально поправляя мятый ворот рубашки. – Это многое объясняет. К примеру, твои суицидальные порывы. Считаешь себя сильнее, чем ты есть, да? Вот ты и обжегся, друг. Нет, ложь – не есть хорошо. Придется тебе научиться говорить правду.

Делакруа отходит к притаившемуся в углу комоду и извлекает из него пыльный за ненужностью моток бечевки. Чихает, когда в воздухе зависает облачко пыли.

- Ох, прошу прощения.

Он неспешно приближается к кровати, на ходу распуская моток, чей змеевидный хвост уже касается пола. Кидает на Винсента условно извиняющийся взгляд.

- Ты понимаешь, конечно, что мне придется тебя связать. Не хотелось бы, чтобы ты разгуливал по квартире без моего ведома. Тебе еще предстоит заслужить мое доверие.

Он наклоняется ближе, нависая над лежащим в кровати человеком.

- Протяни руки. И давай без глупостей.

+1

41

Винсент не ожидает улыбки, но именно она и появляется на губах Максимилиана Менке. Снисходительная улыбка сильнейшего, предназначенная слабому и беспомощному.
– Я умею оценить свои собственные силы, – говорит Винсент, провожая аристократа настороженным взглядом. – И с самообманом нужно быть избирательным.
Опасения оправдываются. Максимилиан Менке достает из комода бечевку, и Винс не может оторвать взгляда от пыльной дохлой змеи. А зря. Надо бы бежать.
Лишь когда Менке приближается, Винсент вновь смотрит ему в глаза. Рук, конечно, не протягивает.
– Каким образом привязь сделает меня сильнее? – хмыкает он, садясь на кровати, предусмотрительно пряча руки за спину. – Если хочешь себе ручного песика, тогда, боюсь, у нас ничего не выйдет.
Враждебно взглянув на веревку, Винсент продолжает, не выдавая волнения:
– Кроме того, тебе придется отвязывать меня постоянно. А если мне захочется в туалет? Не думаю, что ты бы хотел стирать простыни, – усмешка получается немного нервной. – Да и мне нужно на работе хотя бы показаться.
Он отводит взгляд. Всего на секунду.
– Чего ты боишься? Что я что-нибудь сломаю или украду? – спрашивает он, чуть нахмурившись. Скалится. – Я умею быть хорошим мальчиком. Но связывать себя не дам. Может, я тебе тоже не доверяю? Мало ли что ты сделаешь...
Винс хочет добавить еще кое-что не совсем приличное, но вовремя прикусывает язык, пытаясь включить все свое природное обаяние.
– Так что да, отложи на потом свои ролевые игры. Я буду паинькой, – нарочито небрежно бросает Винс.

+1

42

- Не доверяешь мне? – повторяет Рене с колючим, как его утренняя щетина, весельем. – Не доверяешь? После всего, что я для тебя сделал?

Он качает головой, изображая негодование и, разумеется, не выпуская веревки из рук. Он видит, как Винсент на нее смотрит – с затаенным страхом, как на змею, которая может его укусить, но при этом все еще умудряется довольно успешно корчить из себя равнодушного. Рене неимоверно забавляет этот театр одного актера. Особенно учитывая, что весь спектакль разыгрывается для него одного, да еще и с таким старанием.

- Благодарность явно не самая сильная твоя сильная черта, - выносит он свой нехитрый вердикт, усаживаясь на край кровати и лениво пропуская кольца бечевки сквозь пальцы. – Но не суть.

Он поднимает остывший взгляд на Винсента.

- Неужели ты еще не понял? Не тебе диктовать мне условия. Если мне вздумается, я просто возьму и свяжу тебя. Захочу – и удавлю этой самой веревкой, предварительно хорошенько трахнув, и ты не сможешь сделать ровно ничего, чтобы мне помешать.

Рене придвигается ближе, касается ворсистым концом чужой щеки, предлагая Винсенту в полной мере прочувствовать угрозу. Предлагая хотя бы косвенно поучаствовать в пока не свершившемся, но вполне возможном варианте развития событий.

- Однако ты прав, - говорит он, медленно убирая руку, словно бы в последний момент передумав.  – Отстирывать простыни мне бы не хотелось. Поэтому я поверю тебе на слово. Поверю, что ты будешь… паинькой.

Делакруа встает и подчеркнуто заботливым движением подтыкает одеяло.

- Кстати, насчет работы в твоем состоянии я бы не беспокоился. Меня вообще удивляет, что она у тебя есть.

+1

43

Хищник усаживается на край кровати, и Винсент чувствует, как, несмотря на спокойствие в движениях и словах, Менке звенит, как сталь, голодная до крови. Да, странно употреблять такие описания по отношению к человеку, но именно оружие он сейчас напоминает Винсенту сильнее всего. И вот опять эта перемена, как тогда в подворотне, когда улыбка принесла за собой боль и нехватку воздуха. Как вчера, когда с той же улыбкой Менке вгонял в его плечо свою рапиру. Сейчас же его атакуют словами. Образами. Идеями.
Прикосновение бечевки к щеке заставляет Винсента вздрогнуть и замереть. А ведь действительно. Что он сможет сделать? Сейчас он полностью в распоряжении Максимилиана Менке. Бежать, бежать, скорее бежать.
Рука отстраняется, и Винс отводит взгляд, прикусывает губу, устыдившись своей реакции. Испугался, как маленький котенок. Даже ничего ответить не смог. Но - самое главное - почувствовал липкое, горячее возбуждение от этих слов, от этого взгляда, от этой силы и опасности.
Винсент смотрит на складки одеяла, а затем поднимает колючий взгляд на Максимилиана Менке. Ловит его за руку и кусает ребро ладони, совсем как в прошлый раз. Не сильно, но ощутимо, задев языком солоноватую кожу. Затем разжимает зубы, обдав дыханием кожу, но руку отпускает не сразу.
- Мне кажется, мы поладим, - говорит он с усмешкой, в которой нет никакого веселья.

+1

44

Страх, на мгновение промелькнувший на чужом лице, кружит голову сильнее опиума. Страх – это внезапная дрожь и отсутствие движения. Это паралич голосовых связок и расширенные зрачки. Это вдох без возможности выдохнуть. Страх очень идет Винсенту. Делакруа хочет посоветовать ему носить его почаще, потому что, вот так вот замирая и дрожа под его прикосновением, он становится почти неотразимым. Достойным любования, это точно.

Все еще завороженный этим зрелищем, он не успевает вовремя отдернуть руку, и на коже отпечатывается кусачее полукружье зубов. Рене смеется от неожиданности и столь же внезапного ощущения дежавю.

- Совсем сдурел, да?

Недолго думая, он отвешивает наглецу хлесткий, но не особо сильный удар по щеке и выдергивает руку из цепких, несмотря на плачевное состояние организма, пальцев. 

- Прекрасно, - говорит он, все еще посмеиваясь. – Не хватало еще заразиться от тебя неизлечимым кретинизмом.

Место укуса горит. Делакруа разглядывает его с тупым удивлением. Снова достает измятый платок и не без легкой брезгливости стирает остатки слюны с покрасневшей кожи.

- Сейчас был бы идеальный момент привести угрозу в исполнение, - говорит он невзначай, кивая на валяющийся у ног моток бечевки. – Но мне кажется, с тобой приключилась горячка. Так что советую просто заткнуться и заснуть уже, наконец.

Он оборачивается в дверях, кидая на Винсента последний предупреждающий взгляд.

- Будь паинькой, хорошо?

Рене захлопывает за собой дверь - чуть сильнее, чем нужно, прислоняется к ней спиной и уже сам кусает себя за руку, пытаясь унять рвущийся наружу смех. Вчерашнее предчувствие не обмануло: его и впрямь ожидает что-то интересное. А с Винсентом они поладят. Еще как поладят.

+1

45

Пощечина делает свое дело. Отрезвляет, прогоняет совсем неуместное и неправильное чувство. Винсент морщится, но больше, конечно, не от боли. Место удара горит. Что ж, возможно, они квиты. Все же Винс его укусил... Хотя, чтобы им поквитаться, ему бы еще не помешало продырявить Менке плечо.
Если бы Менке действительно злился, что ж, Винс не сомневается, что удар получился бы сильнее. Что и угроза была бы «приведена в исполнение». Но нет, аристократ лишь вытирает руки платком и советует заткнуться и спать. А после уходит, и Винс выдыхает чуть ли не с облегчением, когда захлопывается дверь.
– Псих, – бубнит он себе под нос и внезапно осознает, что не знает, кому предназначено это оскорбление – ему или Менке. Менке – псих, потому что помешан на боли, потому что странный, жестокий черт. А Винс... Винс – потому что не убежал сразу. Потому что дерзил и нарывался, зная, чем это может закончиться. Псих, потому что вчера... Нет, лучше не вспоминать.
Поднявшись, Келлер подходит к двери и припадает к ней ухом и все еще горящей от удара щекой. Глупая надежда, что ему удастся услышать чужие мысли, растворяется в тишине по ту сторону деревянной перегородки. От двери – к окну.
Странно, но Винсента не посещают мысли о побеге, даже когда он смотрит на улицу. Плечо отзывается ноющей болью, и Винс закрывает глаза, позволяя головокружению качать его, как колыбели.
Будет что-то таким, как прежде? Или вчера он умер и заново родился, попал в Чистилище? «Брось, ты же никогда не был религиозным», – усмехается внутренний голос. Убаюканный головокружением, Винсент возвращается к кровати, поднимает с пола бечевку и ложится, скручивая и раскручивая ее здоровой рукой. Примеряя к запястью. Наконец, когда ему надоедает, он просто кладет ее под кровать, подальше от глаз, накрывается одеялом и поддается усталости.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Mozart: l'opera rock" » Between the lines of fear and blame