Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » What a wicked thing to do to let me dream of you...


What a wicked thing to do to let me dream of you...

Сообщений 1 страница 30 из 75

1

Название эпизода: What a wicked thing to do to let me dream of you... | Что за злую шутку ты сыграла, позволив мне мечтать о тебе
Место и время действия: лето 1890 года, деревенька близ замка Шлосс
Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish
Синопсис: Несмотря на состоявшийся визит прекрасной вампирессы, несмотря на немалый испуг, вкупе с физическим страданием, что Генри испытал, он отнюдь не спешит бежать из проклятого места, но отважно решает остаться и разобравшись в ситуации, как то обуздать Элоизу...
Ведь испытанное им наслаждение пересилило все перенесенные страдания.
http://sd.uploads.ru/t/4KA2z.png

Отредактировано Henry Cavendish (16-01-2017 19:20:14)

0

2

Солнечный луч медленно скользил по полу, следуя за встающим солнцем. Он украдкой пробрался в комнату, минуя распахнутые занавеси, проник через открытые окна и теперь, как маленький игривый котенок исследовал пространство. Деревянный пол, выцветший, видавший виды, но на удивление чистый и явно выбитый недавно половик, золотая цепочка змеящаяся по полу, белая шелковая ткань, крепкая рука с короткими волосками на тыльной стороне ладони, явно мужская, лицо…
Лицо мужчины хранило отпечаток расслабленного, томного блаженства, выдавая то, что снились ему сны далеко не целомудренные. Судя по тому, что из уголка его губ, которые даже во сне улыбались, стекла тонкая ниточка слюны, а веки были сомкнуты скорее в блаженном прищуре, нежели под свинцовой тяжестью сна, мужчина все еще витал, где то в своих грезах, сплетаясь с нежными девичьими телами. Вот только некоторая бледность, смотрящаяся несколько странно на таком живом, полном энергии и силы, волевом лице выдавало то, что у мужчины была бурная ночь, иначе, как еще можно было объяснить, что он покоился на полу, устроившись удобно на боку, поджав одну ногу под себя и подложив под голову руку?
Но солнечный луч, этакий шалун, кажется, вовсе не собирался щадить чувства несчастного и дерзко прыгнул ему на лицо, упираясь своим концом прямо в сомкнутые глаза.  На что Генри, а это был именно он, сдавленно застонав, неловко пошевелился и наконец-то нехотя распахнул свои очи.
- О Бог мой… Сколько же я выпил вчера? - Выдавил он первое, что пришло на ум, ибо объяснить свое скверное состояние чем либо иным, помимо обильных возлияний он был не в состоянии. Голова его была ватной, словно туго набитый мокрой шерстью тюк, и мыслей в ней ворочались соответственно. Во всем теле ощущалась предательская слабость, складывавшая впечатление, что мало того, что он много выпил, так еще и подхватил лихорадку, тем более, что всего его бросало то в жар, то в холод. Да к тому же и лежание на полу оставило не слишком приятные последствия после себя, в виде ломоты в теле, особенно тех мест, что соприкасались с твердой поверхностью.
Неловко пошевелившись, Генри таки сумел приподняться и, опираясь одной рукой о пол, пошатываясь всем телом, словно аэростат в штормовую погоду, он добрался до кровати, что бы перевалиться через ее край, умащиваясь поудобнее и издавая стон блаженства.
Шея все еще саднила. Саднила так сильно, словно мужчина где то ли поранил ее, может быть натер сильно или же порезал. Но судя по щетине на щеках, перед сном он не брился… Его длинные пальцы скользнули ниже, на шею, на то место, что отзывались ноющей болью во всем теле и тщательно ощупав кожу он не нашел ничего! Никаких ранок, никаких шероховатостей, ничего.
Но сил вставать, что бы взять зеркало и осмотреть себя, как следует, не было, как не было на то и желания. А потому оставалось лишь попытаться вспомнить, что же произошло…
Женщина, запах орхидей, жалящий поцелуй, страсть… Чувственные образы хлынули в его разум, когда он начал вспоминать. Но все это было настолько бредовым, что не укладывалось в голове, отзываясь в ней лишь болью, наталкивая его на мысль о помешательстве, или же о сне.
- Ах да! Ну, конечно же, мне все это приснилось. Опять сны… - Воскликнул он и сам поразился тому, насколько же слабо звучал его голос. – Опять Элоиза приходила к тебе, только уже сюда, а не на бал…
И, казалось бы такое простое, такое логичное объяснение, со всех сторон гладкое, со всех сторон подходящее было разрушено, когда его блуждавший по комнате взгляд упал на золотую цепочку с распятием, что лежала на полу, невинно сверкая, словно издеваясь над ним, бросая вызов его здравомыслию.
В последней попытке доказать что то, он вскинул руку к своей шеи, надеясь, что его то распятье на месте, а там на полу лежит чье то другое, может быть его слуги, но… На шее не было ничего, а значит…
- Нет, бред какой то…- Но стягивающее ощущение в низу его живота, намекало, что и завершающая часть то ли сна, то ли яви была реальна… И к своему ужасу, Генри внезапно понял, что всем своим сердцем желает, что бы произошедшее оказалось правдой, чем бы оно ни было. В извинение его наивной бесстрашности можно сказать лишь то, что осознание масштабов произошедшего не уложилось в его голове и его трезвый, рациональный разум, не допускавший никаких проявлений сверхъестественного, попросту отсекал даже малейшие мысли о том, малейшие сравнения и знания, что случайным образом были подчерпнуты из книг. Генри в данную минуту даже не пришло в голову провести параллель со своим усопшим слугой, а ведь симптомы были так похожи. Слабость, лихорадка, и главное ночное видение. Но разве мужчина мог подумать о том, что к нему приходила та же женщина, что выцедила его несчастного камердинера, каплю за каплей?
Перебарывая слабость, он устроился на кровати поудобнее, приводя свое тело в вертикальное положение и неприятно удивляясь тому головокружению, что навалилось на него тут же. Но будучи мужчиной крайне упрямым, не терпевшим собственной слабости, собрав остатки своих сил в кулак, англичанин дотянулся до портсигара, что лежал на прикроватном столике и выудив сигарету раскурил ее, вновь предавшись размышлениям. Его блуждающий взгляд теперь уже зацепился за распахнутое настежь окно. Брови его изогнулись, и он сам себе кивнул, словно приходя к какому то умозаключению.
- Похоже, меня просто продуло за ночь. Вот дьявол…- Крепко затянувшись и выпустив клуб густого дыма пробормотал Генри себе под нос, вновь ощущая ту странную слабость, что сковывала его члены, наливая его кости свинцом.
-Жаак! Жаак! Иди сюда!-Крикнул он наконец своего камердинера, решив расспросить его о событиях прошлой ночи.
Когда вертлявый молодой француз явился перед своим господином, склоняясь угодливо перед ним, ибо не обладая ни малой толикой вышколенности настоящего английского слуги, он старался брать напором и услужливой подобострастностью, что порою раздражало Генри, а порой и веселило.
- Я вчера кажется много пил? И почему ты не закрыл окна? – В своей сдержанной манере обратился Кавендиш к своему слуге.

+1

3

Что отличает обычного слугу от слуги высшей марки? Конечно же, предусмотрительность, услужливость, умение предугадывать желания господина заранее почти - что на уровне экстрасенсорики. По крайней мере в этом был глубоко убежден Жак, которого буквально пинком вышвырнули из академии за те грешки, о которых в обществе приличном предпочитали умалчивать, но репутация которого совершенно не волновала его неожиданного работодателя. И молодой мужчина просто из кожи вон лез, дабы попытаться исправиться и не потерять свой единственный источник дохода, поскольку батюшка его, пусть черти его черную душу извечно мучают, промотал все состояние в карты. Именно пристрастие к азартным играм, в которых Жак являлся виртуозным шулером, было тем единственным, что унаследовал он от своего родителя.
Сейчас, заслышав голос своего господина, Жак, как ужаленный подскочил на стуле, на котором и сморил его сон, поспешив со всех ног на зов. К слову, ночка выдалась та еще! Подобной жути он не испытывал, казалось, с самого детства, когда монстры под кроватью еще казались чем то реальным. Его, такой бесстрастный, обладающий стальной выдержкой работодатель оказался со странностями, а ведь на первый взгляд совершенно нормальный человек! Не тут то было! Всю ночь он шатался по комнате, шелестел какими то тряпками и громко беседовал, только подумать, сам с собой, воображая себе какую то женщину! То, что в комнате помимо него никого не было, было так же верно, как наступление вслед за ночью утра, Жак сам все проверил, пару раз заглянув в замочную скважину и со всей внимательностью прислушиваясь. В итоге его сморил сон, заслуженный и спокойный, а вот теперь предстояло бежать и выполнять свои обязанности, будто за ночь лорд Генри не накуражился! Все же правильно говорила матушка, что все англичане сплошь с причудами!
- Бегу, сэр Кавендиш, бегу!
На ходу вскричал Жак, спешно совладав с дверным засовом, который, от греха подальше, задвинул на ночь.
Взору же Генри предстала ставшая уже привычной физиономия слуги, расплывшаяся на ходу в фальшивой, подобно оскалу гиены, улыбке. Она была столь прочно приклеена к его лицу, что, даже, по своей привычной неуклюжести, запнувшись о брошенный на полу ночной колпак, он умудрился ее удержать, лишь невнятно прошипев сквозь зубы проклятие на французском. И вот теперь, прижимая эту, подобранную с пола, деталь ночного облачения ученого, камердинер склонился в глубоком поклоне.
- Окна, сэр? Но ведь ночь выдалась душной, и в этом, уверяю вас, сэр, не было никакой необходимости!
Спешно, скороговоркой затараторил молодой человек, с удивлением подмечая необычную бледность лежащего в постели мужчины. Довольно странно было видеть всегда опрятного, строгого англичанина в таком разбитом виде. Быстро разогнувшись, Жак принялся тщательно отряхивать измазанный пылью колпак, тут же засуетившись вокруг, словно заботливая наседка над птенцом.
- Вы выглядите…усталым, сэр! Может, принести вам воды? Вдруг у вас жар? Ах, вы снова пренебрегали колпаком, не стоит так халатно относиться к своему здоровью! Может, аккуратненько наденем его на вашу головушку!
Не имея никакого опыта за плечами в этой области, Жак не всегда понимал, что говорит лишнее. Вот и теперь, решительно сжав в руках колпак, он спешно семенил к хозяину, решившись угодить ему и самолично облачить. Вот только входило ли в обязанности камердинера одевать ночной колпак? Или же нужно было остановится лишь на привычных уже деталях гардероба? Жак этого не знал, но на всякий случай решил перестраховаться.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-12-2016 12:06:18)

+1

4

Жак разумеется не мог сравниться по расторопности с Джоном, которого Генри не хватало до сих пор… Да разве в силу кому то справиться с английским слугой? Недаром они славились по всему миру, и считалось особым шиком иметь именно английских вышколенных прислужников. Но и назвать его полной бездарностью было нельзя. Было в нем, что то обаятельное, что то, что, несмотря на некоторую неуклюжесть и порой излишнюю болтливость подкупало в нем и располагало.
Вот и сейчас, по сути, ведя себя очень глупо, даже раздражающе, настоящей злости у английского аристократа он не вызывал. А потому Генри просто лениво отмахнулся от его попыток надеть на его голову дурацкий колпак, предложив ему надеть его на себя. Хотя на языке вертелось куда более крепкие словца, но даже в таком плачевном состоянии Кавендиш все равно оставался настоящим джентльменом.
- Усталым…- В своей обычной, ироничной манере передразнил слугу лорд, после чего глубоко затянулся сигаретой, словно стремясь найти в ее ароматном дыму успокоение для себя, а так же избавление от хворестей да горестей. Но, разумеется тщетно искал он в дымящемся табаке хоть что то, помимо вкуса и вреда.
-Да я чувствуя себя так, словно не спал всю ночь, а… а… в поле работал!-Наконец нашелся он, прищелкнув пальцами, ибо по началу мужчина даже растерялся, столкнувшись с проблемой того, что не может подобрать подходящего сравнения, ибо физическим тяжелым трудом, ему разумеется заниматься не приходилось.
-Вода да, вода была бы весьма кстати… - Так же поспешил одобрить он следующее предложение слуги, ибо внезапно ощутил сухость в горле такой силы, словно он спал в пустыне Сахара, не меньше. Казалось, что вместо гортани у него был раскаленный наждак…
-А так же неси завтрак! Я чертовски голоден, мой друг! Неси все, что найдешь и мяса, давай побольше мяса… - Вместе с жаждой пришел и голод такой силы, что сводило скулы, а желудок казалось бы готов сожрать самого себя.
-Так что там с вином? Много ли я выпил, ты так и не ответил.-Бросил в спину убегающему камердинеру Генри, вновь откидываясь обратно на подушки, ибо краткий миг активности миновал и на него вновь накатила слабость, сопровождавшаяся жаром, что охватил его конечности. Жаром такой силы, что начинало казаться, что пол под ним был посыпан углями…
Разумеется, что за этим физическими неприятностями, мужчина и думать позабыл о том странном сне, полно сне ли, что пригрезился ему этой ночью. Женщина… Тело… Прелестные губы… Мимолетные образы вспышками возникали в его сознании и тут же гасли, заставляя мужчину дергаться всем телом, словно кто-то невидимый бил по его щекам.
Элоиза…
Вновь имя итальянки пришло ему на ум, в очередной раз утверждая в мысли, что именно мечты о ней стали виновниками его плохого сна. Но настолько ли он был убежден в том, что все произошедшее было сном? Невольно взгляд его вернулся к золотой цепочке с крестиком, что лежала на полу… Кажется это она требовала, что бы он снял все украшения с себя? Неужто он страдает лунатизмом и сумел проделать все это не просыпаясь? Тогда становилось понятным и то, почему же он проснулся лежа на полу, а не у себя в кровати…

+1

5

Чувства же камердинера, после столь странной, если не сказать – пугающей, ночи находились в таком сумбуре, таком смятении, что заслышав в ответ предложение одеть колпак на себя, особо не задумываясь, так и поступил. Не побрезговав ни пылью, в которой уже успела измазаться ткань, ни тем, что до этого сия деталь гардероба была ношена безумным господином, Жак стремительно натянул колпак, только спустя некоторое мгновение, когда ученый воззрился на него удивлено, осознав свою оплошность.  Пролепетав, казалось, целую дюжину полагающихся извинений, он тут же стащил его с головы и аккуратно уложил на край постели.
- Работали…в поле?
Удивленно протянул в ответ весьма болтливый слуга, несколько раз растерянно моргнув. Как ни силился он сейчас себе представить, что значит работать столь изнуряюще физически, но так и не смог. Рожденный в аристократической семье, порядком изнеженный молодой человек явно не был приучен к всякому роду труда. Лишь оказавшись в положении безвыходном, он только встал на путь самостоятельной добычи средств к существованию, хотя в любом случае работа эта была не пыльной и не особо изнурительной. Разве что ранние подъемы по утрам, когда полагалось встать гораздо раньше господина.
- Осмелюсь, заметить, сэр, что, пожалуй, даже работающий в поле крестьянин выглядит гораздо лучше и здоровее вас сейчас. Эта чрезвычайная бледность, эти…расчесы на шее или что это у вас там! Давно ли вы имеете привычку ранить себя?
Жак, склонившись к хозяину поближе, тщательно всматривался в его бледное лицо, успев подметить и две, почти - что незаметные ранки на шее. Самым удивительным образом именно навыки карточного шулера, который, дабы проворачивать свои делишки успешно, должен обладать не только ловкостью рук, превосходными реакциями, но и весьма «острым» глазом, оказались сейчас очень кстати, помогая невольно и самому Генри заметить те детали, что непременно остались бы незамеченными, будь слуга совершенно обычным.
- Прошу меня простить, если наговорил лишнего.
Внимательно выслушав требования ученого, Жак уже направился было к двери, собираясь спустится в кухню, как новый, неожиданный вопрос господина заставил его остановится, вновь разворачиваясь к нему.
- Много ли пили? О, сейчас посмотрим!
Спешно подлетев к столу молодой человек, с видом знатока, поднял стоявший на нем графин, что то отмеряя на глаз и бормоча себе под нос. Подхватив бокал, он зачем то приложил его к боку графина, хмуря брови. Затем лицо его прояснилось. Аккуратно поставив предметы на место, Жак повернулся к господину:
- Не более двух бокалов, плюс-минус несколько глотков, учитывая, что в бокале вино почти не тронуто, а графин опустошен едва ли на четверть.
Четко доложил слуга, полагая, что теперь можно отправляться за завтраком. Но вновь пришлось отвлечься, так как некий беспорядок, присутствующий в комнате, следовало устранить, раз решил таки работать прилежно. Вон, к примеру, валялось золотое распятие, которое следовало подобрать и вернуть господину.
Уже по дороге к двери виртуозно подбирая с пола разбросанные вещи, или же бегло поправляя те, что лежали не на месте, Жак рассуждал вслух:
- Все же здорово вы меня вчера ночью испугали, а ведь могли бы и предупредить, что страдаете лунатизмом, здесь нет ничего постыдного, да и я бы был к этому готов! Только представьте, как я всполошился, когда вы начали ходить по комнате, всяко шелестеть…Разговаривать. Кому то что то обещать! Элоиза, верно, ваша покойная супруга или содержанка, раз вы все ее кликали. Да еще и эти духи! Запах до сих пор остался, чувствуется! Видимо, то вы ее вещи пересматривали. Знаете, не будь я материалистом, подумал бы, что здесь водятся призраки! Ну, а что мне еще, человеку неподготовленному, думать? Вы уж простите меня, но надо все же было предупредить..
Уже направляясь к двери, с легкой укоризной добавил молодой человек.

+1

6

-Что? Расчесы? - С некоторым недоуменным смятением переспросил Генри своего камердинера и автоматически прикоснулся к своей шее, в том месте, где ощущалась ноющая боль. - Расчесы…расчесы… Живо, неси зеркало!
Но следующие слова Жака, произнесенные тоном весьма обыденным, легкомысленным и шутливым, заставили мужчину похолодеть. Он ощущал, как начинает покрываться липким потом, как лицо его, бледное и без того начинает спорить своим цветом с шелком его ночной сорочки, как глаза его расширяются от страха, а тело начинает мелко дрожать. Казалось бы, что такого в том, что бы признать, что страдаешь лунатизмом, но… Он мог поклясться, что никогда прежде не страдал подобным недугом и, как бы это пояснение не казалось заманчивым в своей простоте, принимать его без сомнений значило бы заниматься самообманом.
Но, все еще держа себя в руках, на что у англичанина уходили буквально титанические усилия, он принял зеркало из рук слуги, который после того, окинув своего господина обеспокоенным взглядом, спешно удалился и наконец, то получил возможность посмотреть на себя.
Из деревянной, витой рамки на него смотрел совершенно незнакомый, даже в чем то пугающий человек! Глаза его, прежде глядевшие на мир из под лукавого прищура, оказались широко распахнуты и красны, нос, длинный и тонкий, отвечающий всем каноном аристократической красоты заострился, губы побледнели, цвет кожи и в самом деле сменился со здорового розоватого на какой то мертвенно бледный, что, конечно же, может и не было так уж и плохо, ибо такой цвет считался в Лондоне крайне модным, вот только Генри никогда не гнался за модой в мельчайших ее нюансах… Медленно, боясь сейчас того, что он может увидеть, мужчина приподнял голову, обнажая длинную шею и скашивая глаза, попытался рассмотреть болевшее место.
Рука в шелковом рукаве бессильно опала на кровать, вместе с рукой упало и зеркало. Генри с бессмысленным, опустошенным взглядом уставился в пространство, силясь взять себя в руки, ибо на шее он увидел только что ту же самую метку, что была и на шее Джона. Две точки. Две крохотных ранки нанесенных чем-то на подобии шила, только вот края у ранок были словно бы… Обсосаны.
-Бог мой… - Пробормотал он, вновь чувствуя, как его начинает трясти, как внутренности его обдает кипятком, а после могильным холодом, ибо внутри него скользкие щупальца страха запускали свои конечности в сердце и душу. Но в это время явился Жак, неся на подносе завтрак, и Генри вновь пришлось брать себя в руки, сгоняя с лица выражение обреченной растерянности.
Пока мужчина завтракал, не вылезая из постели и чувствовал, как внутри него разливается не только приятная сытость, но и приятное тепло, ибо он не преминул смочить пищу парой бокалов хорошо красного вина, купленного им еще в Бухаресте, ибо пить местную кислятину у него сил более не было, хоть какое то подобие спокойствие возвратилось к нему.
Вновь и вновь прокручивал он в голове события прошедшей ночи, припоминая одну подробность за другой, что всплывали в его голове, наподобие живых картинок синематографа братьев Люмьер…  Да, Генри приходилось бывать в их славном заведении на бульваре Капуцинов, в числе тех счастливчиков, кто уже успел ознакомиться с этим чудом науки и техники, набиравшим сейчас все большую популярность.
Теперь он помнил и пробуждение и то, как прелестная незнакомка поразительно похожая на деву из портрета вошла в его комнату, прямо через окно, и их короткий диалог на итальянском, что было весьма странно, а так же и то, что манера ее речи показалась ему смутно знакомой. После был приказ снять цепочку и… далее воспоминания Генри путались, ибо с одной стороны он помнил, как она облизывала его шею, как она… Вонзила в него что то острое и в то же время он помнил о страстной и жаркой любви. И что эти воспоминания не столь уж бесплодны, доказывали следы высохшего семени, что покрывали его плоский живот, в чем он уже успел убедиться украдкой.
И все можно было бы объяснить рационально, пользуясь рациональным, сухим языком науки. Можно было сослаться на странную форму лунатизма, можно было бы привести в качестве доводов острую половую неудовлетворенность, ведь приходила же Элоиза к нему во сне ранее, когда он так же, самым постыдным образом прямо во сне излился. Можно было бы даже пояснить снятое распятие и расчесы на шее, ведь он действовал во сне, а значит мог и оцарапаться, но…
Как объяснить проколы на шее? Тем, что он укололся о застежку? Но она не была острой. Как объяснить аромат орхидеи и сандала, витавший в воздухе до сих пор. Аромат, оказавшийся настолько пряным, настолько тяжелым, что впитался, похоже, в ткань его одеяния и в постельное белье. И ко всему прочему этот аромат слышал и Жак, что меняло все в корне. Ибо не могли же они сойти с ума одновременно, да еще к тому же на одной и той же почве.
И вновь липкий страх начал заполнять его тело, ощущаясь чем то, похожим на свившие свои кольца червя, что грызет и щиплет внутренности, ища выхода наружу.
- Нет, этого не может быть… не может быть…- Твердил Генри себе, ходя нервно по комнате, меряя ее шагами из угла в угол и угрюмо глядя в пол.
Но тем не менее его разум продолжал обрабатывать информацию, анализируя, как прошлое, так и настоящее и плавно подводя мужчину к неутешительному выводу, что если сделать такое допущение, что Элоиза и в самом деле… Носферату… - Даже мысленно это слово давалось англичанину с огромным трудом. – То тогда все выстраивалось в весьма логичную и стройную цепочку. Становилось ясно, зачем же она похитила тот труд про вампиров, становилось ясно, почему она столь спешно бежала, да еще и в Трансильванию, что по поверьям являлась родиной всех кровососов, так же становилось понятно и содержание ее прощального письма.
- Как она там сказала? Бог есть и Дьявол тоже. Теперь я знаю это точно…- Его губы беззвучно повторили ее фразу.
- Боги, боги, боги…- Но понимая, что в подобном состоянии он не сумеет решить ничего путного, Генри велел Жаку готовить его костюм для прогулок, в надежде, что свежий воздух помогут собраться с мыслями.
На удивление помогло, и в самом деле. Каким-то образом яркий солнечный свет дарил успокоение, прогоняя ту нервную тоску, что поселилась в лорде Кавендиша, позволяя ему на время отбросить сомнения прочь и, давая возможность сосредоточиться. Сам по себе в голове всплыл грубый деревенский знахарь, который, судя по всему, знал немало о местных… достопримечательностях.
И лишь сейчас Генри поймал себя на мысли, что самое простое для него было бы просто уехать. Прямо сейчас собрать вещи, или даже не собирать, запрячь карету и уехать. Но… Было что то паталогическое в его желании остаться. Сам для себя он упирал на то, что, как ученый, просто не имеет право позорно бежать с поля боя, что просто обязан изучить данный феномен, составить отчет, набрать доказательств существования вампиров, а потом, возможно, заручиться поддержкой армии ли, нанять ли наемников и уничтожить гнездо опасных тварей.
Но то было ложью, самообманом, ибо в глубине души он просто… не хотело уезжать. Совершенно непостижимым образом, если допустить, что произошедшее, правда он получил бесценную нить связи с девой из его снов, девой с портрета и дневника. Разве не он сам клялся себе, что готов был бы на все ради нее, разве не он говорил, что готов даже не путешествие во времени, имейся такая возможность? А тут она сама, живая… ну почти живая. По крайней мере, уж точно более живая, чем он думал по началу, разговаривающая и даже мыслящая, как он успел убедиться, пусть и надевшая маску хищника. Истина была в этом. Истина непостижимая и неясная, ибо находилась она в тайнике его подсознания, вовсе не спеша выплывать на уровень осознанного восприятия.
Беседа с Ионом, к которому он явился сам, в сопровождении переводчика вышла не простой, ибо тот по началу и вовсе не желал рассказывать что либо, но все же после кувшина, другого, местного сидра, язык его развязался и тогда то Генри и убедился  в своих догадках, со слов этого аборигена. В самом деле, здесь жили кровососы, что убивали своих жертв по ночам. Что порою, наметив одну жертву, они ходили к ней раз за разом, делая небольшие промежутки, до тех пор, пока жертва не умирала от истощения. И что к Генри пришла именно такая бестия… Ну и разумеется просветил его по поводу методов защиты, добавив, что это еще никого не защитило и посоветовав барину уезжать, пока он может…
Пришла ночь.
Прошла она спокойно, и никто не приходил к Генри, вот только то странное томление, что чувствовалось поутру, лишь усилилось. Его лихорадило, нестерпимо хотелось на улицу купаться в свете луны, прочь из душного помещения пронизанного чесночным запахом, ибо Кавендиш не преминул по примеру местных завесить все вокруг гроздьями молодого, ядреного чеснока. Хотелось вновь увидеть ее, до дрожи, до зубовного скрежета! То и дело мужчина вскакивал, подходил к окну, с тоской глядя в него, после чего вновь ложился, делая огромные усилия над собою…
В итоге сон все же сморил и его и он забылся на краткий промежуток времени, после чего вновь проснулся и вновь уснул…
Так прошла первая ночь.
Наутро, чувствуя себя совершенно разбитым, Генри нашел в себе силы позавтракать и вновь провалился в сон, на этот раз глубокий и размеренный. Обладая весьма живым разумом, деятельным и не терпящим безделья, он занялся тем, что стал выписывать все способы борьбы с нечистью, что помнил и знал. Список выходил весьма внушительным, но… Несколько необычным и не ко всему применимым. К примеру, он теперь уже знал, что вампирам не требуется приглашения, что бы войти. Ну а что прикажете делать со знанием того, что текущая вода для них барьер? Поливать непрерывно косяки окон? Или вот скажем, что они, найдя рассыпанные бусы, не остановятся, пока не пересчитают все бусины. Правда или же нет? В любом случае, ничего не теряя от этих попыток, он решил предусмотреть разное. И выкупил, почти с угрозами пару икон в местной церкви, а так же массивный крест батюшки, запасся святой водой, купил несколько бус, которые разорвал и собирался рассыпать по комнате, когда придет время, разумеется, чеснок и серебро, так же были в его арсенале. Как и револьвер. На всякий случай.
Но с приходом ночи он чувствовал, как решимость его вновь начинает иссякать, а в голове рождается страстное желание вновь увидеть ее, вновь испытать те непередаваемые ощущения, что даровали ее холодные и жестокие поцелуи… Эта ночь опять прошла спокойно и теперь удалось даже поспать толком.
Ко всему прочему следует отметить, что Генри начал очень плотно питаться, дабы поскорее восстановить силы вызванные кровопотерей.  В его рацион теперь входило постоянное мясо с кровью, большое количество томатов и разумеется красное вино, которого он выпивал по полбутылки за раз, озаботившись тем, что бы послать своего человека в Бухарест за добавочными запасами.
Наконец наступила третья ночь, которую Генри боялся и в то же время подспудно ждал…

+1

7

«В моей часовне нет икон и окон.
В моей часовне заколочена дверь,
Но твой свет проникает сквозь трещины в сердце моем
И я вою как зверь.

В моем мраке обозначен предел
В пустоте моей все что ты ждешь…»

Когда ожидание чего - то становится нестерпимым, оно превращается в наваждение. Собственные желания, противоречащие здравому смыслу, сами по себе им и становятся. Единственным смыслом остается ожидание этого сладостного покачивания в лунных лучах, ощущения полета над пропастью, отделяющей Жизнь от Смерти, лихорадочному танцу на тонкой грани между болью и удовольствием, когда самый вожделенный образ рядом – стоит протянуть руку и заключить в объятия.
Но, словно насмехаясь над лихорадочными чувствами Генри, сегодняшняя ночь, пришедшая на смену жаркому, душному дню, оставалась глуха и безмолвна. Огни в деревне уже давно погасли, трудящиеся в поте лица люди поспешили укрыться в своих домах, и даже закоренелые гуляки более не нарушали всеобщего безмолвия, покинув питейное заведение. Даже завсегда звездное бескрайнее небо более не казалось таким ярким, луну заволокли тучи, погрузив мир во мрак. Не было ни разливающейся у окна лунной реки, ни тонких, звенящих лучей, тянущихся к постели, ни мистических волнующих ароматов. За окном расползлась чернильная темнота и лишь протяжный тоскливый собачий вой слышался где то вдалеке, не разбавляя этого гнетущего затишья, но лишь усиливая впечатление тоски. Глухой, щемящей, пронзительной. Медленно оплетающей твое сердце когтистыми лапами, чтобы затем нещадно его терзать. Тоски настолько удушающей, что впору рыдать от разливающегося в пространстве отчаяния.
И словно вторя этому тоскливому безмолвию, вдалеке раздался мощный раскат грома, затем еще один и еще. На краткий миг небо озарила молния, прорезая ночную мглу косыми зигзагами опасного небесного огня. Небо гневно рокотало, словно там, где то за гранью видимости и понимания, шла невидимая человеческому глазу борьба, великая бесконечная битва между силами Тьмы и Света.
В тот момент, когда в оконное стекло забарабанил мощный ливень, стекая холодными каплями не пролитых слез, где то на самом краю подсознания напряженный ученый услышал протяжный горестный стон. Этот звук заставлял кожу холодеть, а разум заполнить ощущению невиданной боли, чужой боли, совершенно не схожей со всем тем, что познал Генри за свою жизнь. В звуке этом отразилась вся скорбь существа, отвергнутого миром и людьми, вся полнота беспросветного одиночества во тьме. И страдание сие было во сто крат сильнее, нежели отголосок физических мук, присущих человеческому существу в болезненной агонии.
В стенах постоялого двора буйствовал, выл холодный ветер, за окном разыгралась буря, словно вся природа страдала вместе с тем, кто предавался муке и всепоглощающему отчаянию где то во тьме.
Очередной раскат грома едва не заставил хилые стены постоялого двора трястись, а меж тем там, за окном, где рыдал холодный дождь, на миг все резко осветила вспышка молнии, высветив нечто, смутно похожее на прекрасный, преисполненный печали, женский лик, с изящной, беспомощно прижатой к холодному стеклу, ладонью. В следующий же момент все исчезло, словно схлынуло. Ветхие оконные ставни, сейчас щедро увешанные вязанками чеснока, тоскливо скрипнули, словно от толчка извне, с улицы.
- Впусти…впусти меня….
Теперь в тяжелом протяжном вое ветра отчетливо слышались слова мольбы, или же они звучали в собственной голове Генри, порожденные суеверными страхами? И как прекрасен, печален и манящь был этот голос! Сколько темной тоски, ожидания и нежности слышалось в нем.
- Отвори…убери…убери..Мешает. Мешает мне идти к тебе! Я так хочу к тебе! Отвори!

+1

8

Изначально, казалось бы, ночь сия не сулила ничего нового для Генри, ничего страшного и неожиданного. Начавшись весьма обыденно, она вызывала едва ли не разочарование в его душе, ибо хоть он и опасался прибытия ночной гостьи, но одновременно с тем и ждал ее. Понимая, что это полнейшая глупость с его стороны, граничащая с самоубийством, он, тем не менее, ждал.
Но не было чарующих ароматов, не было танца лунных нитей, такого притягательного и волшебного. Не было вообще ничего, кроме кромешной тьмы, что окутала деревню этой ночью. Не было ничего, кроме грозы.…
И понимая, а вернее думая, что понимает, что нынче его гостью, его ночного ангела, его Элоизу ждать уже и не стоит, он не спеша разоблачился, переодевшись в ночную сорочку и уже прохаживался по комнате, выкуривая предсонную сигарету и выпивая бокал вина напоследок, то и дело, вздрагивая от грохочущих раскатов грома и вспышек молнии, как…
Что то прозвучавшее на самой грани его слуха ударило по натянутым нервам, заставляя мужчину буквально подскочить, едва не выронив сигарету и едва не расплескав вино. Этот звук, этот стон полный тоски и боли отзывался в нем таким щемящим страданием, что на глазах невольно наворачивались слезы.
Вмиг позабыв о причинах своего бодрствования, вмиг отринув страхи и опасения он опрометью бросился к окну, прильнув к нему лицом и глаза его в то время лихорадочно вглядывались в темноту в поисках того существа, что могло страдать столь полно, столь всеохватывающе, столь тонко…
И почти сразу же отшатнулся в ужасе. Ибо то, что он там увидел, быть никак не могло! Как может женщина оказаться подле окна на третьем этаже? Так не бывает… Да еще к тому же во вспышке молнии.
- Спокойно Генри, спокойно…-Сам не замечая того, что начал уже говорить вслух, англичанин начал нервно мерить шагами комнату, то и дело бросая взгляд затравленного зверя в сторону окна и тут же, заставляя себя силой, отводя его в сторону. То и дело он начинал потирать нервно глаза, надеясь, что ему привиделось, но и в то же время, понимая всю тщетность этой пустой надежды.
А меж тем зов все не прекращался. Он вливался в него украдкой, проникая в самые потаенные уголки сознания. Он звал его, он стенал, он вызвал в нем ужас от того, что столь прекрасное, совершенно создание может страдать. Его душа корчилась в слезах от того, что его любовь столь жаждет быть с ним и не может…
Нешуточная, титаническая борьба разыгралась в мужчине. Его сердце и разум рвались на части! Одна сторона звала его распахнуть окно, дабы пасть в объятия любимой, дабы отдать ей всего себя, осчастливить ее, другая же сторона твердила, что он не может, что это приведет его к смерти, что это всего лишь уловка хищника. Порывисто оборачиваясь к окну, протягивая в его сторону вытянутые, вздрагивающие то и дело пальцы, другой рукой он тотчас опускал свою непослушную конечность и нервно дергал головой.
- Нет, нет, нет… Нельзя… - Шептал он сам себе, в то же время не замечая, что непослушные ноги подводят его к окну.- Не смей! – Кричал он сам себе, поддаваясь отчаянию и в то же время коварный голос изнутри него принимался нашептывать: - Ты же ученый. Ты же хочешь понять ее, изучить, получить доказательства ее существования. Как же ты сможешь сделать хоть что то, избегая? Возьми себя в руки, член королевского сообщества! Вооружись крестом, пистолетом и впусти Элоизу. Ты сумеешь выгнать ее, коли придет нужда…
- Верно, верно… - Отвечал он сам себе в том споре, медленно сдавая позиции перед неоспоримыми аргументами.
Но последним, самым веским доводом в его борьбе был даже не его самообман, не его попытки убедить себя в целесообразности сего поступка, но отчетливые слова, что шли из самой глубины его сердца. Она звала его! Она желала его! Она страда, что не может прийти к нему, к своему возлюбленному…
И мужчина опрометью, настолько быстро, что ночное одеяние его то и дело плотно прилипало к его мускулистым ногам, обрисовывая их ослепительную наготу, прижималось к торсу, контурируя крепость и налитость пластин грудных мышц, бросился к ночному столику, что бы подхватить крупное ясеневое распятие с облупившейся по краям позолотой и массивный револьвер, взятый им на всякий случай. Странно, но тяжесть оружия в руке придала ему определенной смелости и уверенности в его способности противостоять порождению ночи.
Уже почти смело, почти уверенно он раздвинул в стороны гирлянды из чеснока, что обвивали окна и распахнул его…
Порыв влажного ветра ударил в его лицо, капли плотного дождя окатили его с ног до головы, смачивая его сорочку, делая и без того легкое одеяние и вовсе прозрачным, особенно на свету.
И мужчина тут же отскочил назад, выставив распятие перед собою, смело глядя взором, горящих темным огнем глаз цвета выдержанного коньяка, в темноту.

+1

9

«По отношению к превосходному нет иной свободы, кроме любви.»
Иоганн фон Гёте.

В то самое мгновение, когда несчастный ученый, поддавшись своему порыву, который лишь усиливал мистический зов, резко распахнул ставни, в комнату беспощадно хлынул мощный порыв ветра, перемежающегося с холодным дождем. Пламя свечей, стоящих на столе и служивших единственным источником света, опасно качнулось, зашипело и погасло, погрузив комнату во тьму. Сегодняшняя ночь, выдавшаяся на редкость безлунной и глухой, теперь воцарилась и здесь, принеся с собой мертвенный холод, но только лишь холод? Или же, столь опрометчиво распахнув окна и дав слабину своей собственной волей, Генри впустил и кого- то еще, таинственное, стенающее во мраке нечто?
Единственным теперь источником света, в котором еще можно было что либо разглядеть, оставались лишь редкие вспышки молнии, этого гневного небесного огня, раздирающие темные небеса. А меж тем подле окна, где пространство, казалось, плыло перед внутренним взором Генри, явно мешая сконцентрировать взгляд, замерла невысокая изящная, темная фигура. Вскоре наваждение схлынуло, зрение мужчины, словно обретя былую силу, теперь могло, насколько позволял полумрак комнаты, разглядеть ночную гостью. Ту, которую тот столь лихорадочно звал, желал и боялся всей душой.
Вот вспышка необычайно яркой молнии прорезала тьму, освещая на краткий миг замершую фигуру практически целиком.  Та часть сознания мужчины, та частичка души, что уже нескончаемо долго лелеяла бесплотную надежду встретить таинственную итальянскую донну со старинного портрета, теперь могла ликовать, ибо взору его предстала она! Ошибки быть не могло: тот же нежный профиль, восхитительная тонкость черт, хрупкая, но манящая в своей томной грации фигура. Удивительным образом, не смотря на буйствующую за окном грозу, холодные потоки небесной воды, женщина не только не промокла, нет, ни единого волоска на ней не было встревожено порывами ветра. К слову, темные ее, подобные гладкому черному шелку волосы по праву могли считаться ее гордостью: даже уложенные сейчас по своему обыкновению в замысловатую, высокую прическу, они казались взгляду потрясающе мягкими, роскошными. Несколько длинных прядей, нарочно кокетливо выпущенных из прически, очаровательными волнами обрамляли точеные скулы, одна из них меж тем невесомо падала на обнаженное нежно-округлое плечо чаровницы. Облачение женщины было уже знакомо ученому: то же шелковое, открытое платье глубокого оттенка индиго, что столь великолепно гармонировало с аристократической бледностью кожи и ярким цветом волос. Тот же тяжелый шлейф, живописными складками обрамляющий, стекая к самому полу, хрупкую фигуру.
Но сегодня молодая женщина выглядела неуловимо иначе, нежели в предыдущий свой визит. Теперь ее фарфоровое, кукольное лицо обрело нежный, подобно кожице персика, румянец. Красиво очерченные, чувственные уста пылали еще ярче, уподобившись двум макам. Восхитительно живая, настоящая, если бы не глаза…Ее дивные, бездонные очи, сейчас неотрывно взирающие на мужчину ,все же оставались холодными, в них отражался свет древних, медленно умирающих звезд.
Генри меж тем с удивлением мог ощутить, что при ее появлении мысли более не туманились столь сильно, не было и головокружения. Проще говоря, состояние его разума оставалось нетронутым, разве что на самом дне бешено бьющегося сердца, еще раздавались тихие отголоски таинственного зова.
Меж тем комната вновь погрузилась во тьму, ровно до того момента, пока грозовое небо вновь не озарит очередная вспышка молнии. И тогда раздался голос, знакомый, глубокий и манящий, нежный и преисполненный печали:
- Не такого приема я ожидала, мой дорогой Генри! Чем я так обидела тебя, что заслужила подобную холодность и жестокость? Разве ты не рад мне?
Последовавшая за этим вспышка молнии, сопровождаемая оглушительным рокотом грома, озарила прекрасное лицо итальянки: губки ее, выражая огорчение, крепко поджались, а лицо, не смотря на некую скудность мимики, выражало обиду, словно у маленькой, капризной девочки, придавая ей еще большее сходство с фарфоровой куклой.
Медленно, невероятно грациозно неся свою головку, прекрасная донна сделала небольшой шажочек навстречу. Все же хищную грацию движений не под силу было скрыть даже пышному великолепному облачению, она, словно волчица, крадущаяся на мягких лапах, подступала к трясущемуся от страха зайцу.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-12-2016 18:27:20)

+1

10

Коротко выругавшись, что, в общем-то, было ему несвойственно, от потухших свечей, Генри к своему стыду понимал, что поддавшись на мимолетную слабость, он впустил в свою комнату монстра, и к вящему ужасу он еще ничего и не видел в придачу, а все из за проклятого ветра. И вспышки молнии служили в том плохим подспорьем, ибо они скорее пугали, выхватывая из пространства отдельные картинки, нежели успокаивали…
Очередная вспышка явила ему, что он не один сейчас.
И с ледяным, вызванным скорее всего, шоковым состоянием, спокойствием он смог констатировать, что все его видения, всего его домыслы были правдой. Перед ним во всем великолепии, во всей своей прелести и красоте стояла Она! Та, кто лишила его покоя, та, кто украла его сердце, та, кто выпила его крови и та, кто собиралась похитить и его душу. Именно статичность изображения, сходная с рисунком и позволила ему узнать ее. Даму с портрета. Элоизу Боргезе…
-Элоиза…-Прошептал он в страхе, в то время, как глаза его, чрезвычайно расширившись от удивления едва ли не вылезали из орбит. – Нет, нет, этого не может быть…
И медленно, шаг за шагом, чувствуя, как дрожащие ноги подламываются перед ним, как коленки дрожат в страхе дремучем и инстинктивном, он отступал назад, по мере того, как чарующее видение из его снов, обернувшееся кошмаром наяву, наступало.
Но парадокс ситуации был к тому же еще и в том, что, даже не смотря на тот животный ужас, что Генри испытал, он ощущал и странную радость и даже ее магнетизм, замешанный на тайне, на красоте и на очаровании невозможным. Ведь шок его был вызван в первую очередь не страхом перед вампирами, но осознанием того, что происходит то, чего быть не может: перед ним стоит девушка, по его представлениям давно мертвая! О, конечно же, ее существование в виде вампира все объясняло, но в то же время и сводило с ума своей реальностью. Всегда страшно, когда сказки оказываются правдой. Тем более, если это жуткие сказки.
Но сам факт ее существования лишь подтверждал то, во что Генри начал верить с тех пор, как погибла его любимая жена. Ведь, как писала сама итальянка, факт существования Дьявола, подтверждает существование Бога! И эта мысль пролилась в его разум подобно целительному прохладному бальзам у, остужая пульсирующий от ужаса и шока мозг.
Упавшие было руки, вновь взметнулись на уровень его груди, и в одной было зажато распятие, в другой же револьвер. Самого его наполнило в тот момент благостное спокойствие, ибо он осознал, что находиться под защитой Господа Бога, что сама жизнь наполнена смыслом. Ведь это счастье несравнимое ни с чем, понимать и знать, что все сущее сотворено и контролируется им. И не просто знать, но получить доказательства тому! Неопровержимые доказательства.
- Изыди, исчадие Тьмы!- Прошептал он негромко, но по мере того, как его губы произносили эти нехитрые слова, все большая уверенность наполняли его.
- Я отвергают тебя! У тебя нет власти надо мной! Убирайся туда, откуда пришла, в свою преисподнюю! - Скандировал он торжественно, но…
Но была здесь и обратная сторона. Сторона его чувственности и любви к ней. Любви, что зародилась в нем куда раньше, чем он узрел ее воочию, желания, что поселилось в нем одновременно с тем, как он обратил внимание на грустную молодую деву, что взирала на него с портрета, а после пришла во сне…
И та сторона Генри не желала изгнания Элоизы. Напротив, она желал того, что бы она осталась, она желал дать ей всего того, чего она жаждет, получив взамен то, ни с чем не сравнимое наслаждение, что она даровала ему в прошлый раз. Тот порочный экстаз, что вознес его на небеса и вверг в пучины Ада…
Борьба этих двух начал, видимо и не дала Генри сил до конца прогнать ее, подорвав тот порыв веры, что взвился в нем, наполняя его душу. То потаенное от самого себя желание, подтачивало его уверенность, умаляя его инстинкт самосохранения и по мере того, как он все больше думал о том, голос его становился все слабее…
Но крест и дуло револьвера по прежнему смотрели в сторону прекрасной вампирессы и руки Генри вовсе и не собирались опускаться.

+1

11

«В моей смерти не вините богов,
В моей жизни нет дверей никому.
Лишь твой свет разрушает и носит живые цветы
На могилу всему!»

О, конечно же, Элоиза знала, что сегодняшняя ночь будет для нее неожиданным испытанием. Еще находясь снаружи, обращенная в летучую мышь, она уловила и чесночный смрад, и присутствие в комнате вожделенной жертвы предметов христианского культа. Но так же точно она знала и иное – Генри в этой схватке победителем не стать. Будучи достаточно легко внушаем, он и без того любил притуплять свой трезвый рассудок вином, а его склонность к рациональному не служила подспорьем для настоящей, искренней веры в Господа, только оспаривая его существование. Таким образом, все его оборонительные уловки становились попросту бесполезными, ибо не имея истинной крепкой веры, тот не имел и оружия, способного поразить вампира.
И глупец, возомнивший, что ему подвластно контролировать ситуацию, испуганно и ошеломленно отступал, в то время, как Элоиза медленно и плавно на него надвигалась. Его теплый аромат сильного тела пьянил, дразня обоняние, бешеный ток крови заставлял вампиресу сладко обмирать, предвкушая роскошное пиршество.
- Дааа, это я, мой дорогой, упрямый друг. Почему же не может, когда я здесь?
Тягучий, словно хмельной дикий мед, мелодичный проникновенный голос, легкий шелест роскошных одежд, знакомый сладостный аромат ночных орхидей и сандала. Неумолимое приближение той, кого одновременно горячечно жаждешь и невыносимо страшишься.
- Ты знаешь меня, неведомо откуда, но знаешь! Так почему же боишься? Убери подальше эти бесполезные игрушки и приветствуй меня, как полагается!
В тот момент, когда долгожданная цель оказалась буквально на расстоянии вытянутой руки, все неожиданным образом изменилось. Выставленное перед нею распятие, доселе лишь порождающее смутную тревогу, внезапно резко обожгло, ярким всполохом света ударив по глазам! Генри, каким то непостижимым образом, обрел веру!
Пронзительно и зло зашипев, Элоиза молниеносно отпрянула, обратно, к окну, подальше от обжигающего белого огня распятия. Ее сотрясала мелкая дрожь, когда женщина быстро отвернулась, укрыв свой лик плотным лазурным шлейфом. Благо ученый не видел, какой звериной злобой исказились нежные черты, как заострились тонкие клыки, а зрачки аквамариновых глаз уподобились двум спицам. Все же она не ожидала подобного коварства от слабого безвольного смертного, вздумавшего упрямиться ужина! Только подумать, он каким- то образом смог воспротивиться своей участи! Неблагодарный, жалкий человечишка!
- Исчадие…Тьмы? Да неужели?
Генри не видел, как алые полные губы исказила злая ухмылка, в то время как в голосе мистического создания слышалась уже откровенная насмешка:
- В Преисподнюю? Но, Генри, опомнись! Какая Преисподняя, какой Ад, если мы сейчас здесь, в реальном времени и пространстве? Врата Ада – тебе не садовая калитка, так просто от туда никого не выпускают! Видимо, ты вконец утратил разум, раз бросаешься на женщин, даже не попытавшись разобраться и понять.. Разве чудовище ты видел перед собой, раскрывая мне обьятия? Нет, ты видел всего лишь меня, свою Элоизу…
Неожиданно в глубоком мелодичном голосе послышалась мольба, тон его сменился на нежный, жалобный, словно женщина едва сдерживала слезы:
- Я преодолела для встречи с тобой время, а ты…Взамен ты причиняешь мне боль! Зачем…ты…заставляешь меня страдать?
Все то время, пока Элоиза, прибегнув ко всей своей артистичности, умоляюще взывала к решительно настроенному мужчине, выражение слепой злобы не покидало ее лица. Ногти на доселе холеных белых руках заострились, пока она яростно сжимала их в кулачках, силясь хитростью преодолеть сопротивление смертного.
Сам же Генри видел перед собой укутанную в лазурный шлейф хрупкую фигурку, со скорбно опущенной головой, которая, опираясь одной из дрожащих рук о подоконник, испытывала неимоверные страдания от нанесенных ее гордости незаслуженных оскорблений. И сколь душераздирающе печален был и ее голос, в котором слышались слезы, и сам образ, утратив былую грацию хищника, но оставшись все же преисполненным аристократического достоинства. Так могла бы стенать гордая королева, которую одержимый жаждой власти супруг оставлял одну, отправляясь в военный поход. Воистину, сейчас с Элоизы можно было бы писать картину.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-12-2016 21:03:35)

+1

12

Поначалу он не собирался вступать с ней в полемику, ибо какой разговор может быть меж исчадьем тьмы, пришедшим выпить твою суть и жертвой, которая внезапно обрела власть, но… На проверку это испытание оказалось куда более тяжким, чем Генри полагал вначале, ибо воспитание тотчас вступило в борьбу со страхом, который, как ни странно, вместе с растущей уверенностью начал отступать, а в силу вошла его рациональность и любопытство. Когда еще может представиться подобный уникальный случай! Да еще к тому же Элоиза оказалась весьма разумным… существом.
- Да, я знаю вас, синьорина.- Отвечал он ей, на ее упрек.- И право, никак не ожидал встречи с вами…Судя по всему, известия о вашей смерти оказались весьма преувеличены…-Короткая, нервная усмешка сорвалась с его пересохших губ, когда он нашел в себе силы, к своей чести, дать волю знаменитому английскому юмору. – Но если вы позволите, я не буду спешить убирать эти игрушки, который все же доказали свою полезность.
Очередная вспышка молнии выхватила его силуэт, осветив и уверенно держащую крест руку и твердый взгляд его глаз и даже жесткое, суровое выражение его лица выражавшееся в прищуренных глазах, по кошачьи вытянутых, в упрямо сжатых губах и в раздутых крыльях носа.
- Не играйте словами синьорина Боргезе. Не в преисподнюю, так в то место, откуда вы выползли. Уверен, оно ничем не отличается от Ада.- Парировал он ее следующий выпад, но вот к тому, что она начнет давить на жалость, мужчина оказался не готов…
На миг Генри утратил решимость… На мгновение его рука держащая крест ослабла, взгляд его стыдливо потупился, ибо, как это не парадоксально, но слова прекрасной вампирши и в самом деле затронули чувствительные струнки его совести, где рыцарскому отношению к дамам было отведено далеко не последнее место. Он вспомнил то, как она очаровала его, он вспомнил нежную грусть в ее глазах, что так ловко была запечатлена художником, а после он начал вспоминать и те откровения из ее дневника… О том, как тяжело и жестоко обошлась с ней жизнь, о тех страданиях, что выпали на ее долю, о превратностях любви и ее поиске. Как, как такое трепетное создание могло стать таким опасным хищником… Но всего лишь на миг, он ощутил слабость.
Ибо в следующий момент его лицо вновь обрело твердость, взгляд его карих глаз, невыразимо глубоких в темноте, посуровел, губы его сжались в упрямую линию.
-Как… Как вы стали такой? – И все же голос его дрогнул, несмотря на внешнюю суровость. Даже его английская выдержка давала трещину перед напором того очарования и той тоски, что излучала женская фигурка. Казалось, что все горести мира сошлись на ней одной, вся его жесткость и холодность. И Генри сейчас, своими действиями лишь увеличивал эту мировую жесткость. Она пришла к нему, на его зов, ответила на его мечты… Разве не он грезил о ней и божился, что готов на что угодно?
Но одно дело играть в занимательные упражнения разума, совсем другое столкнуться с нею воочию, найдя ее и той и не той…
Вновь его рука держащая крест дрогнула и слегка опустилась.

+1

13

Сердца пыл спасёт мой холод,
Слёзы растворят мой гнев.
Праздник, как духовный голод,
Смысл жизни – всемогущий блеф!
Ты знаешь…
Вера и любовь – всё через боль, боль!

Последняя фраза Генри, его обращенный к скрывающейся в тени женщине вопрос на некоторое время повис в воздухе, после чего воцарилось гнетущее, напряженное безмолвие. Сквозь пелену глухого гнева, почти что животной ярости он смог проникнуть в разум Элоизы, неожиданно впиваясь острыми шипами, пробуждая самым непостижимым образом то, что должно было уже давно истлеть в ее холодном, более не бьющемся сердце: вереницу смутных образов, воспоминаний, которые она самолично погребла глубоко в себе! Это уже было слишком! Этот смертный посмел перейти грань допустимого дважды: когда вместо того, дабы раскрыть ей свои обьятия, бессовестно отверг, а теперь еще умудрился своими глупыми вопросами принудить ее вспоминать!
Острый горящий взор вампира все это время неотрывно следил за передвижениями ученого, подмечая брешь, появившуюся в его обороне. Элоизе хватило одного мгновения, того самого, когда рука мужчины дрогнула, опуская распятие, дабы со злобным шипением рвануться к нему. Молниеносно быстро, так, что Генри едва бы смог проследить, как она преодолела разделявшее их сейчас расстояние, лишь только одной размытой полосой метнулся лазурный шлейф и ворох синего шелка платья, она оказалась стоящей впритык. Одна из таких хрупких, холеных рук резко ударила по сжимающей распятие руке ученого, другая же, с силой толкнув ладонью в грудь, повалила его на пол. Казавшееся таким изящным тело молодой женщины подобно каменной глыбе сдавило Генри, навалившись сверху и не позволяя двигаться. Тот оказался беспомощно прижат к холодному грязному полу комнаты, имея возможность лишь слабо шевелить одной свободной рукой, другую же, как и горло, сжимали тонкие, но удивительно сильные пальцы.
- Да будет тебе известно, что бумаги, подтверждающей мою смерть, не существует в природе, мой дерзкий друг!
Прошипели алые, остававшиеся соблазнительными, даже не смотря на мелькнувшие меж их атласа острые клыки, уста. В эту минуту лицо Генри оказалось лишь в каких то пяти сантиметрах от лица его ночной посетительницы, ставшей его палачом. Первостепенный гнев утих, и теперь ученый видел перед собой все то же прекрасное, знакомое до боли лицо, имевшее чуть отрешенное выражение благодаря некой скудности мимики, словно у обретшего голос мраморного изваяния. Лишь миндалевидные глаза казались полными живого, яростного аквамаринового огня, завораживающие, выражавшие гораздо больше, чем была способна самая яркая, подвижная человеческая мимика. Круто очерченные, словно крылья ласточки брови, густая тень роскошных черных ресниц, слегка опущенные веки.
- Как я стала….гораздо сильнее, более не зависящей от прихотей мужского пола, не испытывающей страха? Вы это, надеюсь, имели в виду, синьор Кавендиш? О, не тратьте своих умственных усилий, вам того постичь не дано!
Элоиза шумно, медленно и с наслаждением втянула воздух, хотя и без этого ее острое обоняние ласкал теплый аромат чистой кожи, под которой бежали сладостные реки драгоценного алого нектара.
- Советую придержать язык, прежде чем осмелиться рассуждать вслух о вещах, которые ваш скудный разум не в силах понять. Не поймешь. Никогда. Ибо тебе не доводилось жить в постоянном страхе перед обществом и своим родителем, зависеть всецело от его милости. Бояться. Постоянно. Всего. Собственной тени, убийц, похотливых старых развратников, полагающих, что можно просто так воспользоваться беззащитностью слабого! Теперь решаю я – кто будет жить, а кто – подохнет!
Удивительно, но речь, которая должна звучать весьма эмоционально и страстно, лилась ровно, жестоко и холодно, словно Элоиза методично рассуждала вслух.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-12-2016 22:55:33)

+1

14

И Генри жестоко поплатился за свою секундную слабость! Казалось бы, что значит один миг, более короткий, чем требуется на то, чтобы моргнуть, более короткий, чем требуется на то, чтобы вздохнуть… Миг для человека не имеющий значения, оказался совершенно роковым, если этот человек имеет дело с созданием ночи!
Миг - и жесткий удар по руке  выбил распятие из онемевший ладони, миг - и жесткий удар по груди выбил не только воздух из легких, но и деревянный пол из под ног! И в следующий этот самый миг англичанин оказался лежащим на полу, будучи не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться.
Но вместе с грохотом падения на пол раздался и оглушительный выстрел из револьвера, ибо он конвульсивно сдавил спусковой крючок… Пуля с визгом вонзилась в деревянную стену и наверняка кто-то услышит этот выстрел, не может не услышать!
Какая жалость, что волею злодейки - судьбы в этот же самый миг прогрохотал гром, перекрывая своим рокотом злое рявканье оружия. В комнате ощутимо потянуло порохом…
Но обратной стороной этого мига было и то, что девичье тело, о котором Генри грезил ночами оказалась прижато к нему до неприличия полотно! Сквозь тонкие покровы своей ночной сорочки и ее громоздкого старомодного облачения, он даже мог ощущать ее волнительные изгибы, но… Ему было не до них, ибо в тот момент перед глазами его стояла темнота он резкого удара, а легкие, после ушиба, конвульсивно сокращались, пытаясь втянуть животворный воздух.
Но даже сейчас он слышал, что она говорит ему, он слышал ту горечь в ее словах, что, быть может, была не ведома ей самой, он слышал весь тот страх, что преследовал ее, пока она была живой, тот страх и то нежелание подчиняться законам жизни, что так и сквозило со страниц ее дневника.
Но все же дыхание его выровнялось. Со всхлипом втянул он первый глоток, за ним второй и третий. Его грудь ходила ходуном, приподнимая вместе с собою и девичье тело, которое, несмотря на чудовищную силу, оставалось все таким же легким. Розовый цвет стал возвращаться его лицу, которое до того могло поспорить своим оттенком с его белоснежной ночной сорочкой.
И все, что ему оставалось сейчас делать, перед лицом смерти, а он был уверен, что его сейчас убьют, высушат, выпьют до дна, как он сам осушает бутылку вина, так это проявить английское хладнокровие. Ту добродетель, что прививают джентльменам сызмальства  и ту добродетель, что оставалась подвластна ему. Несмотря на боль в груди и отбитой руке, он слегка изогнул свои брови, придавая лицу легкомысленно-ироничное выражение и произнес:
- Вы вновь спешите перейти на ты, синьорина Боргезе? – Теперь перед ним не было тайны в том, что его ночная визави, с которой он вел беседы подле реки, была именно она. Слишком очевидно было сходство голоса, да и манера речи была та же. В первый ее визит, будучи одурманенным он того не осознал, но теперь, когда отсутствовал тот морок, понимал с кристальной ясностью. – А ведь мы до сих пор не пили с вами на брудершафт, и подозреваю, уже не выпьем.
После очередного судорожного вздоха, он продолжил свою речь, свою эпитафию, как он вообразил.
- Что же до ваших упреков, то они не по адресу. Не я пугал вас, не я был тем Антонио Романо, что хотел вас в жены, не я был обманщиком кастратом, не помню имя этого презренного мужеложца, я даже не был членом вашего общества. Но, Бог мой, как же я мечтал защитить Вас от всего этого…- С жаром добавил он, неожиданно сменив свои хладнокровные речи на эмоциональное восклицание.

+1

15

«….стать хотел богом Любви,
А стал Ангелом Смерти.»

То, что произошло далее, а точнее – загадочное заявление мужчины, полагающего, что его смертный час близок, неожиданно оказалось за гранью понимания Элоизы, немало ее удивив. К своему живейшему облегчению Генри неожиданно ощутил, что сжимающие его горло тонкие холодные пальцы постепенно ослабли, теперь давая ему возможность свободно вдохнуть. Изумительные аквамариновые глаза, доселе казавшиеся осколками холодных яростных звезд, широко распахнулись на краткий миг, яростный огонь потух, они обрели мягкое фиалковое свечение, затем подозрительно сощурились.
- Откуда..вам…это…известно?
Медленно, угрожающе, процедила итальянка сквозь зубы, после чего плавно перетекла в вертикальное положение, отодвинувшись, но оставшись сидеть сверху поверженного ученого, дабы не позволить тому дотянутся до чего либо, могущего ей угрожать. Оказалось, этот человек не только вынюхивал здесь что – то, но и знал о ней не мало. Весьма любопытно, учитывая, что знать это он никак не мог, разве что живя с ней в одно время, прибегнув к сведениям светских сплетников. Это было исключено, их разделяло более столетия. Но тогда какого черта здесь происходит?
Другое же весьма любопытное обстоятельство – безумные порывы ее защитить! Подумать только! Что он о себе возомнил? Видимо, все происходящее было плодом того безумия, о котором Элоиза уже догадывалась. Перед нею был всего лишь несчастный помешанный ученый, заплутавший в своих фантазиях. Вот только наличие у него информации, считавшейся сугубо личной, это не обьясняло.  Не было иного выхода это узнать, как дать ему возможность объяснится. Благо, ее всепоглощающую жажду он до этого весьма хорошо утолил, так что она подождет. Пока.
- Весьма справедливое заявление. Что же, правда в обмен на правду. Да, то были не вы. Но…видите ли…
Ее голос вновь приобрел тягучие, бархатные, интригующие нотки:
- ..это вовсе не отменяет того, что у вас, признаюсь, потрясающий вкус. Мне доставляет истинное удовольствие вкушать вашу кровь, медленно, глоточек за глотком. В то же время, я не являюсь исчадием ада, как вы меня окрестили…Точнее, не считаю себя таковой. А посему, я дам вам возможность рассказать..
Тон ее приобрел угрожающие, стальные нотки, когда рука вновь потянулась к горлу, застыв лишь в нескольких сантиметрах от него:
- Какого дьявола вы проявляете столь пристальный интерес ко мне, что готовы были меня защищать?
При этом чувственные алые губки саркастически изогнулись, вновь демонстрируя острые жемчужные клыки.
- Советую говорить откровенно, ибо вашу ложь я почувствую, не сомневайтесь!
Подытожила Элоиза свои слова, сопроводив их более чем выразительным взглядом.

+1

16

Для Генри же сейчас настал миг облегчения. Ибо тот миг, когда ты понимаешь, что у тебя еще есть время пожить, что тебе еще дают несколько раз вздохнуть перед смертью упоителен. Но вместе с тем в работу включился и его разум, ибо теперь, вступив с нею в диалог, убедившись в том, что она сохранила свой разум, не потеряв его в угоду инстинктам хищника, он ощути тень надежды. Надежды на то, что быть может, еще существует призрачный шанс выйти если не сухим из воды, то хотя бы живым. Ведь оставила она его в живых, после первого посещения. Хотя, судя по ее словам, то был скорее каприз гурмана. Как он сам, к примеру, оставляет иногда бутылку хорошего виски, не допив его, с желанием насладиться изысканным напитком еще раз.
Прежде, чем отвечать ей, он откашлялся, а после потер зудящую гортань, весьма аккуратно и обстоятельно, подозревая, что наутро на шее останутся следы этих прелестных пальчиков.
- Прежде должен отметить, что комплимент ваш, хоть и сомнительного качества, ибо не всякому нравиться, когда на него смотрят, как на бутылку вина, но все же в определенной степени приятен. И видимо мне полагается радоваться тому, что вы находите меня более вкусным, нежели остальные ваши жертвы.- Начал тянуть он время, собираясь с мыслями.
- Что же до ваших вопросов, синьорина, то… То дело в том, что занимаясь изысканиями тракта «О тварях кровососущих», я наткнулся на вас. Вернее на ваш портрет. Право, дева изображенная на нем заворожила меня, поразила воображение настолько, что даже… - И тут слегка покраснел, ибо вспомнил свои весьма пикантные грезы. – Что даже вошла в мои сны. Именно потому я столь легко встретил вас четыре дня тому назад, будучи уверенным, что вы всего лишь плод царства Морфея. Увы, или же к радости вы оказались куда как материальны. Вы здесь, я ощущаю вашу тяжесть на мне и силу ваших прелестных ручек. И, разумеется, я как ученый историк и, как мужчина, начал изыскивать любую информацию о вас, просто, что бы… Что бы узнать вас лучше. Разумеется, тогда у меня и в мыслях не было, что это мне хоть как то пригодиться.
Он сделал небольшую паузу, которую употребил на глубокий вдох, отчего его грудь вновь ощутимо приподнялась вместе с нею. Теперь, когда страх миновал, сменяясь опасением, но вместе с тем и толикой надежды, живой лицо Генри вновь преобразилось. На Элоизу смотрели его серьезные карие глаза, пристально и с интересом, его полные, широкие губы слегка изгибались в виноватой улыбке, тонкие морщинки вокруг глаз, образовавшие от легкого прищура разбегались лучиками к вискам, а ноздри изящного, аристократического носа более не трепетали.
- И я изучил вашу жизнь настолько подробно, насколько смог. Видите ли, ваш дневник… Ваши девичьи записи сохранились, и хранитель любезно предоставил их мне, для ознакомления. Тогда то, читая вашу жизнь, сопереживая ей так, словно был сам свидетелем сего действа и я ощутил тут настоятельную потребность защитить вас от того жесткого мира, в котором вы оказались. Уберечь от ошибок и разочарований. Показать вам то, что мужской род вовсе не состоит из одних похотливых развратников и лжецов. Но увы, я опоздал с этими желаниями на полтора столетия… -  И вновь улыбка, на этот раз с ноткой грусти коснулась его губ.

+1

17

Будь Элоиза действительно лишь алчущим крови, движимым сугубо инстинктами хищником, коим она уже привыкла себя считать, скитаясь во мраке, то навряд ли дала бы возможность беспомощной жертве говорить, пояснять мотивы своих поступков. И сейчас, позволив своей женской непоследовательности взять верх, она, вместо того, чтобы уже сомкнуть острые клыки на вожделенной вене, наслаждаясь ароматной теплой влагой, хранила молчание, внимая пространным речам ученого.
В воцарившемся в комнате полумраке напряженно застыли две фигуры. Одна, распростершись на полу, негромко вела свои речи, другая же – выжидающе нависла над ней, безмолвно внимая. Меж тем угрожающая обстановка становилась все более интимной, будто сменявшееся настроение беседующих направляло все в более деликатное, интригующее русло. Мрак более не заволакивал пространство. Буря за окном стихла, из за туч выплыла луна, проливая на землю свои длинные холодные лучи.
В их неровном, холодном свете Генри теперь без труда мог различить малейшую деталь в облике своей ночной визави, пусть она и отодвинулась от него немного дальше. В то время, пока его спокойный, размеренный голос негромко звучал, нарушая тишину комнаты, прекрасная итальянка, словно сошедшая с древнего портрета оставалась недвижима, лишь чуть, по своему обыкновению, тем же движением, кое мужчина много раз мысленно себе воображал, жестом полным очарования, склонила царственную головку на бок. Ее плавные изгибы казавшейся столь беззащитной и хрупкой шеи, переходящей в приятно покатые обнаженные плечи казались невероятно живописным зрелищем в свете ночного светила. Удивительным образом, даже восседая на облаченным лишь в одеяние для сна мужчине, ее образ не выглядел вульгарно, дева словно бы присела на светском пикнике, в облаке своих пышных атласных юбок, самым что ни на есть невинным образом.  Луна мягко серебрила ее нежную, казавшуюся перламутровой кожу, лишь оттененную темным оттенком платья. Не смотря на то, что одеяние ее могло показаться пришельцу из викторианского Лондона донельзя откровенным, поскольку глубокий вырез опускался просто возмутительно низко, а тугой корсет лишь еще более приподнимал волнующие холмики груди, она вовсе не производила впечатление доступности. Только невероятное очарование трепетной женственности, обретшей сегодня плоть.
А меж тем мысли Элоизы лихорадочно метались, едва не доводя ее до головокружения, хотя в ее нынешнем положении это вряд ли представилось бы возможным. Снова ей приходилось услышать о той проклятой книге, которую ей более всего хотелось забыть. Снова услышать о своем прошлом, дошедшем до этого странного человека в образе ее дневника, который тогда она не решилась уничтожить, посчитав, что более это не имеет никакого значения. Теперь же явился человек из мира живых, воображение которого поразили ее бесхитростные девичьи откровения, вообразивший себя ее верным и отважным рыцарем, который попросту не успел ее спасти…Только вот нужно ей было, еще тогда, сотню с лишним лет, это спасение? Сейчас все казалось туманным, да и значения более не имело.
Хотя, Элоиза, в который раз удивившись сама себе за сегодняшнюю ночь, ощутила нечто, смутно похожее на сожаление. Удивительно, но слова этого чудака смогли…ее тронуть.
- Довольно.
Произнесла она тихо, но голос ее при этом поразительно смягчился, приобретя нежные, певучие ноты, более не звуча резко и отрывисто, как в прошедшую ночь. Тонкие, прохладные пальцы, вновь обретя былую холеную красоту, медленно были поднесены к губам говорившего:
- Тссс…Хватит откровений на сегодня. Вернемся к более приятным темам. Вашему желанию, моему желанию. Теперь нам обоим открылась истина, а она любит тишину. Скажу лишь, что вам, синьор Кавендиш, удалось меня удивить…Какую же награду желает получить мой отважный, пусть и опоздавший, рыцарь? Проси…
Пальцы женщины меж тем ласково блуждали по небритой щеке ученого, с неимоверной нежностью лаская суровые черты.

+1

18

Не одна Элоиза отметила то тонкое изменение окружающей их атмосферы. В свою очередь и Генри в этот момент ощутил то, что изумило его до крайности! Аура страха, аура опасности, что окружала его ночную гостью, исчезла, словно утренняя туманная дымка, сменяясь чувственностью и интимностью, что окутала их обоих…
И теперь можно было вообразить, что это не сцена, в которой охотник настигает жертву, но томная встреча двух любовников, готовых предаться первым, робким утехам любви.
А как нежны были ее пальчики, к вящему мужскому удивлению оказавшиеся теплыми и мягкими, как у живого человека! С каким трепетом они касались его лица, как они ласкали его губы, слегка раздвигая их, наслаждаясь их сочной мякотью, обнажая белоснежные зубы, как они нежно гладили его худые щеки, обводили высокие скулы! Ее жесты, ее слова, ее взоры были столь проникновенны, что поддаваясь очарованию момента, безо всякой магии Генри уже и сам был готов удовлетворить ее потребность в крови! В конце концов, разве это не было так же, своеобразным, весьма пикантным и необычным проявлением любви? Кто то одаривает женщин подарками, кто то деньгами, кто то комплиментами и красивыми словами, а он же дарит ей высший дар из всех возможных! Он дарует ей свою кровь! Добровольно. Сейчас… здесь…
Было видно насколько ему приятно происходящее хотя бы потому, как расслабилось его напряженное тело, как разгладились черты его лица, как его глаза сощурились от удовольствия, таинственно поблескивая темными зрачками через узкие щели век, прикрытые длинными ресницами. Его дыхание стало глубоким и равномерным, а судя по тому, как он сладко ежился всякий раз, когда нежные подушечки девичьих пальчиков касались его, как кожа его покрывалась мурашками, отчего волоски на всем его теле становились дыбом, происходящее еще было для него пронизано глубоким эротизмом.
В какой то момент даже он сам, осмелившись, обхватил ее ручку своей рукою, крепкой и сухощавой, и, притянув ее ко рту, запечатлел влажный поцелуй на пальчиках, а после и на внутренней стороне ее ладошки.
Что же до того, что ждало его в будущем, что до вопросов о том, выпьет она его досуха или же нет, то сии постоянно отвлекающие мысли оставили его в данный момент, сменившись уверенностью в том, что она еще приедет к нему, что она решила насладиться им, как можно дольше, растягивая блаженство. И что, разумеется оставляло ему шанс на продление жизни, если найти способы…
Но и награда была куда, как высока! Ибо что может сравниться с ласками бессмертного вампира, какое из земных наслаждений может встать хотя бы на одну ступень ниже, не говоря уже о равенстве? И вкусивший их будет желать продолжения… И Генри, с определенным, свойственным ему фатализмом понимал это. Он уже знал, что не уедет, не сбежит позорно от своей дамы, не заставит ее страдать еще и от этого предательства.
А голос ее тем временем вернул мужчину в реальность, которая оказалась куда, как прекрасна, ибо ему было даровано право желания!
- Вы, как джинн из восточных сказок Шахерезады, синьорина.- Улыбаясь уголками губ, отвечал ей мужчина, продолжая расслабленно лежать на полу и восторженно вкушать ее легкие ласки. – Правда тот давал три желания, но и одно милость великая для меня.
На какое то время он призадумался, глядя в ее лицо из-под тени ресниц. Но, разумеется, было бы ложью сказать, что лишь на лицо он глядел. Оставаясь мужчиной земным и материальным, со своими мужскими желаниями, которые были лишь прикрыты ширмой воспитания и сдержанности, любовался он и ее мягкими плечами и, разумеется, пленительными полушариями восхитительных грудок, что были обнажены сверх меры, на взгляд лондонца, но вполне целомудренно на взгляд итальянца из времени Элоизы. Но во взоре его не было развязной откровенности, не было похотливой искры, а лишь искреннее восхищение и отчетливый интерес, который то и дело сверкал украдкой искрой на дне его коньячных, глубоких глаз.
- Мои желания очень просты и легко выполнимы, моя госпожа. – Наконец отвечал он, чуть поворачивая голову и потираясь своей щекой о маленькую ладошку. – А потому осмелюсь изъявить три из них, ибо одно из них вопрос, второе просьба и лишь третье это желание. Во первых, соблаговолите сказать мне, когда вы планируете следующий визит, во вторых, позвольте мне переместиться на кровать. Мой слуга и без того подозревает во мне лунатизм, ни к чему смущать его еще сильнее. К тому же спать на полу удовольствие так себе. Ну и наконец желание…
И голос его, почти даже против собственной воли, интригующе понизился, а взгляд его темных глаза без страха встретился с ее мистическим взором.
- Я хочу, ощущать вас, во время укуса, моя госпожа, а не тот морок, что вы насылаете. Позвольте мне остаться в сознании, ибо реальность куда слаще самых диких и необузданных грез…

+1

19

«Ты гони любовь, она огнём корчится,
Ты гони любовь всей силой.
Ты теперь моё, моё, моё творчество!
Ты теперь моё лишь диво...»

Какая бы молодая женщина, будь она простой смертной, могла бы остаться равнодушной, слыша подобные чистосердечные речи? О, будь Элоиза той, кем она была более сотни лет назад, она наверняка бы смутилась, мысленно замирая от восторга от столь романтических признаний ,бесспорно, достойного и благородного синьора. Та девушка еще верила в добро и чистые, высокие чувства, могла надеяться на самый счастливый исход событий, хотя и повидала немало разочарований. Но…
Та Элоиза Боргезе давно мертва и позабыта. Сейчас несчастному ученому, который в силу ли своего отчаяния, либо по каким- то иным причинам, считал себя почти счастливым, приходилось иметь дело с той, кто постигла тайны самого кромешного Мрака, вкусила запретный плод и в дерзновении своем даже ни о чем не жалела. Разве что самую малость. Иногда. Когда существование в промежуточном мире становилось слишком уныло.
Теперь все было абсолютно иначе. Чувства и эмоции бессмертного существа имели разительное отличие от тех, что способен испытывать живущий. Они были, словно тающее вдалеке эхо, осколки прошлого, могущие одновременно и ранить, и приносит удовольствие. Вот только раны их были не слишком глубоки и очень быстро затягивались. Бессмертные радовались и испытывали печаль, ненавидели и даже любили. Вот только все было совершенно иным. Извращенным. Радость доставляла охота, удовольствие – утоление жажды, а любовь, если смертному не повезло угодить в проклятые узы – неизменно заканчивалась смертью. В тоже время, в отличие от смертных, вампиры имели обостренное чувство красоты, эстетики, доставляющее им почти - что экстатический восторг. Созерцание становилось прелюдией, а удовлетворение своих эстетических наклонностей – еще одним способом удовольствия. Все это Генри, решившегося остаться в этом проклятом месте, все еще предстояло постигать ровно до тех пор, пока это угодно капризному и алчущему крови созданию, забавы ради позволяющему ему жить.
И сегодня, затевая эту волнующую игру, Элоиза мастерски поддавалась, давая возможность Генри выбирать ( коей на самом деле у него не было), словно позволяя ему таки явить свою низменную мужскую суть, сделав что- нибудь совершенно не правильное, за что после последовало бы наказание. Границы допустимого, правила этой игры устанавливались ею, мужчине же оставалось лишь в очередной раз доказать, насколько испорчена его природа. И снова Генри удалось  ее удивить. Просил он ничтоже мало. Право, даже слишком мало.
Но не единый мускул не дрогнул на тонком, аристократическом лице итальянки, выказывая это удивление, разве что в мягком свете сияющих фиалковых глаз, на самом их дне отразилось нечто, что сложно было бы прочитать.
Этот странный пришелец из далекой туманной Англии оказался совершенно не похож на тех, с кем ей приходилось иметь дело. Он был сродни затерявшемуся в густой высокой траве изумруду, который совершенно невольно ей довелось отыскать. Особенный. Непонятный. Совершенно и очаровательно непредсказуемый. Общение с ним ( а даже бессмертным иной раз необходима компания), не наскучит так быстро, а значит и удовольствие значительно продлится. Так и быть, сегодня в ее игре он одержал победу.
Медленно, плавно и неторопливо загадочная итальянка поддалась вперед, склоняясь к самому лицу мужчины так близко, что ее обрамляющие лицо мягкие локоны коснулись его кожи. Элоиза томно смежила веки, ее тонкие крылья носа затрепетали, вдыхая упоительный аромат чистого мужского тела. Какие восхитительно живые, теплые эти прикосновения его губ к холодным пальцам, которые лишь только казались мужчине теплее обычного. Как правило она всегда могла позаботиться о том, дабы не позволять жертве своевольничать, прикасаясь к ней. Стоило лишь мысленно приказать – и руки бы его тут же безвольно повисли. Но сегодня она, уступив своему неожиданному капризу, не стала делать того. Ощущения были прекрасны.
- Ты сам почувствуешь мое приближение, мой смертный. Еще до того, как солнце сядет, почувствуешь. Ты не спутаешь это ни с чем…
Головокружительный экзотический аромат окутывал Генри, пока итальянка негромко говорила:
- Так и быть, ты уляжешься в свою постель, я позволю. Что же до последнего…Конечно же мне не составит труда испить тебя так…Вот только….Это может быть больно. Очень. Ты по- прежнему желаешь того? Учти, когда я приступлю…
Тонкий пальчик, доселе покоившийся на щеке мужчины, неожиданно резко провел ставшим острым, как лезвие, ногтем, по коже, чуть ее рассекая, пуская легкую струйку крови. Маленькая царапина, но рубиновая влага тут же щедро выступила на ней:
- …будет поздно молить об обратном.
Ожидая, пока Генри соберется с ответом, Элоиза собрала выступившую кровь подушечкой пальца и весьма деликатно, хотя и жадно облизала его. Быстро и хищно, не позволив мужчине рассматривать сей процесс.

Отредактировано Eloisa Borghese (14-12-2016 23:00:10)

+1

20

Было нечто особенное в том, как она обращалась к нему. Мой смертный… От этих слов изнутри пробирала сладкая дрожь предвкушения неведомых открытий и в то же время разливался страх, что холодил конечности, но удивительным образом не отвращал, но будоражил. В этих словах заключалась та таинственность, что манит и ждет. И было в этом, что то особо прелестно извращенное, в том, что бы принадлежать бессмертной, могущественной девушке, практически девочке. По крайней мере, внешне, ибо Генри пока еще не мог дать оценку тому, насколько же она изменилась внутренне, со времен дневников, повзрослела ли или же осталась все тем же капризным ребенком, в руки которого дали нешуточную власть.
В ответ на слова своей гостьи о том, что он сам все поймет, ученый смежил глаза, безмолвно давая понять, что принимает на веру ее утверждение, что же до дальнейших действий Элоизы, то они приятно удивили его. Было томительно восхитительно ощущать, как хрупкое женское тело склоняется к тебе, прижимается, как ее легкое дыхание овевает щеки, хотя ей и не требовалось дышать, как крутые локоны ласкают твое лицо и… Разумеется оставаясь мужчиной, Генри не мог не обратить внимание на то, как ее высокая грудь, поднятая корсетом еще выше, прижимается к его телу, холодя кожу через тончайший покров ночной рубашки.
На вопрос же ее англичанин отвечать не спешил, собираясь с мыслями, ибо, в самом деле, было сложно решиться на такое, зная, что взамен тебя будет ждать боль от укуса. Не являясь апологетом болезненных наслаждений, мужчина не знал, как реагировать на них, как бороться с неприятными ощущениями, но в то же время надеялся, что сама близость прекрасного тела искупит весь тот негатив, что несли с собой ее кровавые поцелуи.
Из той неги, в которую Генри невольно погрузился, даже не отдавая себе отчета в том, насколько же он остро реагирует на вампирскую харизму, его даже не вырвала та легкая боль, что неожиданно пронзила его щеку, когда на ней заалел тонкий разрез, набрякая алой, ароматной кровью. Мужчина, конечно же, слегка поморщился и даже слегка дернул головой, но это его нисколько не испугало, так же, как и не испугало то, что Элоиза вскоре вкусила его крови, деликатно облизав свой пальчик.  Да  он даже того не заметил, будучи полностью поглощен ею, ее ароматом, ее тяжестью на себе, ее голосом… 
Но нельзя было молчать бесконечно, следовало что-то отвечать на ее вопрос. Был ли готов он к боли? Нет. Желал ли он ее? Нет. Но желал ли он ощущать именно ее? Однозначно да…
- Да… я по-прежнему желаю.- Почти не дрогнувшим голосом ответил Кавендиш ей наконец, но смотрел он при этом на нее вовсе не как кролик на удава, но как мужчина, ждущий и зовущий женщину. Пусть при этом вел он себя сдержанно, не позволяя лишних движений, не позволяя даже коснуться ее лишний раз руками, ограничившись лишь тем поцелуем ее пальчиков, пусть даже аристократ умел владеть лицом в той мере, что бы не показывать свой страх, но вот изгнать из глаз то глубокое восхищение Элоизой, которое она лишь усиливала все это время своим поведением, своим обращением с ним, он был не в силах.
Но, наконец, решение было принято и мужчина сам, в первую очередь, поспешил помочь ей подняться, бережно и нежно поддерживая ее под ручку, после чего встал уже с пола следом, незаметно скривившись от боли в ушибленном падением боку и в груди, куда пришелся тот немилосердный удар. Все же не стоило забывать, что ее хрупкие на вид руки, таили в себе нешуточную силу…
Медленно мужчина проследовал к своей постели, шествуя с достоинством и невозмутимостью лорда, идущего по своим владениями: голова его была гордо поднята, плечи расправлены и пусть прическа его растрепалась, а все его облачение состояло лишь из тонкой ночной сорочки до середины икры, но, как ни странно это вовсе не умаляло его стати.
Столь же достойно, в какой то даже степени изящно ученый прилег на кровать, устроившись таким образом, что бы Элоизе было удобно присесть на край, кусая его, после чего слега запрокинул голову, выжидающе глядя в ее глаза.
-Вы можете не опасаться моих криков о пощаде, синьорина.-Произнес он.- Я думаю, что понимаю на что иду и ради чего иду… Как я уже сказал, ваши прикосновения куда приятнее чем игры бесплотных призраков в распаленном сознании. Все же… - И тут коротко усмехнулся, отдавая дань иронии своих слов.- Все же я материалист.

+1

21

В этой полуночной игре, затеянной сегодня забавы ради Элоизой, многое было иллюзорным. Иллюзия выбора. Иллюзия свободы. Правила могли быть нарушены или установлены новые в любой момент. Право, ведь так скучно каждый раз действовать предсказуемо, когда ты заранее можешь предугадать действия жертвы, контролируя процесс охоты и наслаждаясь в итоге лишь кровью, а не процессом.
К слову, простая, безыскусная охота Элоизе претила. Будучи эстетом, она предпочитала не просто хищно брать свое, прибегая к силе и хитрости, нападая или же заманивая жертву, подобно хладнокровному убийце. Нет, для итальянки в первую очередь была важна определенная тонкость, красота сего кровавого действа. Насилие превращалось в виртуозную игру, где наградой служило обоюдное удовольствие, если жертве и суждено было умереть, то умирала она более чем счастливой. Оставалось лишь найти правильный подход, этот ключик, который отворит двери, совершено особенного Рая.
Сейчас же, позволив Генри самому избрать путь к достижению обоюдного удовольствия, разрешить подняться и дойти до постели, Элоиза меж тем не теряла бдительности. Когда ученый встал, помогая подняться и ей самой, она внимательно отслеживала его движения, готовая тут же пресечь любую попытку нападения. Было бы совершенной глупостью полагать, что мужчина, до этого угрожающий ей, не попытается снова атаковать, защищая собственную жизнь уже перед лицом очевидной, известной ему опасности, ведь теперь он совершенно точно знал, кто она есть и чем грозят ему подобные сладкие сны, ставшие реальностью.
Но тот, находясь совершенно в трезвом уме, более не повторил своих попыток. Вместо этого он послушно отправился в постель, чем лишь сильнее разжег интерес своего палача, которым стала прекрасная знакомая незнакомка с портрета. Игра принимала совершенно неожиданный оборот, в первую очередь для самой вампиресы, доселе не встречавшей человека, который вот так, легко, готов расстаться с жизнью, ведь одно дело покорятся воле темного ангела или же тянутся к привлекательному образу, другое же – отдавать себе отчет в том, чем это в итоге кончится, зная, что ангел этот алчет твоей крови. Невероятно любопытный субъект.
Приближаться сама же Элоиза вовсе не спешила. Грядущее насыщение следовало подсластить медленным разжиганием аппетита, растягивая предвкушение, подхлестывая созерцанием, тонким обонянием собственное удовольствие. Неторопливо она скользила горящим ожиданием взором по великолепной мужской фигуре, внимательно оценивая его физические достоинства.  Да, англичанин определенно был привлекателен, красив той особенной, породистой красотой, присущей лишь аристократам. Какая стать, какая неторопливая вальяжная грация движений! Он совершенно не напоминал загнанную в угол жертву, двигаясь с достоинством короля, восходящего на ложе. Определенно, и духом он был силен, своего страха мужчина не выказал сейчас ни чем. А какой восхитительный аромат чистого сильного мужского тела! О, стоило лишь вспомнить, сколь вкусна и ароматна его кровь, как и ее саму накрывала волна желания! Стоило отдать должное Генри, прежде ни один смертный не в силах был очаровать весьма капризную итальянку настолько сильно, что она едва сдерживала свои порывы.
В свою очередь ученый имел возможность, как следует насладиться и созерцанием своего идеала, сравнить его с изображением на портрете, уже оценивая женщину трезвым сознанием. В щедром потоке лунного света хрупкая женская фигурка застыла посреди комнаты, более не казавшись иллюзорной. Теперь перед Генри стояла женщина воплоти, которую легко можно было бы представить в своих обьятиях, не эфемерный ангел. В лунных лучах роскошные черные волосы отливали глубокими гранями всех оттенков синевы, мягкими локонами обрамляя высокие тонкие скулы. Алебастровая кожа будто светилась изнутри, меж тем на щеках играл, «жил» очаровательный румянец. Восхитительно живая, преисполненная страстей, она, казалось, даже глубоко и медленно дышала, что выдавали соблазнительные упругие холмики груди, заключенные в плен тугого корсета роскошного платья. Весьма грациозно, медленно женщина чуть повела головой, слегка откидывая ее назад, в то время, как тонкие холеные пальчики ее неторопливо заскользили по нежному изгибу шеи, будто сам воздух неторопливо дарил ей чувственные ласки. Всем своим видом прекрасная незнакомка выказывала, что захвачена пленом одной ей пока ведомых чувств и ощущений. Даже сама атмосфера комнаты, казалось, звенит от пронзительного ожидания неизведанных удовольствий, обоюдного томительного ожидания.
В следующий же момент, не успел мужчина и моргнуть, как таинственная женщина оказалась стоящей подле постели. Хватило лишь каких то пары ударов его сердца, как она преодолела разделяющее их расстояние, деликатно усаживаясь рядом.
- Понимаешь, на что идешь? Возможно, мой смертный. Но ради чего? Едва ли. В любом случае твоя отвага заслуживает похвалы, хотя некоторая доля безумия, право, удивляет меня. В этом все вы, мужчины! Готовы отдать многое в обмен на быстротечные удовольствия, но мне ли вас в этом винить? Такова…природа, так ведь, синьор Кавендиш?
Голос чаровницы звучал приглушенно, не теряя сладостных благозвучных нот. В нем не было ни капли осуждения, скорее, наоборот, он горячо поощрял англичанина. Сидящая сейчас подле молодая женщина с явным интересом всматривалась в его лицо, словно лаская одним лишь взглядом каждую черточку, каждую линию на нем. Легко, но проникновенно, словно игриво водила по коже легким перышком.

+1

22

И глядя сейчас на нее, невольно сравнивая с тем воображаемым образом, что он нарисовал некогда, казалось бы, так давно, а на самом деле считанные месяцы назад, в своем разуме, Генри ощущал, как грудь его стискивало жаркими клещами восхищения. Воистину, все в этой женщине, хотя так ее называть не поворачивался язык, скорее уж девушке, вызывало восторг! Ее особенная, истинно королевская стать, ее осанка, которой позавидовала бы любая английская аристократка, ее весьма необычные, даже специфичные, но оттого лишь еще более милые итальянские черты лица, то, как она склоняла на бок головку, думая над чем то, все это вызывало в нем не просто живейший отклик, но буквально принуждало взрываться в целой буре чувств, не последним среди которых было и глубочайший трепет, что он ощущал, перед существом столь могущественным, столь опасным и в своей опасности лишь еще более притягательным.
Присутствовало в его чувствах и то мистическое очарование, что манит каждого живого, когда он оказывается перед ликом смерти и опасности. То самое чувство, что заставляет нас, стоя на краю обрыва бороться с желанием прыгнуть вниз, то самое чувство, что горит в нас огнем деликатного, стыдливого любопытства подле трупа, то самое, что заставляет чувствовать нас саму жизнь острее, ярче, полнее и насыщеннее.
И сейчас, перед ликом своего кровавого ангела, перед лицом своего прекрасного палача, Генри ощущал, что никогда еще не жил полнее, чем сейчас. Никогда еще его кровь не струилась по жилам быстрее, никогда еще его зрении не было острее, никогда слух не был столь чуток, обоняние столь всеобъемлюще, а осязание столь болезненно трепетно… Казалось дотронься она до него сейчас и он просто загорится. Прямо в постели.
И разве эта полнота жизни не стоила нескольких пинт его крови? Разве та мимолетная, пусть острая боль от укуса не стоила того блаженства, что обещают ее глаза? Этим обещанием была пронизана вся комната. Это обещание витало в воздухе, заставляя его ноздри трепетать, а легкие работать, словно судовые помпы.
Он смотрел и смотрел и не мог насмотреться. Его зрачки были расширены настолько широко, что казалось, заполнили глаза целиком, заливая их озерами смолы, а его влажные, сверкающие в свете луны рубином, полные губы, то и дело слегка распахивались, когда он делал особенно глубокий, судорожный вдох.
Когда же она подошла, присела, когда он аромат сандала и орхидеи стал особенно тягуч, когда уже не стало ничего кроме них, когда взор ее уже был, не просто бесплотен, но казалось, касался его, нежено лаская лицо и открытую, в вырезе ночной рубашке грудь, он уже не мог держать свои порывы в узде и его рука, против воли его, потянулся к его ангелу, к его мечте, дабы слегка коснуться кончиками пальцев ее лица, словно мужчина до сих пор не верил в ее существование. Касание то, пусть и было вопиюще смелым, как для англичанина, практически развязным и неприличным, но в то же время отличалось и крайней деликатностью, а так же нежностью. Так касаются святыни, так касаются шедевра, изделия рук мастеров, но не женщины, которой хотят обладать страстно и неистово, хотя и это было в Генри…
-Ради вас! – Отвечал он с уверенностью, когда прозвучал ее вопрос. – Ради себя! Ради того, что бы счастье оставило свой след в моей памяти. Ведь то, что сопряжено с болью мы запоминаем куда лучше, чем даже самое острое блаженство, милая синьорина.-Прошептал он со страстью в ответ.
Но в то же время, была и одна странность в его поведении. Вернее не странность, но закономерность, ибо обладая весьма скупой мимикой, являвшейся следствием его воспитания, он не привык выражать свои эмоции лицом, и какую бы страсть он не испытывал, лицо его оставалось отстраненным, лишь глаза горевшие огнем выдавали его, да голос, что дрожал от охватившего его тело возбуждения.
- Вы правы, синьорина, такова природа.- И опять таки, как бы ему не хотелось поторопить ее, воскликнуть в нетерпении от того, что она смакует и не спешит вонзить в него свои зубки, он сдержался, выказывая тем самым безукоризненную вежливость, что текла в его крови.

Отредактировано Henry Cavendish (19-12-2016 23:55:42)

+1

23

«Мне жаль тебя: ты любишь то, что гибнет…»
Джордж Гордон Байрон «Каин»

Счастье, способное оставить в памяти след, что есть оно? Возможно, ли просить о нем создание, которому Вечность навсегда отказала в нем, приговорив к жизни во мраке?  Как лихорадочно, как горячо Генри молил о том, чего и сам не ведал! Каким невиданным огнем порывов мятущейся души горели его глаза! Глядя в лицо своему палачу широко распахнутыми, жадными глазами, он готов был стерпеть любую боль в обмен на то, что в своем заблуждении нарекал счастьем, он верил в то, что его мистическому идеалу дана власть его подарить. И вправе ли теперь Элоиза рассказать, как сильно, как губительно тот заблуждался?
Поведать, что под соблазнительной оболочкой, заманчивым фасадом поселилась извечная пустота, щедро приправленная едкой тоской? Что манящие, аквамариновые глаза способны гореть, подобно сияющим звездам, лишь в приступе извечной жажды, хищника, который подтачивает, порабощает волю бессмертного? Что алые, чувственные губы более никогда не подарят истинное тепло поцелуя, теперь отравленные ядом неминуемой смерти, уготованной тем, к кому припадают? Что Счастье на самом деле – всего лишь иллюзия, обман, не взлелеянная в сердце мечта, а звенящая пустота!
Нет, она не скажет мужчине того, не станет отравлять его и без того страдающую душу, поскольку ни один любящий горячо эту жизнь человек, не решится не только согласится на ее обещание блаженства, но и просто подпустить ее к себе близко. А Генри, увы, знал, на что идет, но шел на это с радостью и нетерпением, желая снова балансировать меж пропастью, разделяющей Жизнь и Смерть, нежное тепло и леденящий, извечный холод, солнечный свет и всепоглощающий, кромешный мрак. Только это одно и способна была Элоиза ему дать.
Но, глядя на этого человека, столь истово заплутавшего в своих грезах, столь искреннего в своих речах, внутри той, что сковал извечный холод, самым непостижимым образом что то дрогнуло. Там, в груди, где когда то теплилась живая душа, а ныне зияла пустота, шевельнулось нечто человеческое. Подобное мелкой ряби на спокойных темных водах, оно, это непонятое нечто, так похожее на человеческие чувства. Сожаление? Сочувствие? Что…это?
Как странно, а ведь Элоиза давно свыклась с мыслью, что мертва для этого мира, что более ни единому слабому лучику света не тронуть ее льда. Не стоит, не надобно думать об этом! Все одно, все равно скоро жажда, которую лишь подстегивало тепло и аромат живого существа, возобладает, пожрет любые проявления человечности. Скоро, совсем скоро не останется и призрачного следа от этого странного, такого непонятного, будто смутно знакомого, чувства.
Будь на то ее воля, пальцы мужчины, робко и моляще тянувшиеся к ее лицу, хватили бы лишь воздух, пустое пространство. Будь на то ее воля, Генри не смог бы даже моргнуть, не то чтобы дерзнуть коснутся холодной щеки. Но, осознано уступая своему таинственному «нечто», что Элоиза обозначила робко пробудившееся чувство, вампиреса не стала чинить препятствий.
Наоборот, сама поддалась вперед, и теперь их лица оказались напротив друг друга, а восхитительно теплое дыхание смертного, такое же нежное, как и его руки, касались ее холодной кожи.

- Я сделаю так, клянусь, что счастье оставит свой след в твоей памяти.
Неожиданно негромко прозвучал глубокий, будто протяжная далекая мелодия, голос, а алые губы дрогнули, выказывая призрачную, легкую улыбку. Женщина глубоко вдохнула потрясающий аромат кожи Генри, в то время, как ее изящные руки возлегли по обе стороны от головы мужчины. Близко, так близко, как никогда раннее не был, ученый оказался рядом со своей грезой, обретшей плоть и краски, подобие той жизни, что была ею когда то утрачена. Медленно, скользяще тонкие пальчики прошлись по его волосам, скользнули к шее, осторожно, почти- что любя поворачивая его голову на бок, открывая широкую мужественную шею. С неимоверной нежностью итальянка обхватила ее руками, чуть приподнимая и прижимая к себе, как могла бы обнимать после долгой разлуки возлюбленная, как могла бы обнимать потерявшегося брата сестра. Теперь они оба сидели на постели в полнейшей тишине, и лишь бурное дыхание Генри нарушало ее изредка.
Губы женщины рассеянно блуждали в направлении широкой мужской груди, затем снова поднимались выше, к шее, словно рисуя причудливые узоры на ароматной коже. Холеные тонкие пальцы, которым не было преградой ночное облачение, нежно гладили его широкую спину, безмолвно успокаивая, словно ребенка. Не смотря на столь вопиющую близость их тел в движениях Элоизы не было и намека на банальную похоть, она скорее нежно убаюкивала мужчину прикосновениями, нежели разжигала страсть.
Меж тем жажда уже давала о себе знать, туманя ее рассудок. Нужно начинать, иначе Генри испытает слишком сильную боль.
- Думай о счастье, мой дорогой смертный. Оно близко…
Легкий шепот над самым ухом, тогда как обьятия неожиданно стали крепче, а холодные уста, припавшие в том месте на шее, где билась жилка, прижались сильнее. Миг, и резкий укол, будто в плоть нежно вошли острые иглы, пронизывающая все тело, рассудок острая боль. Но чем сильнее ощущалась она, тем ярче становились все ощущения, наслаждение нарастало с каждой пройденной секундой. Острое, знакомое, непереносимое наслаждение.
Будучи в трезвом разуме, Генри мог ощутить, как напряженное тело прижавшейся к нему итальянки постепенно расслаблялось, по мере того, как его самого окутывала слабость, оно дрожало, как в лихорадке, словно бы и она сама испытывала сейчас не малый восторг.
Так оно и было. Сладкая, пряная кровь, пьянила, а не только лишь насыщала, тепло сильного тела рядом обволакивало, даря удовольствие. Как хорошо! Как сладко! Восхитительно!

+1

24

Зачастую случается так, что именно сознание формирует реальность. Что вера определяет происходящее и сама вселенная начинает исполнять желания. Генри уподобился тому дураку, что не ведал, что стоявшая перед ним задача не решаема и именно потому решившего ее. Ибо разве мог он знать, не умея читать мысли, не ведая того, что происходит внутри разума вампира, что кроется под прекрасной оболочкой?  Не понимал он и того, или же не желал понимать, что внутри Элоизы теперь сидит хищник, чьим единственным желанием является насыщение.
Его вера была проще и куда прозаичнее, но в то же время и романтичнее и возвышеннее. Он, ничтоже сумняшеся, был свято уверен в том, что несмотря ни на что, внутри его гостьи, внутри его мечты и фантазии человеческого осталось куда больше, чем, быть может, сама она ведала. Он, был свято уверен в том,  что каким-то образом сумеет воззвать к той гуманности, что, быть может, не изжита ею целиком и полностью. Он, был свято уверен, что столь нежная, трепетная и одухотворенная девушка просто не может оказаться тем самым ночным монстром, о котором со страхом рассказывают друг другу суеверные души.
И своей святой простой, своей убежденностью, он кажется, даже принуждал своего палача соответствовать тому образу, что нашел в ней Генри. Пусть сейчас это было осознанным решением, принуждением воли, но кто ручится за то, что со временем это войдет в норму и давно забытые чувства вновь не расцветут в ней? Разумеется, если прежде она не прикончит его, высосав его жилы досуха. Будучи реалистом, тем, не менее, лорд Кавендиш допускал и подобный исход событий. Но, как ни странно он не испытывал горечи и сожаления о том, ведь никто не смог бы после упрекнуть его, что он не пытался. Намного горше было бы сбежать в испуге, а после, всю оставшуюся жизнь мучиться догадками: «а вышло бы, или же нет», и корить себя за малодушие, что для джентльмена было и вовсе позорно.
Ведь неспроста же она поощряла его порывы, не зря она позволяла ему касаться ее, не зря она смотрела на него с бесконечной нежностью и ободряюще улыбалась… Не зря она пообещала ему, поклялась, что он запомнит этот миг счастья! Разумеется, она могла лгать. Разумеется, она могла играть чувствами смертного, играть на его мечтах и чаяниях, на его странных целях и не менее странных фантазиях, дабы получить удовлетворение своих потребностей в виде его крови. Тем более что он и сам покорно подставлял свою шею, чем экономил ей силы и энергию. Но все же Генри мнил себя знатоком женщин и их приемов, ухваток и интриг, ибо не раз сталкивался с их коварством. Хотя это может и не было применимо к итальянке в полной мере, но не могла же она измениться в корне…
Но разве все это имело значение сейчас? Разве окажись она и в самом деле монстром, таким, каким его рисуют страшные сказки, проявляющим нежность лишь в своих коварных интересах, оттолкнул бы он ее, сбежал бы? О нееет. Никогда.
Мир и без того жесток и лишен радостей зачастую. Особенно мир, меняющийся столь бешено, как сейчас. Мир, где каждый день меняются нормы поведения, мир где каждый день меняется мода, мир, где вопиющая нищета соседствует с роскошными дворцами из золота! Мир, который, казалось бы, был лишен чуда, ибо был безжалостно препарирован скальпелем рационализма ученых, что открывали одну тайну за другой, разоблачали одно волшебство за следующим. И вот, в этом мире, ты встречаешь ее. Женщину своей мечты. Женщину, что умерла давно, как ты был уверен, оставив тебе лишь дневник и портрет. Женщина, который ты мог коснуться лишь во снах. А сейчас она здесь, рядом, подле, смотрит на тебя с нежностью и алчностью, ласкает тебя так, как никогда не ласкала ни одна самая искусная и пылкая любовница, ибо в ее касаниях заключен холод смерти и огонь самой жизни! Как можно оттолкнуть такой дар? И не важно, от Бога ли он или же от Сатаны! Все едино, ибо, когда тебя касается Дьявол, это лишь значит, что Бог касается тебя тыльной стороной ладони.
Как сладко она пообещала ему наслаждения, улыбаясь. Настолько сладко, что он не мог не улыбнуться в ответ ей, возвращая ту же призрачную улыбку, что касается лишь уголков губ, и глаз, не меняя в целом лица. Но тот вздох, что он издал, то, как затрепетали его тонкие ноздри, сказало много большее, чем могли бы самые громкие слова и крики восторга.
Он и сам подался ей слегка навстречу в тот момент, когда ее ручки возлегли по обе стороны его головы. Так близко, так восхитительно близко, что он видел, как его дыхание шевелит ее волосы! Она близко. Женщина с портрета. Разве можно сопротивляться этому воплощению соблазна, разве можно держать себя в руках, будь ты хоть сто раз англичанином и лордом. Поддаваясь тому порыву, холодный, сдержанный, всегда идеально контролирующий себя и свое поведение Генри, еще раз двинул головой вперед, касаясь ее алых, неожиданно мягких губ, показавшихся ему невероятно сладкими, в первом, нежнейшем и невинном поцелуе… И словно бы этот момент, эта его смелость разделила для него жизнь на две половины. В одной он был респектабельным лордом, ухаживающим за дамой, по крайней мере, он так желал и он так планировал, в другой же он оказался трепетным ее рабом, сосудом ее жизни и утолителем ее жажды. И в той второй жизни не было места ненужному стыду, ненужной рефлексии и сдержанности, следовало лишь быть самим собою…
Но как же много на это уходило сил, ибо в тот же момент он густо покраснел, сам поражаясь своей отваге, и едва не пробормотал извинения, который были совершенно излишни. Разве надо извиняться за смелость перед той, кто обнимает тебя, словно заждавшаяся любовница, прижимая твою щеку к своим налитым округлостям, даря восхитительные ощущения от их мягкости, от шелковистости кожи…
А после приникает к твоей шее, к твоей груди томительными поцелуями, лаская твою спину и заставляя тем самым томиться от жара, что разгорается внутри, подобно всепоглощающему пламени, что вскоре вспыхнет, охватывая их обоих. Ведь что может быть более сытной пищей для пламени, чем два иссушенных сердца, которые только и ждут, что бы заняться в трескучей страсти…
Но в то же время и не было в ее ласках ничего из того дешевого арсенала великосветских проституток, чьи ухватки нацелены лишь на то, что бы воспламенить мужчину, как можно скорее и как можно скорее заставить его лишиться разума, что стекает к низу его живота. Скорее это напоминало изысканное, томное действо, полное красоты и эстетики. Так гурман может смаковать блюдо, так сомелье смакует вино, так искусствовед смакует картину, так сам Генри смаковал открытия, что выпадали на его жизнь. Не спеша, красиво, со вкусом разворачивая обертку, дабы успеть ощутить тот сладкий миг блаженства, что, увы, так скоротечен.
От ее холодных губ кожа его покрывалась мурашками удовольствия, волоски на его теле вставали дыбом, что было особенно заметно в широком вырезе его ночной рубашки, из которой выбивалась его редкая поросль на груди, завившаяся темными кудряшками.
Когда же она сообщила ему, что готова укусить, Генри, прежде всего, поспешил расслабиться всем телом, поспешил подумать об удовольствии, вспомнил тот сон, где она явилась к нему впервые, вспомнил внушенную ею грезу, а после последовал укол. Укус, что пронзил все его существо, словно иглы ее зубов прошили его от макушки до пят, подобно тому, как это могла бы сделать электрическая искра. И он застонал невольно: тихо, негромко, даже жалобно, но в то же время и неимоверно, неимоверно сладко…
Ибо столь же быстро, как боль наступила, она и отхлынула, оставляя за собою лишь наслаждение, что накатывало не него волнами. Казалось, что оно идет отовсюду. Что не только  в шею впилась она, не только шею ласкают ее губы, но и руки и ноги и живот и грудь и низ живота испытывают холодящую нежность ее поцелуев. То непознанное, ни с чем на сравнимое удовольствие, зарождалось уже даже не в месте укуса, но нашло свое точное приложение, где то чуть пониже пупка и повыше лобка, разгораясь там клубом огня, что протянул свои огненные нити пониже, заставляя плоть его наливаться силой, распространяя при этом по его крови вкус его желания…
И в ответ, уже не осознавая себя самое, а лишь чувствуя ее всем своим телом, чувствуя, что и она получает не меньше, чем он, что и она наслаждается им так же, как женщина может наслаждаться мужчиной, во время акта страсти, а уж Генри мог отличить одно от другого, он потянулся к ней всем телом, отвечая на ее холодные ласки и руки его, крепкие и сильные, обняли самое дорогое для него существо, сошлись на ее тонкой спине, прижимая ее еще крепче, словно моля забрать его всего, словно желая отдаться ей целиком…
И зная, что и она сейчас желает того же, к тому же зная, что ее ощущения очень далеки от ощущения получаемые при насыщении. Разве что если сравнить это с насыщением голода совсем иного порядка, иначе, отчего все ее хрупкое тело дрожит, словно охваченное экстазом?
И именно это соприкосновение их тел и послужило тем самым спусковым механизмом, что вознес Кавендиша одним мощным толчком к вершинам наслаждений, что дарует поцелуй вампира. Еще раз негромко застонав, он несколько раз конвульсивно дернулся, напрягаясь всем телом, и в этот момент кровь его была особо вкусна, особо пьяняща и изысканна…
А после он обмяк. Его руки сами собою мягко разомкнулись на ее спинке Элоизы, опадая вдоль его тела, глаза его закатились, веки сомкнулись, а побледневшее лицо приняло выражение высшей степени блаженное и спокойное…
Он впал в глубокий сон, если судить по тому размеренному тихому дыханию, что срывалось с его приоткрытых широких губ.

+1

25

Как все же заблуждался ученый, полагая, что может понять, осмыслить и пояснить себе природу тех ощущений, что владели сейчас медленно насыщающимся бессмертным! Назвать сей процесс утолением голода, соизмеримого с плотским, означало преуменьшить все это в сотни раз! Как можно объять необъятное? Найти четкое определение тому, что, априори, не может его иметь? Все равно, что пытаться считать многочисленные звезды на нескончаемом ночном небосклоне, не иначе. В этом кровавом таинстве для постигшего кромешный мрак существа было заключено все: жажда обладания, стремление к власти над человеческой жизнью и смертью, утоление тех инстинктов, что подспудно требуют насилия, укрощение внутреннего хищника, который нещадно терзает голодом, экстаз, превышающий плотское удовольствие стократно! А если жертва при этом столь соблазнительно пахла, была разгорячена страстью, шла на заклание с лихорадочной готовностью – вкус драгоценной алой амброзии становился поистине изумительным! Более насыщенной, терпкий, как хорошо выдержанное вино, совсем не чета той кислятине, что подпорчена страхом или протестом укушенного.
Но в одном Генри оказался прав – его полуночная гостья действительно испытывала наивысшее, незамутненное блаженство, отдающееся приятной дрожью во всем хрупком, тесно прижатом к мужчине телу. Прикосновения ее губ, по мере того, как она постепенно насыщалась, становились более жадными, меж их атласа то и дело мелькал юркий язык, не позволяя пролиться ни капли вожделенного нектара, бегущего все быстрее по венам ученого. Со стороны все происходящее могло бы показаться страстным лобзанием охваченной пылом страсти женщины, если бы не жалобные стоны боли англичанина, да слабость, что все сильнее разливалась по его телу, становящемуся совершенно безвольным в объятиях вампира. Его руки, доселе благоговейно сжимающие тонкий девичий стан, вскоре упали на постель, так что теперь Элоиза сама сжимала его в руках, не позволяя упасть на жесткий матрас постели.
Следовало остановиться, поскольку доселе лихорадочно бьющееся сердце мужчины стало ошеломляюще быстро замедлять свое биение. Еще немного – и все закончится для Генри фатально. Но, поражаясь даже сама себе, итальянка, сознание которой более не заволакивали животные инстинкты, поняла, что не желает его смерти. Не сейчас, по крайней мере. Экземпляр оказался слишком редким, слишком любопытным и вкусным, дабы осушить его сейчас до конца. Следовало остановиться, дабы растянуть удовольствие. Самым непостижимым образом этот смертный сумел вызвать к своей персоне неподдельный интерес, чего уже давно никому из местных не удавалось. А тем, кто познал Вечность, иногда необходима компания, дабы развеять свою тоску и скуку. Признаться, перспектива иметь и дальше беседы с этим английским чудаком представлялась весьма заманчивой, тем более, когда после будет возможность полакомиться им всласть.
Нехотя, почти что с детским сожалением, Элоиза отняла свои измазанные свежей кровью уста от вожделенной вены на шее ученого, сдержав легкий вздох. Да, он сумел вновь ее насытить, но этот поразительный нектар хотелось вкушать бесконечно! Какие же хрупкие, слабые эти смертные! Стоит лишь чуть более, чем надобно, проявить жадность – и все, они бездыханны и бесполезны соответственно! Трудно поверить сейчас, что и она сама когда то тоже была такой уязвимой, внушаемой. Все же есть определенная польза в том,  что эти времена остались в прошлом. Не таким уж тягостным выдалось это новое существование, к которому все же она привыкала очень долго. Хотя, возможно, она попросту еще слишком молода для носферату?
Размышляя лениво об всех этих вещах, сущих пустяках, на самом деле, Элоиза осторожно, будто стебель нежного цветка держа в руках, уложила голову англичанина на подушки. Пусть отдохнет и наберется сил, им еще предстоит масса интересного. Заполучив себе такую забавную игрушку было бы ужасным расточительством ее так быстро сломать. Нет, она будет играть с удовольствием, развеивая скуку и смакуя каждую капельку этой ароматной крови.
Облачко тумана, сгустившись у распахнутого окна, медленно выскользнуло в ночь.

Отредактировано Eloisa Borghese (16-01-2017 19:12:23)

+1

26

Следующее утро после визита его таинственной гостьи настало, но не вызывало у Генри никаких добрых чувств. Если после прошлого визита он чувствовал себя, как после затяжного возлияния, то в этот раз, пробудившись, он ощущал такую острую слабость, такое истощение, словно натурально заболел. Солнечный свет, что бил в окна вызывал лишь раздражение, любые шумы, что доносились с первого этажа корчмы вызывали лишь недобрые чувства и желание спуститься вниз, дабы попросить всех в невежливой форме заткнуться. Если бы на то были силы.
Даже Жак, завсегда до того забавлявший английского господина своей непосредственностью и неистощимым жизнелюбием не вызывал нынче добрых чувств… Когда тот, такой веселый и до отвращения здоровый ступил в комнату с намерением разбудить своего лорда, дабы помочь его облачиться к утренней трапезе, то встречен он был страдальческим тоном и выражением отвращения на худом, неестественно бледном аристократическом лице. Мало того, Генри, догадываясь, что следы визита его гостью на шее скорее заметны, он натянул одеяло  до самого подбородка, не выказывая желания подниматься…
Его лишь беспокоило то, что Жак может найти пистолет, валявшийся на полу, и добраться до которого у Кавендиша не было ни сил ни желания, но благо тот, в процессе борьбы отлетел под один из шкафов и в глаза не бросался, а камердинер-француз не обладал той въедливой наблюдательностью, что была свойственна английским слугам, что бы обнаружить столь компрометирующую и вызывающую немало вопросов вещь.
- Что-то мне нездоровиться сегодня, Жак. – Слабым голосом обратился к нему ученый, вместо приветствия. – Пожалуй, я проведу день в постели. Видимо давешняя моя болезнь не покинула меня до конца… - Самозабвенно лгал он, не испытывая впрочем при этом ни малейших угрызений совести. Ибо разве хоть кто-то способен будет понять его? Хоть кто-нибудь из живущих здесь людей, или же скажем прибывших с ним, сумеет разделить с ним тот восторг первооткрывателя, ту тоску, то нежное вожделение и тот неистовый голод, что рождала в нем его ночная гостья? О да, как ни странно, но голод, столь свойственный вампирам, как определение, весьма подходил в данном случае и человеку, пусть и не в столь вульгарной и простой форме. То был голод духовного толка, голод по общению, голод по тому чуду, пусть и жутковатому, что являла собой его Лози… О да, он мысленно уже окрестил ее своей, что впрочем было весьма свойственно мужскому разуму, как нельзя лучше отражая викторианское отношение к женщинам, а Генри, как бы ни был хорош и благороден, оставался сыном своего общества в полной мере.
- Так что будь добр, мой друг, вели нести мне обильный завтрак, да что бы там было мяса побольше.
Ощущая кровопотерю во второй раз, Генри понимал, что единственное, что может помочь ему выжить в этой схватке, если так можно было назвать те странные, причудливые узы, что сплели его и итальянку, так это обильная пища способствующая кроветворению, а так же сон и отдых. Как можно больше сна и отдыха… Боги, он готов был, коли потребуется, даже сам пить кровь животных, лишь бы это помогло. Когда то он слышал, а быть может и читал, что некоторые доктора прописывают своим пациентам страдающим малокровием бычью или же свиную кровь, смешанную с шоколадом или же сахаром, в более дешевом варианте. Шоколада в этой деревне было не достать, а вот сахар вполне…
Впрочем за шоколадом можно было послать кого то из слуг, пусть не сейчас, но в будущем он лишним не будет, пока же следовало обходиться тем, что есть.
Но кроме хорошего питания и отдыха ему требовалось придумать, что то еще. Нечто, что отвлечет его гостью от пития, ибо Генри понимал, что ему долго не протянуть в любом случае. Требовалось чем-то поразить ее, заинтриговать. В процессе сих раздумий, невольно вспомнилась ему одна восточная сказка, где хитрая женщина выкупала себе жизнь у жесткого визиря, имевшего паскудную привычку убивать своих любовниц на следующее утро, сказаниями, интриговавшими его так сильно, что всякий раз он щадил ее. Кавендиш конечно же не был арабской сказительницей, но благодаря роду своих занятий имел что рассказать любопытного. В конце концов, живя в этой дремучей глуши, вряд ли Элоиза могла быть в курсе последних достижений или же веяний, а за теми краткими диалогами, она успела показать себя личностью не только лишь вожделеющей крови, но и вполне разумной, способной на общение, не обремененное кровопусканием.
Итак, действия были спланированы и остались лишь притворить их в жизнь…
Следовало видеть, с каким же недоумением взирал на него Жак, когда лорд Кавендиш потребовало от него столь необычное блюдо, как свиная кровь с большим количеством сахара. Разумеется, он слыхал о разных чудачествах, но подобное требование казалось дикостью. С некоторым подозрением смотрел он на своего господина выслушивая его заказ и с еще большим подозрением смотрел на него владелец корчмы, вызвавшийся этот заказ удовлетворить и заявивший, что он выполнен будет лишь с тем условием, что он поднесет сие блюдо лично.
Его хитрые глаза постоянно искали, что то в комнате, некие следы, говорившие о том, что Генри обратился. Но связки чеснока, висевшие на окнах, солнечный свет, а так же то, что мужчина, не боясь, брал в руки серебряный портсигар, убедили того, что англичанин все еще человек, пусть и не успокоили до конца.
Блюдо, конечно же, было на вкус препаршивейшим. Медный вкус крови в купе со сладостью сахара то и дело вызывало рвотные позывы, которые Генри гасил обильными возлияниями красного вина. Оставалось лишь радоваться тому, что он выгнал до того Жака, который все желал остаться из любопытства, ибо пояснять ему, к чему он давиться этой мерзкой, тошнотворной жижей желания не было никакого.
Однако, мужчина обрадовался, почувствовав не следующий день благотворный эффект этой гадости, ибо в самом деле, на щеки ему вернулся румянец, а слабость пусть и оставалась, но уже не была такой сильной, как прежде. Он даже нашел в себе силы одеться и выйти на прогулку, дабы подышать свежим воздухом, напоенным ароматами хвои, да подставить свою бледную кожу ласковым солнечным лучам. А ежели у кого и появились подозрения по поводу того, почему же английский гость прикрывает свою шею шейным платком, то те свои мысли оставляли при себе.
Таким образом, благодаря выдуманной им добавке к пище, а так же, разумеется, свежему мясу, красному вину, большому количеству томатов, на третий день мужчина чувствовал себя уже вполне сносно, мог прогуливаться без головокружений, сидеть в течение длительного времени, читать и вести диалог, что оказалось весьма кстати, ибо…
Ибо к вечеру его стали одолевать желания… Еще смутные, еще не оформившиеся желания изведанных теперь уже наслаждений. Страсть, похоть, горячечный жар нездоровой любви, все это вскипало в его крови, заставляя раз за разом, против своей воли смотреть в строну гор, подспудно зная, что именно оттуда его Лози придет к нему. Подозрения оформились в уверенность, стоило спуститься сумеркам. И вместе с сумерками его посетила лихорадочная жажда деятельности, жажда настолько болезненная, что вместе с ней у него подскочила температура, усилилась слабость, но в то же время все это толкало его на суету, не давало присесть, словно садился он всякий раз на иглы, ибо всякий раз вскакивал. И за всем этим он едва не забыл свой план…
- Жак! – Его крик, почти истеричный и нервный, так не вязавшийся с привычным его степенным поведением, заставил камердинера стремглав примчаться в его комнату. -  Значит так Жак… - Не замечая, обеспокоенного его состоянием, взгляда слуги, ибо сложно было оставаться безучастным глядя на горящий взгляд и лихорадочные алые пятна на щеках господина, начал отдавать приказания англичанин. – Сегодня ночью я… Жду в гости одну особу. Да, особу, не спрашивай, почему ночью, и та понятно, что она не желает лишних свидетелей, иначе это скомпрометирует ее. И в связи с этим живо подготовь мой смокинг и сервируй стол на двоих. Воспользуйся тем замечательным сервизом, что мы купили в Бухаресте, я думаю, он будет весьма кстати. Так же, разумеется, постели скатерть, вытряси из этого скряги-трактирщика его лучшие подсвечники и вели готовить лучшие блюда. Да-да, я уверен, что он умеет готовить не только тушеное мясо. Как все будет готово, сервируй и проваливай, и чтобы я не видел тебя. Будешь подглядывать, уволю к такой то матери. Вот прямо здесь дам расчет без выходного пособия и рекомендательных писем! – Пригрозил он, ему напоследок, зная любопытство француза.
План Генри заключался в том, что бы ошеломить ее радушной встречей. Он был уверен, что подобное наверняка удивит вампира, заинтригует его и заставит вступить в диалог, если он, разумеется, не лишен воспитания и стремится соблюдать приличия, а синьорина Боргезе, как он был уверен, была, тем не менее, благовоспитанной леди. А вызвав первичное удивление, встречая ее в обстановке более подходящей для романтического свидания, нежели для визита хищника, англичанин рассчитывал ее уже втянуть в светскую беседу… Что будет далее планы он уже не строил, решив положиться на волю случая.
Таким образом, когда ночь накинула свое глухое бархатное покрывало на деревню, скромная комната Генри преобразилась в небольшой островок английского шика. Быть может, он и не соответствовал в полной мере тому, к чему привык глаз аристократа и на взыскательный вкус был простоват, но даже это в подобной глуши почиталось бы за роскошь!
Стол был застелено кружевной белоснежной скатертью и заставлен, пока еще пустыми, фарфоровыми тарелками с  изящной росписью. Столовые приборы из сверкающей стали, ибо Генри помня о некоторых аллергических реакциях его гостьи, распорядился убрать серебро подальше, были расставлены в идеальном порядке. Замысловатые бронзовые подсвечники, установленные на столе и на тумбах, погружали комнату в интимный полумрак, играя на хрустальных гранях бокалов пламенем свечей… Да и сам Генри, тщательно выбритый, тщательно расчесанный, одетый в лоснящийся атласом черный смокинг, с накрахмаленным, белоснежным воротничком и тугой манишкой смотрелся в этой обстановке весьма органично.
Все замерло в ожидании визита…

+1

27

Но не зря же говорят, что « человек предполагает, а Бог – располагает», хотя, впрочем, именно Бог имел отношение к данным событиям лишь отчасти. Не исключено, конечно, что рука Всевышнего в этом случае вела непутевого и чрезвычайно нервного слугу Генри, из-за которого полуночное свидание ученого оказалось на грани срыва, сам то он отнюдь не задумывался о своем совершено особенном, предназначении, желая лишь одного – спасти свою тощую задницу, не потеряв при этом единственного источника дохода. 
Каким бы пройдохой не был ушлый молодой француз, но дураком он точно не являлся. По крайней мере – не считал себя таковым. Так что стоило Жаку с утра увидеть физиономию хозяина, а после выслушать довольно странные требования, как в его голове понемногу сложилась довольно неприглядная картина: достопочтенный ученый таки захворал, хотя точнее было бы сказать, как неэтично бы это ни звучало по отношению к работодателю – сбрендил! « Слетел с катушек» настолько, что пожелал трапезничать ни много - ни мало – кровью. И это еще хорошо, что пока в поле его интересов попала какая - то несчастная свинья, вынужденная поделится своей кровушкой, а не он сам – верный и услужливый камердинер. А Жак предпочитал себя считать лицом доверенным и важным для своего господина, хотя нежной привязанностью к нему не отличался. И его вполне можно было понять. Сложно испытывать столь трепетные чувства к тому, чьи благоухающие вовсе не цветами носки ты собираешь с полу, кто запросто может дыметь папиросой тебе в лицо, пока ты вынужден выслушивать его пожелания, грубо обрывать тебя на полуслове отсылая к себе, словно пса шелудивого.  А еще с недавних пор ставшего водить дружбу с чертями и не важно – настоящие то черти или же порождение больного воображения. Менее жуткими от этого они не становились.
Так что пока глубокоуважаемый сэр Кавендиш «чистил свои перышки», готовясь к полуночному свиданию ( и, где, спрашивается, он только успел отыскать себе объект воздыхания?), впрочем, редевшие все больше прямо на глазах у камердинера, Жак пытался сообразить, что следовало бы предпринять в первую очередь, дабы не стать жертвой безумца-хозяина и одновременно – не потерять работу. Он старательно исполнял все приказания ученого, меж  тем,  не прекращая лихорадочно шевелить мозгами, ибо, если так пойдет и дальше, шевелить ему вскоре будет не чем. Почему то опасность, исходившая сейчас от Генри, казалась вполне очевидной. 
Единственное, что пока пришло в голову Жаку, так это то, что следовало немедленно просить помощи, поскольку одному с этим делом было не совладать. На свою сторону следовало привлечь переводчика, без которого внятное общение с местными было невозможно. Именно среди селян были те, кому под силу справиться с напастью, для этих мест знакомую. А как же иначе? Жак был не настолько наивен, дабы верить в то, что случай с его несчастным господином – единичный и уникальный для этих мест. Вон хотя бы пойти к Иону, затарившись сивухой и объяснив тому свои опасения, просить срочного вмешательства. Ради этого Жак, скрепя сердце, даже готов был тому приплатить,  поскольку лучше потерять несколько монет, чем лишится средств к существованию вообще, оказавшись на улице – если хозяин нежданно окочуриться здесь, одному, в Богом забытом месте. О другой, еще более пугающей альтернативе событий француз сейчас предпочел не думать вообще.
К вечеру, когда господин, получив в свое распоряжение все необходимое и успокоившись тем, Жак сидел внизу, пытаясь донести до Стефана всю серьезность ситуации. Переводчик слушал его в пол уха, более заинтересованный декольте одной из служанок, чем переживаниями впечатлительного француза. Но, желая скорее отделаться от столь надоедливого общества, согласился отыскать Иона, который являлся здесь и представителем местной медицины, и опытным экзорцистом, и вышибалой в одном лице. Вообщем, личностью донельзя многогранной и весьма полезной в столь деликатном опасном случае.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-02-2017 15:40:07)

+1

28

А ничего не подозревающий Генри, что сидел в то время наверху, небрежно курил сигарету, устроившись поудобнее в кресле. Вальяжно закинув ногу на ногу, рассеяно покачивая лакированным носком черной кожаной туфли, он, плавным движением руки подносил ко рту папиросу и, от удовольствия, чуть щуря правый глаз, втягивал в себя ароматный дым с привкусом вишни и катая его во рту, словно гурман смакующий вино, он глотал этот дым, и задержав в себе на мгновение, выталкивал его короткими толчками, сложив губы особым образом, дабы изо рта его вылетали колечки.
Разумеется плебейское развлечение, недостойное высоких домов Лондона и уж тем более недостойное герцогского сына, профессора и прочее, прочее… Но отчего бы не позабавиться наедине с собою, когда никто не видит, и когда за этим занятием можно скрыть определенную нервозность, что владела мужчиной.
Но то был лишь внешний его облик, мастерски созданный, благодаря недюжинному самообладанию, помноженному на английское воспитание, ибо внутри он кипел, внутри он горел, в глубине его души бушевал ураган… Обессилевший, слабый ураган, из за его состояния, далекого от идеального, но все же достаточной силы, что бы смести все вокруг. Ураган, вмороженный в лед. Ураган, захваченный кадром новомодного аппарата.
Бредовые и сладостные видения не оставляли его по сию пору и лишь становились ярче, сочнее и вкуснее по мере наступления темноты. Сладостные стоны Элоизы, трепет ее тела, упоительные ощущения ее жестоких, но таких нежных ласок на шее, заставляя Генри то и дело прикрывать глаза, и глубоко вздыхать, судорожно раздувая грудь, и давя в себе пробуждающуюся похоть, ибо по сию пору он помнил все.
Он помнил их последнее ночное свидание, он помнил, как она смаковала его вкус, как она впивалась в его шею нежно и жадно, как маленькое дитя, дорвавшееся до горячего шоколада в зимнюю пору и в то же время, принимая его жертву с благодарностью настоящей леди, вкушая его деликатно и аккуратно, не марая ни губ своих, не позволяя пропасть ни капле драгоценной влаги. Право, ей не хватало в тот момент на шее лишь этакой кружевной салфеточки, а после ей следовало промокнуть свои губки и мило улыбнувшись, поблагодарить.
Хотя, кто знает, вдруг она и поступила так же, ведь он снова потерял сознание, как девица на выдане, не справившись… Хотя с тем, с чем не справился он, как Генри отлично осознавал, не справился бы никто. Иссушающий, как пустыня, горячий, как пламя и сладкий, как марципан, поцелуй вампира нельзя было сравнить ни с чем из пережитого мужчиной. Быть может с уколом кокаина, что прописывали врачи для бодрости духа и лечения депрессии. Он тоже даровал эйфорию и оставлял неизгладимые воспоминания после.
Но, как ни странно, он вовсе не боялся ее прихода, а напротив, уподобившись влюбленному юнцу, с замиранием сердца ждал ее ночного визита. Раз за разом бросал он полные надежды взоры на окно, что было гостеприимно распахнуто и приветливо помахивало ему колышущимися на ветерке занавесями, но она все не шла.
«Вдруг она не придет…» - С настроением на грани ужаса, размышлял мужчина. Он не мог сказать, откуда в нем вообще взялась уверенность, что его визави явится именно этой ночью, но был готов присягнуть на библии, что это должно быть именно так!

Отредактировано Henry Cavendish (05-02-2017 22:15:57)

+1

29

И мастистый историк таки дождался гостей, вот только вместо легкого шуршания шелкового платья раздался оглушительный топот за дверью, окончившийся тем ,что эта самая дверь резко распахнулась и от нее потянуло….нет, не сладчайшим женским парфюмом, но ядреным таким амбре, в котором доминирующей нотой был перегар, а в довершении этой адской какофонии – чесночный смрад и запах немытого как минимум неделю, тела. Можно было даже с закрытыми глазами и заткнутыми ушами, по одному только этому «аромату» определить, что явилась отнюдь не благородная изысканная леди. Впрочем, так отвратно не пахли даже те дамы, что «леди» не являлись, так что рассчитывать на появление хотя бы куртизанки не было никаких шансов.
Первым решительно (насколько это можно было только проделать с заплетающимися ногами), появился в дверях уже знакомый Генри Ион, который, судя по его раскачивающейся из стороны в сторону фигуре явно перегнул со взяточничеством, а то, что сивуха была обильной, просто было написано на его красном щекастом лице. Чуть позади, а вернее таким образом, чтобы поддерживать вертикальное положение доморощенного экзорциста, в комнату проследовали хмурый Стефан и воровато жавшийся сбоку громилы Жак, явно метающийся между чувством вины перед господином и весьма благородным долгом помощи. Судя по тому, что оба мужчины выглядели мрачными и недовольными, местный истребитель вампиров изрядно опустошил их скромные кошельки.
А тот меж тем, явно демонстрируя недюжинный опыт в своем ремесле, окинул взглядом комнату (поразительная сила воли, учитывая, что глаза его разбегались в стороны и с трудом сфокусировались таки на сидевшем ученом). Сейчас должен был последовать вердикт профессионала, а посему воцарилось торжественное молчание, по крайней мере – в рядах борцов с нечистым, мнение Генри, потерпевшего, в расчет как то не брали. И он последовал. Ион, качнувшись раз другой, по своему обыкновению, смачно плюнул на пол и хмуря кустистые брови промычал нечленораздельно:
- У-у-у, Мразотааааа!!
Стефан же, не забывая о том, что он, как –никак переводчик, тут же посчитал нужным уточнить:
- Богомерзкая оргия!
И три обвиняющих, просто безапелляционных взгляда, один из которых, Иона, почему -то был направлен на одиноко стоящее в углу ведро, устремились к несчастному ученому.
И было отчего, поскольку, по мнению Иона, ни один уважающий себя мужик в здравом уме не станет перед бабой накрывать стол белой скатертью, готовить вино в хрустальных бокалах, а особенно рядится, как павлин и причесываться ( что выглядело особенно мерзко!) Максимум, хлопнет по попке да звонко чмокнет в лоб, нахваливая ее стряпню. А по праздникам – взберется на нее, дабы увеличить количество рабочей силы и поднять демографию населения.
- Ну, чаво стоим, проверять пана надо!
Рявкнул в итоге бородач –лекарь, но почему то не поспешил отпустить своих соратников, на плечи которых и опирался обеими ручищами. Те явно испытали прилив растерянности.

Отредактировано Eloisa Borghese (23-02-2017 17:15:09)

+1

30

Но жестокая, а порою, и курьезная реальность продолжала вносить свои неумолимые коррективы в планы Генри. Нынче его ангел, отчего то не спешил заключать его в свои нежные объятия, но зато в гости вломились иные представители этой местности.
Англичанин брезгливо сморщился, стоило его носу уловить ту ядреную смесь запахов, что излучал достославный Ион и, дабы хотя бы немного перебить этот аромат, а вернее вонь, да что бы хоть как то взять себя в руки, демонстрируя знаменитую английскую невозмутимость, мужчина чиркнул спичкой и закурил очередную сигарету, обернувшись к незваным гостям лишь после этого.
Взгляд его, чуть сощуренных, карих глаз, пренебрежительно смерил вошедших, по очереди перемещаясь и задерживаясь на каждом, в особенности на испуганном Жаке, который судя по всему, уже был и не рад затеянному им делу.
-И по какому поводу же вы решили посетить меня? – С едва уловимой иронией в голосе, вопрошал их Генри, выдыхая густые клубы ароматного сигаретного дыма. – Поверьте, я безмерно польщен вашим вниманием, и тем, сколь же скоро слухи о моем скромном приеме облетели сию славную деревеньку, но сдается мне, вы не были приглашены. Я не посылал вам визиток, так же, и не отправлял приглашений. Хотя… - И холодный взгляд Генри, надменный и высокомерный уперся в Жака. – Может статься, мой камердинер, что то напутал и отправил приглашение по ошибке… - И лорд, поднеся тонкие пальцы к лицу еще раз глубоко затянулся, после чего небрежно стряхнул пепел прямо на башмаки Ионы. – Если это так, то можете быть спокойны, это будет вычтено из его жалования. Коль такое повториться еще раз, то он будет уволен, с самыми плохими рекомендациями. А теперь же, прошу покорнейше простить меня, за доставленные вам неудобства и принять от меня в дар это…
И наконец то сэр Кавендиш встал, дабы пройдясь по комнате, вручить онемевшему Ионе оплетенную бутыль местного пойла. В конце концов, не дарить же ему импортное марочное вино, учитывая, что это будет сравнимо с метанием бисера перед свиньями.
Причиной же столь странного, вежливого и в то же время высокомерного поведения Генри было следующее: рассудив, что его визитеры пришли не за чем иным, как за проверкой его на вампирство, мнимое в данном случае, или же уличить его в богомерзкой связи с ночной гостьей, и что они, скорее всего, найдут эти следы, учитывая укусы на шее, его бледность и лихорадочность его взгляда, то следовало совершить контрход. Ошеломить, опередить их обвинения, смять их в тот момент, когда они не будут готовы к нападению, тем более, что лучшая оборона это нападение.
И зная, насколько же глубоко в людской душе укоренилось лебезение перед вышестоящими, зная, как смущают деревенщину высокопарные речи вкупе с высокомерным тоном, лорд Кавендиш и воспользовался этим, хотя в глубине души не любил подобного поведения и не одобрял его.
После своей отповеди и презентации сидра, Генри вновь присел на стул, повернувшись спиною к визитерам. Левая рука его возлегла на стол, застеленный накрахмаленной скатертью, а длинные холеные пальцы начали медленно постукивать по поверхности, намекая визитерам, что им пора уходить. Нет, убираться, и чем скорее, тем лучше.

Отредактировано Henry Cavendish (23-02-2017 18:54:41)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » What a wicked thing to do to let me dream of you...