Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » What a wicked thing to do to let me dream of you...


What a wicked thing to do to let me dream of you...

Сообщений 31 страница 60 из 75

31

Возможно, столь витиеватые, высокопарные речи и могли бы произвести на чернь, коим представителем был, в первую очередь, Ион, поскольку остальные - то уж явно считали себя особами интеллигентными, должное впечатление, да вот только пропали втуне, ибо бородач не знал английского языка. Впрочем, и на своем, родимом, сейчас говорил с огромным трудом. Вперив в Генри по-бычьи красные глаза, он с лицом африканского аборигена, лишь пыхтел, а после хлопнул по плечу толмача, который чуть было не завалился от столь ощутимого толчка.
- Барин говорит, что…
На лице Стефана отразилась напряженная работа мысли, ибо донести до лекаря лаконично смысл столь длинной фразы было довольно сложно. Но на то существовала находчивость:
- Что шел бы ты…к черту, пьянчуга! Я, мол, за панский стол тебя, чучело, не звал! Поди прочь и приятелей своих прихвати!
Начал, все больше входя в раж от собственной сообразительности Стефан, которого при этом еще и распирало от гордости за собственные языковые познания:
- А не то – выпорю Жака во дворе, а с остальных шкуру живьем спущу и кишки на кровянку отправлю! Вот!
Судя по тому, как многозначительно при этом крякнул Ион, явно потеряв на время дар речи, а после грозно рыкнул и устремился к завравшемуся барчонку, на ходу волоча за собой своих сподвижников, дело принимало совсем уж неожиданный оборот! Но тут сам Генри, явив просто чудеса дипломатии, потянулся за бутылью, на ходу останавливая катастрофу в виде разъяренного бородача!
И свершилось чудо! Один лишь вид местного, такого знакомого, словно вкус детства, пойла, лицо Иона расплылось в довольной улыбке, а глаза мигом подобрели ( хотя определить что либо в них было делом сложным).  Громко икнув, тот резко притормозил, отчего мужчины по его бокам едва сами устояли на ногах, ловко выхватил бутылку, сбросив одну из ручищ со щуплого плеча француза. Но вместо того, чтобы уйти, поковылял к столу, явно решив, что Генри одумался и предлагает продолжить банкет в этой славной компании. Действительно, зачем ему баба, когда такие люди в гости пожаловали ( об истинной причине визита Ион уже как то забыл).
Побледневший и дрожащий нервно, будто осиновый лист на ветру, Жак драматично возвел очи к потолку и в отчаянии шлепнул себя по лбу! План его потерпел сокрушительное фиаско! Да и черт с ним, с планом! Последние деньги пропали. Стефан же, ощущая свою важность и надобность решил, что пить без толмача – плохая затея, и безмолвно присоединился к умостившему свое грузное тело за столом, Иону.

Отредактировано Eloisa Borghese (23-02-2017 19:25:49)

+1

32

Ситуация была столь абсурдна в своей глупости, что впору было рассмеяться. Положительно, это больше напоминало сюжет анекдотичного водевиля, нежели происшествие имеющее место быть в реальной жизни, и Генри, обладая прекрасным чувством юмора, понимал это, и ему приходилось давить в себе позывы смеха, что накатывали на него волнами, принуждая щуриться еще сильнее…
И быть может, не ожидай он сейчас дорогую гостью, в чьем приходе он был уверен даже более, чем в том факте, что за его столом сидит неотёсанная деревенщина, он бы и выпил с Ионом, послушал бы его баек, после чего, без шуму бы выпроводил… Но то странное, полулихорадочное, полураздраженное состояние, что терзало его в последние дни вызывало лишь к тому, что следует вышвырнуть всех вон незамедлительно! Прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.
Но более всего его возмутило поведение Стефана! Вместо того, что бы попытаться объяснить распоясавшемуся Иону, что за барский стол садится не положено, и что никто его не приглашал, тот решил усесться следом, и совместно с вонючим, немытым мужиком марать чистые скатерти и лапать хрустальные бокалы!
Впору было пожалеть о том, что не знаешь местного языка, ибо у Генри сложилось стойкое впечатление, что Стефан перевел, что то не то, или же, как то не так.
Но, несмотря на недоумение, несмотря на возмущение, лицо английского лорда оставалось столь же невозмутимым, как и прежде, ибо истинный английский аристократ, даже находясь в пылающем доме, должен не бегать по нему, пытаясь спастись и вопя от ужаса, но не спеша, раскурив сигару, пожаловаться дворецкому, что, мол, что то сегодня он натопил слишком сильно, и потому следует пойти проверится, пока помещения не остынут.
Вот и сейчас, продолжая размеренно курить, не поведя и бровью на распущенное поведение своих незваных визитеров, мужчина лишь повернулся вполоборота к побледневшему Жаку, и вопросительно изогнув бровь, указал глазами на происходящее, вслух же сказав следующее:
- Я вижу, что у вас избыток свободного времени, и вы не знаете, как его потратить? Иначе мне просто больше нечем объяснить ваше стремление стирать и крахмалить скатерти, а так же начищать хрусталь и сервировать стол, месье Жак. В противном случае вы бы не приглашали в мою комнату этого импозантного господина.
С ленцой и холодком в голосе произнеся эту фразу, Генри, теперь, повернулся уже к Стефану.
- Я не понимаю, как можно настолько плохо знать свой родной язык, что не суметь объяснить этому славному лекарю, что его приглашение было всего лишь досадной ошибкой. В голову мне начинают закрадываться мысли, что вы лгали мне, отрекомендовавшись переводчиком, и сдается мне, пора дать вам расчет…
После чего же, он вновь повернулся в сторону окна, и сложив руки домиком, ибо сигарета была уже докурена и потушена, превратился в немое изваяние, всем своим видом показывая, что посетители уберутся тотчас же, и что он сам, далее, не собирается уделять ни минуты своего времени.

Отредактировано Henry Cavendish (24-02-2017 17:03:38)

+1

33

«Будь только то, что ты теперь,
Не будь ничем, чем не была…»

От надоедливой компании нашему ученому удалось избавиться лишь спустя четверть часа, к тому времени, когда за ними затворилась дверь, лунная августовская ночь уже полновластно царила над миром, пробуждая к жизни незримое, изгоняя прочь всякую вечернюю суетливость.
В комнатушке, которой Генри сегодня своими стараниями стремился придать презентабельный вид, понемногу становилось все более сумрачно: щедро расставленные свечи в бронзовых подсвечниках уже давно оплыли, задорно плясавшие язычки пламени теперь тревожно и медленно покачивались, вскоре грозя потухнуть и вовсе. Торжественный отблеск их света на гранях тончайших хрустальных бокалов померк, теперь их даже сложно было отличить от обычной стекляшки. Все убранство комнаты напоминало натюрморт, масло на котором заметно потускнело, будто невидимый художник решил, сгустив краску, добавить больше теней, мастерски, мазок за мазком накладывая их на изображенные предметы. Лишь одна часть окружающего мира, коею представлял сам Генри, казалась здесь яркой и живой, будучи не вписанной в сумрачную картину. Эта часть - человек, в отличие от окружения, теряющего краски, двигалась, пылала, металась, горя ожиданием, разбавляя своим внутренним огнем серую сонную атмосферу. Ждала, и все никак не могла дождаться. Время неумолимо бежало, но ничего, совершенно ничего, помимо меркнувших красок, не менялось.
Когда же, что было вполне закономерно, в комнате воцарился полумрак, так как свечи все- таки не выдержали схватку со временем, будучи зажженными уже не единожды, ибо их и так было не просто достать, а идея сия пришла к мужчине спонтанно, длинные темные тени уже покачивались, притаившись в углах, Генри ощутил нечто, чего ранее здесь быть не могло. Именно ощутил, ибо глаза его видели лишь вещи привычные и обыденные, тогда как чувства обострились до предела, легчайшее колебание воздуха, какое то движение за спиной. Меж тем – совершенно беззвучное, что никак не вязалось с обычным перемещением чего или кого бы то ни было. А после холодок прошелся по его телу, беря начало у затылка, а затем, медленно стекая к ногам, так, словно бы холодным зимним ветерком обдало, и все это – в теплую августовскую ночь.
Обоняния же коснулся, дразня его своей самобытной, нарочитой чувственностью аромат орхидей и сандала, тот аромат, что был присущ лишь одной из знакомых англичанину женщин, той, которую и ждал сегодня столь лихорадочно Генри. Но прежде чем тот смог бы обернутся назад, обнаруживая ее присутствие, произошло нечто, что повергло бы чопорного благовоспитанного английского аристократа, привыкшего во всем соблюдать дистанцию, в шок: на его плечо, сейчас затянутое плотной тканью парадного смокинга, возлегла изящная женская рука. То была вовсе не мертвенная хватка ночного монстра, как мог бы он ожидать, но легчайшее, меж тем ощутимое прикосновение. Совершенно по-хозяйски длинные пальчики, заключенные в плен черного густого кружева перчатки, поначалу возлегли на него, а затем медленно двинулись, вальяжно и невероятно томно скользя к высокому строгому вороту рубашки, лаская и исследуя, будто бы женщина, стоящая позади, полагалась лишь на тактильные ощущения, лишенная возможности видеть. Однако Генри мог быть уверен абсолютно точно, судя из предыдущих свиданий – зрение Элоизы было гораздо острее его собственного.
- Вы ждали меня, синьор Кавендиш?
Неожиданно над самым ухом мужчины раздался тихий, но густой и проникновенный, подобно дикому меду, голос, который сам по себе уже был страстной лаской для утонченного человеческого слуха. Обратились к нему сегодня иначе, на итальянский манер, благо ученый имел обширные языковые познания, что теперь оказались ему полезны:
- Ах, скажите, ведь ждали? И как вы меня ждали? Говорите, говорите же, я внимаю…
Продолжала вливаться в уши сладостная мелодия, преисполненный контрастов, легких, едва слышных вздохов, пока шаловливые пальчики продолжали свою интригующую игру, уже очерчивая линию воротничка, под которым скрывалась теплая кожа.

Отредактировано Eloisa Borghese (26-02-2017 22:53:54)

+1

34

Что за странная тягучая субстанция это время! Когда ты ждешь чего то, оно тянется, подобно резине, аморфное и жидкое, оно обволакивает тебя, затягивает в свои тенета и опутывает подобно паутине. Ты и сам не замечаешь, как пережитые тобою часы оборачиваются минутами и коварный Хронос смеется над твоим надеждами. Совсем же наоборот, когда ты не успеваешь или не желаешь прихода события. О, тогда Хронос напротив, ускоряет бег твоих персональных часов, с усилием крутя стрелки и сжимая окружающее пространство в кулаке. Тогда ты не замечаешь, как секунды, прожитые тобой, оборачиваются часами, и не успеваешь вздохнуть лишний раз, выкурить очередную сигарету, как настает час...
Столь необычные размышления свойственны уму, весьма упорядоченному и пытливому, в чем-то философски настроенному и склонному к созерцательности. И именно подобные мысли и блуждали в голове Генри, когда он наконец-то сумел выпроводить незваных гостей и остался в желанном одиночестве, ибо свидания не терпят посторонних, пусть даже и столь необычное, что предстояло ему.
И вот для него, в его субъективном мире он проживал вечность за вечностью меланхолично наблюдая за тем, как одна за другой прогорают свечи. Его карие глаза неотрывно смотрели на мерцающие огоньки, на то, как пламя, что освещало комнату быстро, до странности быстро и хищно съедает фитиль, воск. Как свеча, словно протестуя против такой участи, рыдает прозрачными слезами, что растекались под нею. Но больше всего его восхищала та короткая вспышка, тот момент, когда, уже угасая, язычок пламени вырастал резко вверх, в своей финальной попытке одарить все светом, а после просто потухал.
В чем-то судьба свечки напомнила ему его нынешнее состояние. Он свечка, он фитиль и воск, а его гостья и есть то самое пламя, что питается за счет него, освещая пространство вокруг своей красотой. Но негодовал ли он? Прежде следовало задаться вопросом, а негодую ли свечи, когда их пользуют? Или же они безропотно принимают свой конец, ибо для того они и были создан.  Вот и лорд Кавендиш не особо переживал, ибо само осознание того, что он, каким то образом продлевает ее существование, быть может, питает ее, дает свое тепло и силу, было наградой само по себе.
Странные мысли рождает сумрак и одиночество, подкрепленное ожиданием вампира…
Его длинные, тонкие и изящные пальцы, на которых красовалась пара перстней искусной работы, потянулись к портсигару. С ловкостью, говорившей об огромной практике, он выхватил из него сигарету и, воткнув ее в рот, потянулся было к спичечному коробку, как…
Что-то вокруг изменилось.
Что-то неуловимое, эфемерное. Это нечто возникло в комнате из ниоткуда и теперь уже казалось странным, что его не было ранее. Генри ощущал загадочное присутствие всем телом, всеми фибрами души. В чем-то это было, наверное, сродни тому, как рыбы ощущает изменение давления в воде. Или же он чувствовал взгляд, устремленный на его шею сзади? Чей-то алчный, голодный и вожделевший взгляд, имеющий буквально физическое давление.
Или же то было то шестое чувство, что развивается у собак, что безошибочно сообщает о том, что их хозяин рядом?
Ведь запах, этот умопомрачительный, пробирающий до самого нутра аромат, что будоражил его, преследовал памятью о себе и чудился повсюду пришел несколько позже. Он ласкал его обоняние, как могли бы делать женские пальчики, он один уже погружал его в ту сладкую, блаженную истому, что охватывала его всяческий раз в присутствии Ее!
А затем пальцы, изящные и хрупкие на вид, прелестные пальчики заскользили по его шее, верху груди, плечу. И голос… Музыкальный, тонкий голосок подобный перезвону хрустальных колокольчиков и в то же время густой и вязкий, подобно сладкой патоке. Он вливался в его уши, буквально парализуя не только лишь тело, но и сам разум, погружая его в истому, сравнимую с той, что приходит после жаркого излияния семени.
Она пришла! Она здесь!
Одна единственная мысль, как пойманная в силки птица билась в его голове, раз за разом ударяясь изнутри о стенки его черепной коробки и не находя выхода.
И в такие моменты мы ищем успокоения в обыденных, привычных вещах. Наш разум цепляется за них, как за единственную ниточку, позволяющую ему остаться на поверхности и не ввергнуться в пучину инстинктов.
Мужская узкая голова, горделиво посаженная на длиной шее даже не шевельнулась, демонстрируя превосходную выдержку английского аристократа, впрочем, разумеется, Элоиза могла ощутить, что ее появление таки произвело самое живейшее впечатление на Генри, ибо сердце его с силой забилось, заставляя его ароматную кровь, струится по жилам все быстрее.
В жесте, преувеличенно спокойном и выдержанном, он извлек, так и не зажженную сигарету изо рта и вложил ее обратно в портсигар, который к слову, видимо из уважения к ней, сменился с серебряного на простой стальной, обтянутый кожей.
- Разумеется, я ожидал вашего прихода, синьорина Боргезе. – Прозвучал сдержанный мужской голос, к чести англичанина, так и не дрогнувший, хотя это спокойствие и было натужным. – Ведь вы сами послали мне весть, что желаете нанести мне визит… вежливости и я, взяв на  себя смелость, решил подготовиться к ужину.
Произнеся эту речь, мужчина, аккуратно обхватив нежные пальчики своей рукою, деликатно убрал их с плеча, после чего же встал, развернувшись к ней лицом и… Оказавшись в непосредственной близости от своей гостьи, ибо так, пренебрегая этикетом вовсе не спешила отступать, дабы выдержать приличествующее расстояние меж ними.
Так близко… Настолько близко, что он ощущал, как ее грудь, дерзко приподнятая откровенным корсетом, разумеется на взгляд англичанина, упирается в него столь ощутимо, что буквально жгла его, даже через слои одежды. Неловкая пауза возникла меж ними. Пауза заполненная коротким и случайным взглядом, брошенным на ее прелестные холмики, после которого Генри, слегка залившись краской, что на его бледных щеках было особенно заметно, тут же поднял до уровня глаз гостьи и поспешно отступил на шаг назад, разрывая неприличный контакт и блюдя дистанцию.
- О том, как я вас ждал, говорит уже то, что я приготовился. Наши встречи до этого проходили в некой варварской и неприлично провинциальной обстановке, больше подходящей для местных обывателей. Нам же с вами, синьорина Боргезе, как людям воспитанным пристало сидеть за столом, который я в меру своих скромных возможностей сервировал. Быть может вы, будете столь любезны и разделите со мною ужин? Проведем этот вечер так, как положено, проводить их в Лондонском кругу… - И чуть отступив в бок, уходя с линии ее глаз, он приглашающим жестом повел рукой в сторону стола укрытого белоснежной скатертью и уставленного хрусталем и фарфором, что он привез с собой из Бухареста.
После чего же, следуя этикету во вторую очередь, а в первую подчиняясь тому изысканному удовольствию, что доставляет сама возможность поухаживать за дамой не только прекрасной, не только совершенной, но еще и пленившей твое сердце и душу, Генри, урожденный лорд Кавендиш, третий сын восьмого герцога Девонширского, подобно вышколенному слуге галантно отодвинул стул от стола, в ожидании того, когда же его гостья соизволит присесть.

Отредактировано Henry Cavendish (27-02-2017 21:52:10)

+1

35

Первое столкновение человека с чем либо непознанным, необъяснимым и мистическим неизменно сопряжено со страхом, с тем благоговейным ужасом, что испытывает рациональный разум, при виде того, что в не пределов его разумения. Если сознание его чисто, не затуманено мороком и не подвержено гипнозу, оно неизменно станет отрицать, отторгать происходящее, пытаясь отыскать хотя бы крупицу здравости, за которую можно уцепиться, дабы как то совладать с этим или же попытаться спастись. Удивительно, что последующие разы, если это способно повторится, для человека, обладающего сильной волей, уже могут не возыметь того первичного, ужасающего и холодящего кровь эффекта, и чем чаще повторяются мистические явления, тем более спокойно все может восприниматься. В конечном итоге, фаталист просто смирится с ними с тем условиям, что придет четкое понимание – они не несут угрозы его жизни. В случае же Генри, угроза сия была вполне ясно ощутима, но тот, один Бог знает, почему, не спешил спасать свою жизнь, хоть и понимал, сколь противоестественны его желания прихода ночной гостьи, что питает сии позывы отнюдь не научный интерес , или странные симпатии, а тот черный яд укуса вампира, что отныне течет в его крови. Уж это определить ему не составило бы труда, достаточно было прислушаться к себе, осознать, сколь разительно отличается его поведение от уже привычного и устоявшегося.
Так кого же, на самом деле, ожидал увидеть отчаянный ученый поздней ночью в своей, сейчас погруженной в таинственный полумрак, комнате, когда все богобоязненные люди надежно укрылись в своих домах, вознося лихорадочные молитвы, дабы их миновала чаша сия, уберегла от подобного гостя? Внушающего ужас и трепет, кровожадного монстра, создание самой кромешной Тьмы, или же ту незнакомку с древнего портрета, что столь тепло и нежно озаряла сей бренный мир теплом своей сдержанной улыбки?
Ни то, ни другое. Совершенно необъяснимым образом представший перед Генри образ сочетал в себе все – и ничего из того, что мог представить, помыслить или же увидеть ранее англичанин, с упоением читавший старый дневник и уже не единожды встречавший Элоизу ранее.
Царивший в комнате полумрак нисколько не умалял того впечатления, что она производила. Так бережно хранимый портрет итальянки, несомненно, передавал определенное сходство, но стоящая перед Генри женщина разительно, поначалу неуловимо, отличалась : черты ее изящного лица казались несколько резче, выразительнее были миндалевидные глаза, смотревшие на мир с восторгом неискушенного ребенка на холсте, теперь казались темнее из-за полуопущенных томно ресниц, будто бы женщина замерла в легком предвкушении. Полные, имевшие и без того чувственный изгиб, уста не улыбались нежно, но застыли недвижимо в выражении сладострастия, легком, но весьма отчетливо читавшемся, будто бы владелица их предавалась порочным грезам, более ничем, ни единым жестом не выдавая своих истинных мыслей. Все это сочеталось с довольно скупой, застывшей мимикой хладного фарфорового изваяния. Но самое разительное отличие имело то, что принято называть аурой : дева с портрета излучала свет, эта же дева – его поглощала, незримо властвуя и подавляя того, кто оказывался с ней подле. Но стоило отдать должное мистической природе этого создания, если ранее Элоизу можно было назвать миловидной, то теперь даже слово «красивая» казалось бы значительным преуменьшением, не в силах передать всей яркости ее внешних метаморфоз. Кожа, подобная нежному шелку, белее самого первого снега, имела легкое, жемчужное свечение, лишь подчеркнутая сегодня королевским пурпуром облачения. Оттенок сей, роскошный и благородный, ничуть не старил Элоизу, тогда как другой белокожей обладательнице иссиня-черных волос неизменно накинул бы возраста. Она оставалось юной и прелестной, с очаровательными мягкими локонами, обрамлявшими ее высокие скулы, что нарочито были выпущены из замысловатой прически, которая как раз вполне соответствовала тому возрасту, которого удалось ей достичь в своей смертной жизни.
Порывисто вскочив и оказавшись в самой непосредственной близости от итальянки, ученый конечно же тут же мог оценить и тонкость ее талии, лишь подчеркнутой тугим , расшитым каменьями корсетом, и прелесть упругой груди, дерзко этой деталью ее роскошного туалета и приподнятой. Будучи значительно ниже ростом Генри, эта таинственная женщина все же явственно доминировала. Виной тому ли был ее неизменный шлейф, на сей раз приглушенного алого оттенка, что крепился к плечам жемчужными брошками, или же само ее присутствие подле так воздействовало? Скорее, то было все вкупе.
Казалось, подчеркнутая сдержанность, которую столь явно старался продемонстрировать англичанин, нисколько не обманула ночную пришелицу. Тот момент, когда Генри, выказывая свое нетерпение, слишком уж поспешно поднялся, оказавшись буквально нос к носу с ней, вызвал легкую дрожь алых губ, уголки которых чуть приподнялись, будто в снисходительном немом вопросе, а после…мужчина мог бы поклясться, что его нежданное смущение изрядно позабавило вампира. Позабавило настолько, что впору бы рассмеяться ей, и ученый, столько времени подряд рассматривающий ее портрет, смог бы себе это представить в мельчайших подробностях: вот губы ее озарила улыбка, меж их алого атласа явив жемчужные зубки, вот головка ее в озорном, шаловливом движении слегка откидывается назад и в воздухе хрустальными переливами весенней капели звучит звонкий, веселый смех. О, если бы Элоиза сейчас рассмеялась, Генри представил бы себе именно эту живописную картину.
Но та оставалась безмолвной, и ни единый мускул не дрогнул на ее лице, вот только в холодных, каких то чужих, незнакомых глазах, казалось, молниеносно вспыхнули и погасли искорки веселья. Отлично зная прошлую биографию этой синьоры, не склонной к развязности, теперь Генри мог отчетливо осознать – она сыграла с ним шутку, и всего. А сейчас, видимо, всецело наслаждалась его смущением и замешательством. Лишь подтверждая эту догадку, вскоре полуночная визави таки заговорила, обратив, наконец, взор к приготовленному столу:
- Так значит, всего лишь дань вежливости мне побудила вас, синьор Кавендиш, столь яро почтить сегодня английские традиции, готовясь к моему приходу? О, я польщена!
При этих словах Элоиза сделала медленный и грациозный шаг на встречу, затем еще один и еще, словно оценивая окружающую обстановку, решая, подобающая она или нет. Иные же, истинные ее мысли были надежно сокрыты:
- Я просто не могу не воспользоваться столь искренним  гостеприимством!
Невероятно плавно, словно бы просто перетекая из одного положения в другое, ее тело присело на предложенный стул.

Отредактировано Eloisa Borghese (07-03-2017 22:59:45)

+1

36

И Элоиза, в самом деле, подавлявшая все вокруг себя, становившаяся центром мира лишь одним своим фактом присутствия, быть может и могла потешаться над своим смертным воздыхателем, могла (и справедливо) считать себя хозяйкой положения, но все же сама обстановка созданная Генри, то, куда он сам направил течение их сегодняшней встречи, то настроение, что он сам создал, позволяло и ему, в свою очередь чувствовать себя, если не хозяином положения, то увереннее, чем прежде…
Ведь теперь она была не наглым, вошедшим без приглашения грабителем, не вором, что пришел поживиться чужим добром, наглым настолько, что делал это без стеснения, на глазах у хозяев, но желанным и дорогим гостем, а это значило, как мог надеется англичанин, что на нее все же налагались, теперь, законы гостеприимства.
И уже, с легкой улыбкой на устах вызванной ее ребячливой непосредственностью, ведь порою легко было и забыть о той бездне времени, что разделяла их, точно рассчитанным и своевременным движением, что сделало бы честь лучшим дворецким Лондона, придвигая стул под ее опускающееся тело, счел возможным он ответить ей, на ее, то ли шутку, то ли издевку, а быть может и всерьез сказанные слова:
- Дань вежливости, дань вашему благородному происхождению и, не в последнюю очередь, дань вашей красоте. – Отвечал он голосом, полным невозмутимого достоинства. Тот ошеломляющий эффект, что гостья произвела своим беспардонным появлением, уже сошел на нет, благодаря знаменитой английской выдержке, а вспыхнувшие было щеки, от ее вопиющей близости, пускай и краткой, уже вновь вернули себе благородный бледный цвет.
Не спеша, с достоинством обходя стол, демонстрируя невольно, Элоизе мужскую грацию, что с одной стороны могла бы казаться весьма потешной, ибо тело его прямое, как палка, подбородок приподнят, словно ему жал слишком тугой воротничок, вышагивало, словно механическое, с другой же было в его движениях и жестикуляции, очень скупой к слову, практически малозаметной, та присущая аристократам культура движений, что превращала его походку в торжественное и элегантное шествие.
А пока Генри плавно и величаво обходил небольшой стол, на глаза самой гостье попалась на глаза любопытный лист бумаги, на котором, витиеватым и аккуратным мужским почерком было выведено: Элоиза Боргезе, словно бы они ждали еще, кого-то и требовалось подписывать места для приглашенных. Но таков уж был Генри, скрупулёзно следовавший канонам этикета. Так же подле тарелки, пока еще пустой, ибо блюда было принято подавать после того, как гости расселись, в небольшой вазочке стоял крошечный букетик ненюфаров, источавших приятный и мягкий аромат, как еще один указатель того, что место сие полагается женщине…
Но разумеется, не это было главным и даже не те блюда, что стараниями Генри и его указаниям были максимально приближены к тем, что по его представлению были приличны для званого ужина, пусть, формально говоря, он званым и не являлся.
Главными здесь были они… Он - в качестве основного блюда для своей гостьи и она - предмет его немого восхищения и обожания.
И вот, сам хозяин, наконец, сел, что означало начало ужина.
Несмотря на внешнюю бесстрастность, а удар господин Кавендиш держал очень хорошо, практически идеально, ибо единожды взяв себя в руки, он ни взглядом, ни жестом не давал Элоизе понять, как сильно на самом деле он сражен ее появлением, в глубине себя, своего рассудка он испытывал уже ставшее привычным, смятение чувств. Одно ее появление стоило нескольких новых седых волосков на его голове, но ее внешний вид…
Раз за разом он пытался мысленно подобрать эпитеты к своей гостье, но на язык все шли пошловатые и глупые слова, что больше подходили третьесортным поэтам: несравненная, ослепительная, ошеломительная. Но разве мог он прилепить эти вульгарные ярлыки к той, что осенила его своим явлением нынешней ночью? Разве в силах человеческих описать Божество, что сияет во мраке ночи? Или же напротив, сгущает этот мрак вокруг себя. Все в ней, начиная от игривой прически в виде струящихся вокруг лица локонов, до ее, глубоко декольтированного платья, смущало его, ввергая в смятение. Ибо видеть женщину, одетую столь откровенно, выглядевшую столь прекрасно и в то же время понимать, что для нее это было всего лишь изящным бальным платьем, означало войти в противоречие с собственной этикой и воспитанием. Каждую минуту, каждую секунду мужчине приходилось напоминать себя, что перед ним не просто юная кокетка, но выходец из прошлого, который, судя по всему, так и остался приверженцем собственного времени.
На миг за столом повисло молчание, на взгляд мужчины весьма неловкое, ибо она, разумеется, не ведала о правилах этикета принятых в его обществе и не могла подхватывать нить вечера так же естественно, как это сделала бы его соплеменница. Невольно руки его потянулись к портсигару, но тут же были отдернуты, ибо в обществе женщины курить было неприлично.
Взгляд его карих, немного вытянутых глаз, чуть прикрытых тяжелыми, припухлыми веками, прыгал некоторое время нервно по искрящимся граням бокалов, словно бы в некоторой растерянности, которая вскоре сменилась уверенностью… По крайней мере так могло показаться, когда он все же сфокусировался на своей гостье.
- Вы не находите, что ночи нынче излишне прохладны?  Надеюсь, вы не замерзли, пока добирались? – Начал он издали, следуя  правилам светской беседы, сам же в это время он придвинул к себе супницу и аккуратно разлив ароматный суп из зайчатины по тарелкам, принялся разделывать запечённого карпа и так же разложил его по тарелкам, после чего разлил белое вино по бокалам и, наконец, вновь покончив с этой суетой, вопросительно посмотрел в сторону маркизы, видимо, ожидая ответа.

Отредактировано Henry Cavendish (08-03-2017 00:47:55)

+1

37

Сколь удивительная, поистине ошеломляющая, достойная войти в анналы истории картина разворачивалась сегодня: за роскошно сервированным столом волею случая оказались смертный и познавшая Вечность, два совершенно противоположных друг другу мира неожиданно пересеклись столь тесно, а граница казалась удивительно хрупкой. Мир людей, зримый, подчиняющийся законам логики и рациональности оказался столь близок к миру суеверий и мифов, тому, что противоречило всем доводам и фактам науки.
И, словно бы принимая правила затеянной ученым игры, создание ночи, в противовес всем ожиданиям Генри, вело себя с совершенной непосредственностью, будто бы подобные застолья были для него делом обычным, ежедневным. Грациозно опустившись на самый краешек стула, мистическая визави медленно и аккуратно стала стягивать перчатки, что само по себе, со стороны уже казалось ритуалом, священнодействием. Впрочем, процесс облачения или же наоборот – снятия предметов туалета, в эпоху смертной жизни Элоизы им и являлся. Уже знакомым движением, пальчик за пальчиком, она плавно освобождала свою изящную ручку из плотного кружевного плена, позволяя тому медленно скользить по ее нежной коже, обнажая ее, в тоже время, соблюдая итальянские нормы поведения при общении, пристально глядела прямо в глаза мужчине. Судя по всему, получая особенное удовольствие от того, как в повисшем неловко молчании, тот собирался с духом для начала светской беседы. Ему на помощь приходить Элоиза совершенно не спешила, словно гурман, смакуя противоречивую гамму его быстро сменяющихся эмоций, начав этот поздний ужин первой, тайно вкушая их. Все же довольно не просто смертному было решится на столь смелый шаг, как самому задать тон их общению, что уже, несомненно, заслуживало уважения.
Покончив с этой деталью туалета, синьора Боргезе аккуратно отложила перчатки в сторону, безмолвно давая понять, что ожидает начала трапезы, которому бы послужил знак – Генри, как хозяину сегодняшнего ужина, надлежало начать вкушать пищу первым. Но тот, оказалось, уже справился с собой и заговорил, точнее – задал вопрос, вполне уместный в случае с любым гостем, помимо, разве что, одного – вампира. Но и здесь Элоиза смогла его удивить, удержавшись от иронии, хотя ситуация была по меньшей мере – комичной.
Изящная белая ручка неимоверно плавным движением потянулась к салфетке, а подхватив ее, женщина чинно и старательно расстелила ткань на коленях, будто и вправду собиралась уделить внимание приготовленной столь тщательно трапезе. Разгладив каждую складочку, Элоиза, будто обдумывая вопрос англичанина, слегка склонила голову на бок, в тоже время удостаивая мужчину взором чрезвычайно пристальным, меж тем лениво скользящим от его макушки, до высокого лба, к лицу и ниже, упираясь в его грудь, затем вновь поднявшегося для встречи с его взглядом. Слегка смежив веки она, таки заговорила, и голос ее вновь прозвучал полуночной проникновенной симфонией, услаждением слуха:
- Благодарю за ваше беспокойство, но нет, отнюдь….не замерзла. А разве могло быть иначе, когда меня всю дорогу согревала лишь одна мысль о вас, caro?
С совершенно обезоруживающей, типично итальянской прямолинейностью проговорила желанная гостья, подкрепляя свои речи легкой, невесомо лунной улыбкой. Будучи человеком своей эпохи, Элоиза, как и все итальянцы,свои речи снабжала теми обращениями, что с лихвой компенсировали живость мимики сейчас, хотя круто очерченные брови ее и приподнялись все же в безмолвном, подчеркнутом театральном изумлении, будто безмолвно вторя: разве могло быть по - другому?
- Осмелюсь сообщить, что ваш радушный прием доставил мне глубочайшее удовольствие. Признаюсь, уже и не упомню, чтобы мне были столь искренне рады….

Отредактировано Eloisa Borghese (08-03-2017 13:12:18)

+1

38

Словно заторможенный, Генри смотрел на то, как его гостья снимает перчатки, устраивая из этого целое небольшое представление. То, как кружевная ткань медленно обнажала алебастровую кожу, как они плавно, не спеша оголяли, миллиметр за миллиметром белую плоть женской ручки навевало на него мысли толка совершенно иного, нежели предстоящий ужин в обществе вампира…
О, нет, невольно, проклиная себя за грешные и недостойные мысли, но будучи не в силах бороться с ними, представлял он, как точно так же, его длинные пальцы снимают с нежного округлого бедра кружевной чулок, обнажая вожделенную плоть точеной женской ножки. Для него, в его субъективном восприятии, совершенно неожиданно стало жарко. Жарко настолько, что на высоком лбу навернулись первые капельки пота, что стали медленно течь из-под самых волос, огибая тонкие, как нити, морщинки, что бороздили высокое чело.
Но тут стоило поблагодарить маркизу, ибо она, своим голосом, обращением к нему, невольно вернула его к делам насущным, напоминая о том, зачем же они собрались сегодня.
И мужчина, до сего мига напоминавший более статую, с этим недвижимым лицом, обладавшим тонкими и аристократичным чертами, с замершим, немигающим взглядом, глубоких карих глаз, словно бы очнулся от летаргии, задвигался, задышал.
Элегантно подхватил он салфетку с тарелки и, промокнув прежде лоб, аккуратно заправил ее за воротничок, разглаживая после на груди. Обращение ее, конечно же, было далеко за пределами того, к чему был он привычен, ибо столь откровенный флирт не был принят в его кругах. Подобная фамильярность, разумеется, смущала, ибо Кавендиш не знал, как реагировать на такое, но в то же время и волновала, отзываясь в нем приятной теплотой в глубине груди. Но, решив, за благо сделать вид, что он не слышал подобных слов с ее стороны, а попросту струсив, как-либо отвечать на подобное, поспешил он повернуть русло их беседы в иную стезю.
- Разве могло быть иначе, коли я принимаю столь высокую гостью? – Отвечал он, запуская ложку в тарелку супа и давая тем самым сигнал к тому, что ужин их начался. – Напротив, стоило бы удивляться тому, что я первый, кто организовал такое. Неужели в сей местности не имеется и вовсе воспитанных людей? – И позволив себе легкую улыбку, самым краешком губ, он продолжил трапезу. Некоторое время в тиши деревенской комнаты раздавалось лишь позвякивание столовых приборов.
Так же стоило отметить, что из деликатности, Генри старался особо не смотреть в сторону приборов Элоизы, понимая, что та, скорее всего не будет вкушать человеческую пищу, и он не желал смущать ее нездоровым любопытством. В конце концов, его дело было создать подобающую атмосферу, а уж ее дело было, принимать правила игры или же нет.
Далее ему, как хозяину вечера следовало завести застольную беседу, ибо молчать было неприлично. Но сложность сего была в том, что за столом было не принято разговаривать о присутствующих, о здоровье, о политике и проблемах собеседника, а ведь ученому, жившему в Генри, было страсть, как интересно разузнать про жизнь сеньоры все-все-все. И про, как она стала вампиром и про жизнь вампиров вообще, про их физиологию и анатомию, и разумеется про те эпохи, те времена, что протекали перед ее глазами… И это живейшее любопытство буквально ощущалось в его легкой нервозности.
Хотя, в его извинение следует сказать, что нервозность та могла быть распознана лишь существом обладавшим взором столь же острым, слухом столь же тонким, как вампир, ибо более никто иной не смог бы заметить в этом спокойном, как скала, уравновешенным джентльмене и капельки нетерпения.
- Тост! – Объявил он, изящно подхватывая хрустальный бокал наполненный белым вином, после того, как дань первому блюду была отдана в виде нескольких съеденных ложек.
- За присутствующих здесь дам. – Начал он. – А точнее даму. За прекрасную и загадочную синьорину Элоизу Боргезе! За приятное и неожиданно знакомство с ней и за то… что бы оно длилось, как можно дольше… - Последнее слова его, быть может, и выбивались несколько из привычного ему обихода, но обстоятельства их знакомства, да и самого этого ужина были столь необычны, что мужчина считал, что может себе простить эту маленькую вольность, заодно служившую и аккуратным намеком, а может быть и вопросом касательно ее дальнейших планов на него.
- Я надеюсь, что угодил вашим взыскательным вкусам. – Генри, все же решил для себя, о чем же начать вести речь. – Признаюсь, в застольном этикете Италии вашего времени я не силен, а о Румынском знаю и того меньше, а потому и решился на то, что бы привечать вас согласно английским традициям.

+1

39

Как оказалось, удивительные особенности этого позднего, довольно странного ужина не ограничивались различием между зримым и незримым мирами, была еще одна, довольно прелюбопытнейшая  деталь – та невидимая пропасть, что пролегла между эпохой барокко и викторианством.  То, чем жили, как общались между собой люди во времена жизни Элоизы, разительно отличалось от того, к чему привык ученый, что было знакомо и понятно ему с детства. Взять хотя бы манеру общения, тот же флирт являлся настолько неотъемлемой частью беседы, что ему почти не предавали значения в эпоху барокко, к которой принадлежала итальянская донна, тогда как Генри застал времена, где превыше всего почиталась сдержанность и строгость. Естественно, тот флер легкомысленности, что источала синьора Боргезе, повергал его в ступор и смущение, а вампиресу, казалось, забавлял. Но, демонстрируя прекрасные манеры, полуночная гостья не выказывала того слишком явно.
Доселе видевший Элоизу лишь в сумерках, укрытую тенями или подсвеченную холодными  лучами ночного светила, сейчас господин Кавендиш мог вполне удовлетворить свое любопытство. На столе, в бронзовом подсвечнике, еще горела одинокая свеча, отбрасывая свет и на лицо гостьи, которое, со времен первой встречи, заметно обрело краски и живость. Так на нежных щечках женщины появился прелестный румянец, манящие уста обрели алый, насыщенный оттенок, а взор будто бы стал теплее. Или то была всего лишь игра света и тени, что придавала лазурному взору итальянки видимость этого? Об этом ученому оставалось лишь гадать, безусловным было лишь одно – чем чаще синьора Боргезе к нему наведывалась, тем более цветущий вид она имела. Зная истинную природу вампиров причины тех метаморфоз были более, чем очевидны.
К удивлению Генри, после того, как знак к началу трапезы был им подан, гостья не поспешила деликатно отодвинуть от себя тарелку с ароматным супом, но последовала его примеру, аккуратно опуская свою ложечку в угощение и зачерпнув его, на несколько мгновений застыла, держа ее на весу. В полном молчании она, казалось, с удовольствием оценивала пищу, которую вкушала, скорее всего, обонянием, судя по тому, как слегка дрогнули ее изящные ноздри на отрешенном лице. Очевидно, что чутье вампира было чрезвычайно острым, поскольку женщина совершенно не двигала увенчанной короной волос головкой, не склонялась над своей ложечкой, обнюхивая ее. Видимо, решив, что ее все удовлетворяет, она плавным, скользящим движением точеной ручки опустила прибор обратно в тарелку, теперь решив ответить на вопрос мужчины:
- Безусловно, мне знакомы не только воспитанные, но глубоко эрудированные личности. Правда, всецело разделяя мои вкусовые пристрастия, они вовсе не считают нужным накрывать на стол. Согласитесь, это печально? Ужин за красиво сервированным столом, да еще в прекрасной компании – истинное удовольствие.
В голосе гостьи, протяжном, мелодичном, послышался легкий, едва уловимый слуху вздох, будто бы и впрямь сие обстоятельство являлось предметом огорчения. Но вот радушный хозяин, нервозность которого явно немного отступила, решил произнести тост. И здесь итальянская донна, словно бы поддерживая эту игру в светское общение, поспешила подхватить своими тонкими музыкальными пальчиками хрустальный бокал, с приличествующим ее положению достоинством принимая хвалебные речи в свою честь. То, что они доставили ей удовольствие, отразилось таинственными лазурными искорками в ее холодных глазах, да самые уголки чувственных уст слегка приподнялись, намечая чуть снисходительную улыбку. Определенно, ей не впервой было слышать комплименты в адрес своей прелести и очарования, она знала, какое впечатление производит на мужчин.
- Пейте же, синьор Кавендиш! Пейте!
Неожиданно выдохнула она, а ее взор стал пристальным, в нем мелькнула странная, необъяснимая алчность. Глядя, как англичанин делает первый глоток, итальянка чуть поддалась вперед, словно желая рассмотреть сей процесс в самых мельчайших деталях, после чего поспешно вопросила:
- Вкусно? А как, насколько вкусно?
Вопрос был задан самым серьезным тоном, в котором угадывались нотки странного, буквально страстного нетерпения:
- Коли вы решили почтить меня сегодня, то уважьте одну мою маленькую просьбу. Расскажите, какое оно, это вино на вкус? Я хочу знать о самых малейших оттенках его послевкусия.
Выжидая, пока ученый решит, что ему предпринять в ответ на это желание гостьи, Элоиза, по всему, уже приготовилась его выслушать. Изящно согнув руки в локтях и переплетя пальцы, она устроила них свой подбородок, глядя на Генри из под полуопущенных, подобных веерам, ресниц.

+1

40

Но теперь, когда Генри сумел взять себя в руки окончательно, он имел прекрасную возможность продемонстрировать взбалмошной итальянке, что значит истинная английская невозмутимость. Ведь, как рассказывают в анекдотах, настоящий английский лорд во время пожара, придись он на время перед ужином, всего то и сделает, что велит следить за тем, чтобы мясо не пригорело. Так что куда уж там всем ужимкам вампира. Нет, впредь, как решил для себя англичанин, все они будут разбиваться о ледяную броню его невозмутимости, а ее выпады флирта он будет успешно парировать щитом вежливости.
Но нельзя было сказать, что происходящее оставляло его равнодушным полностью, но хвала Господу, он имел возможность удовлетворять свое любопытство, не прибегая к вульгарному глазению в оба глаза. Хватало коротких и беглых, весьма вежливых взглядов на свою гостью, что бы убедиться наверняка, что уж если еда и не усваивается ими, то уж верно ароматы ее не вызывают рвоту, как говорила молва. По крайней мере, синьорина обоняла аромат супа с очевидным удовольствием.
Что же до ее фразы о своих друзьях со сходными аппетитами, то тут Генри и мог сглотнуть, от живо разыгравшейся в его воображении картины: он, по всей видимости, хорошо спелёнатый и раздетый возлежит на подносе достойного Гаргантюа в окружении свечей…А вдоль стола стоят приятели Элоизы, роскошно одетые леди и джентльмены, обязательно из разных эпох. Они веду непринужденную, светскую беседу, обмениваются шутками и колкостями и время от времени припадают к его конечностям, высасывая его витальную влагу. А после расточают комплименты хозяйке ужина – госпоже Боргезе, нахваливая ее выбор, а может быть кулинарное мастерство…
Жуткая картина, но внешне мужчина лишь слегка повел головой из стороны в сторону, словно воротничок жал ему, да едва-едва поджал губы, после чего все же нашел в себе силы продолжать ужин.
Когда же был произнесен тост и, наступила пора испить вина, что было предназначено для затравки аппетита, Элоиза повела себя весьма неожиданно и на удивление живо. Ее нетерпение ее эмоциональность, ее яркое, почти детское любопытство не могли не покорить Генри и не могли оставить его равнодушным. В какой-то мере в этот момент он даже ощутил торжество человека над вампиром, ведь те лишены такой радости, как наслаждение вкусом, как упоительное ощущение сытости после хорошего ужина, как удовольствие от курения… А от секса? Были ли они лишены и его? И проклятая бледная английская кожа, несмотря на то, что мужское лицо оставалось недвижимым, выдала пикантный ход его мыслей, ибо щеки его слегка покраснели.
Дабы поскорее сгладить мнимую неловкость и отвлечь собеседницу от самого себя, он слегка покачал хрустальным бокалом в руке, любуясь тем, как неспешно стекают прозрачные капли по его поверхности.
- Прежде всего, стоит отметить, что пьем мы золотую классику – Совиньон из долины Луары, что во Франции. Я не слишком большой любитель новомодных вин из Африки, Австралии, Новой Зеландии, хотя и пробовал их и должен признать, что их легкий фруктовый вкус весьма любопытен, но по мне, вино должно передавать вкус травы, а не маракуй…
После этой фразы, произнесенной с легкой улыбкой на устах, Генри сделал небольшой глоток и, определяя степень уравновешенности вкусовых составляющих, покатал его по рту, словно бы ополаскивая его, проглотил и совершил глубокий выдох через нос. Далее он набрал еще вина в рот и теперь уже катал его на языке с приоткрытым ртом, давая возможность напитку соединиться с воздухом и обострить его вкусовые рецепторы и органы обоняния, ведь Элоиза просила, что бы оценка была, как можно более детальна.
- Ну что я могу сказать… - После некоторой паузы, покачивая бокалом в руки и поглядывая то на него, то на собеседницу, начал изрекать мужчина свой вердикт. – Говоря языком Шекспира, я бы сравнил его с первым поцелуем прелестной незнакомки, столь легко оно, столь сладко и столь кружит голову, но если разбираться более детально, то… В начале, когда влага попадает в рот, ты ощущаешь легкую кислую свежесть, безумно приятную, сравнимую разве что со прохладой горного ручья на залитой солнцем, жаркой поляне. Эта кислота является осью всего вкуса, вокруг которого уже и вращаются остальные оттенки, как планеты вращаются вокруг Солнца… Далее, когда кислинка становится уже привычной, раскрывается уже вкусы лемонграсса, луга… Каждое хорошее белое вино просто обязано иметь привкус свежескошенной травы, вы согласны со мною? Так же осевой линией всего вкуса идет крыжовник, именно раскрывается во всей своей кислой сладости, спустя несколько мгновений и теперь уже занимает буквально все, и в конце же, как вишенка на торт, раскрывается его пряность: едва уловимый вкус специй… - Мужчина мечтательным и видимо непроизвольным движением провел пальцами по губам, слегка сминая их.
- О да, именно специй: майоран и розмарин… Они звенят, тонко, как прощальный колокольчик… После чего же я чувствую, как эта прохладная свежесть обращается в моем желудке комком греющего, уютного пламени, что сравнимо разве что с камином в холодную ночь и, оно растекается по моему телу, угасая где то в области моей шеи, плеч и бедер…
Генри сделал еще глоток, а затем еще один, теперь уже позволяя себе самому наслаждаться вкусом и послевкусием, а так же тем огнем, что начинал не спеша бежать по его жилам.
- Я надеюсь, вино пришлось вам по вкусу, синьорина Боргезе? – Со сдержанным юмором обратился он к ней и выказывая прекрасный образчик тонкого английского юмора добавил. – Если бы всех можно было накормить рассказами о еде, то фермеры бы обеднели, а семьи писателей стали бы весьма упитанны.

Отредактировано Henry Cavendish (16-03-2017 22:55:45)

+1

41

«Ты не можешь
Весь умереть: есть нечто, что бессмертно.»

А меж тем отголоски потаенных мыслей и чувств, одолевавших мужчину в столь странной компании, оставляли гостью сейчас совершенно безучастной. Донна Элоиза всецело сосредоточилась на ином. Удивительной одухотворенностью дышали ее черты в то время, как Генри живописал свои вкусовые ощущения от выпитого вина. Уподобившись маэстро, что впервые слышит исполнение своего бессмертного шедевра симфоническим оркестром, оценивая его красоту, женщина смежила свои удивительные, колдовские глаза, вся обратившись в слух. Те образы, что рисовал для нее смертный, видимо, представали в ее живом воображении: залитый ярким солнцем луг, утопающий в сочной зелени и цветах, который ей более не дано узреть воочию, тихий перезвон одинокого колокольчика в близь лежащей деревеньке, первый  самый робкий поцелуй, который и не поцелуй вовсе, но нежное соприкосновение губ, в попытке познать, вкусить любовную сладость.  Казалось, она внимала ему не только лишь слухом, но впитывала все эти прелестные картины каждой клеточкой своего хрупкого тела. Глубокий, эстетический восторг. Будь она смертной, дышащей и пылающей страстями, англичанин мог бы поклясться, что с ее полных, манящих губ вот-вот сорвется томительный вздох. Ни звука, ни намека на дыхание меж тем не слышал Генри, но и безмолвие сие было куда как красноречиво, ибо то, что можно выразить словами или вздохами, читалось довольно ясно в самом облике таинственной женщины. Так самозабвенно, столь страстно внимать могли, наверное, разве что искупающие земные провинности грешники в храме, слушая падре, будто не историк сейчас вел свои речи, но сам печально известный Джироламо Савонарола, что своими проповедями повергал людей и в благоговейный трепет, и величайший экстаз. А посему Генри, окончивший свои речи, мог ощутить себя вполне довольным собой, ибо впечатление все же произвел.
- Пред истинно прекрасным - мы все равны.
Неожиданно прозвучал голос полуночной гостьи, необычайно твердо, без малейшего намека на насмешливость, с нотками легкой, едва различимой горечи, тогда как женщина вновь распахнула глаза, встретившись взглядом с ученым. Совершенно презрев шутливость тона собеседника, под которой тот тщетно пытался скрыть собственную нервозность. Элоиза сейчас воплощала собою снисхождение, которое завсегда демонстрирует взрослый по отношению к глупой болтовне ребенка, ясно давая понять, что не разделяет юмористических настроений Генри, а посему просто пропускает это мимо ушей. Зато остальное, то, что озвучил доселе мужчина, не осталось без ответа.
- Согласны, caro? И только претерпев лишения, мы можем оценить степень и горечь утраты. Погрязшие в праздности или же обыденности жизни, все принимаем, как должное. А те чудеса, настоящие, что нас окружают, меж тем могут исчезнуть. Навсегда. Бесповоротно. В тот самый миг, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Так что пейте, пейте вино, mio amico, и никогда не забывайте о том, сколь прекрасен этот напиток.
Словно бы ставя в сказанном точку, молодая донна подхватила вновь свой отставленный было хрустальный бокал, изящно поднесла его к свету, с таинственной полуулыбкой человека, знающего куда больше, нежели он говорит, любуясь игрой света на хрустальных стенках и переливами глубокого светлого янтаря вина. Та печаль, что узрел мгновение назад мужчина, исчезла, будто дымка тумана.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-03-2017 21:47:16)

+1

42

Пораженный той печалью, что звучала в ее голоске, пораженный той горечью, что на миг окутала ее, подобно тончайшему и легчайшему покрывалу, Генри, тем не менее, не выказывал смущения, хотя видит Бог, оно охватило его, в который уже раз за короткий промежуток сего вечера. Воистину, тут была даже не встреча двух разных по своей природе существ, но встреча двух эпох, времен разных по своему темпераменту и откровенности.
Но помимо той горечи, он был удивлен еще и тем, с какой видимой жадностью она вслушивается в его речи, с каким видимым удовольствием представляет она те картины, что он стремится донести до нее, заставляя чувствовать себя едва ли не лучшим из рассказчиков!
Прежде, чем отвечать своей гостье, дабы поддержать беседу принимавшую оборот, с одной стороны весьма далекий от тех тем, что были привычны Генри в его кругу, с другой же, несомненно, интересный он провел смену блюд, убрав в сторону тарелки с супом, в случае Элоизы, так и не тронутым  и поставив перед ней и собой чудесную, пряную и ароматную форель прямиком из горных ручьев, принялся с удивительной ловкостью и изяществом разделывать ее…
- Не могу, не согласиться с вами синьорина. – Отвечал ей мужчина, после того, снял пробу с первого кусочка и тщательно прожевав, проглотил его. – Подобное происходит сплошь и всюду. Человек привыкает ко всему слишком быстро, а привыкнув, перестает замечать. А если ты не замечаешь, то это уже и не чудо вовсе, а так, обыденная деталь жизни…
Ему, как и всякому англичанину было весьма приятно порассуждать на тему чудес в повседневности. Ведь Британия, заслуженно считалась странной передового технического прогресса, что было поводом для гордости каждого просвещенного ее жителя. И те, кто, раздуваясь от спеси, кто со сдержанным восхищением, кто то же и вовсе с надменностью, с удовольствием просвещали на этот счет всех, кто готов был их слушать. Впрочем, в случае Генри, тому скорее доставляло удовольствие, как историку и археологу, рассуждать и сравнивать научно-технический прогресс современности и застойные времена прошлого, отличавшиеся достаточно долгим и медленным развитием.
- И наша нынешняя жизнь прямое тому доказательство. Мог ли человек еще хотя бы век назад, подумать, представить себе, что буквально в течение минут восьми, он сможет подать весть в Новый Свет? Или, скажем, сесть на паровоз и покрыть за один час расстояние большее, чем иной за день проедет на лошади? А синематограф, фотокартины, электричество? Все это становится обыденной частью жизни, а ведь ранее все это было чудом, повергавшим умы в смятение…
Но то была лишь короткая экспрессия, небольшой экспромт касавшийся темы их беседы лишь определённым боком и разумеется Генри не собирался посвящать весь вечер чудесам научно-технического прогресса, когда рядом с тобой не просто обворожительная женщина, но еще к тому же и существо необычное, доселе, как он считал и вовсе мифическое.
Ибо он отлично понимал, о чем говорит ему его гостья, какую мысль желала донести… Скоротечность жизни и ее яркость, угасший свет ее существования, имевший без сомнения свои прелести, но и лишавший ее многого, а потому он отсалютовал ей бокалом вина и произнеся короткой тост:
- За чудеса и за то, что бы мы, не забывали отдавать им дань восхищения! – Он вновь приник к благородному напитку.
После того, как дань вину была отдана так же, как и дань прекрасной и свежей рыбе, что буквально истекала пряным соком под вилкой и ножом Генри, теперь уже и он осмелился подтолкнуть беседу, решив начать аккуратно выспрашивать Элоизу о интересовавших его вещах.
- И уж если нить нашей беседы коснулась такой эфемерной субстанции, как чудеса, я уверен, что вам, в свою очередь, известно о них куда больше моего скромного разумения. Не будете ли вы столь добры, синьорина Боргезе, и не поведаете ли о них. Можно о любом на ваш выбор, я уверен, что мне будет интересно все, что вы сочтете возможным рассказать мне.

+1

43

Как известно мужчины, к какой бы эпохе и сословию не принадлежали, большие охотники до всякого рода разговоров, им непременно необходимо высказать свое мнение или же похвалится собственной осведомленностью в том или ином вопросе, будь то собственные профессиональные достижения, политическая обстановка или конкретная ситуация. Генри же в этом случае чрезвычайно повезло, ибо отыскать более чуткого, внимательного собеседника, чем сидевшая перед ним таинственная женщина, было сложно. В то время, пока англичанин сыпал названиями и определениями, совершенно ей не знакомыми, она внимала ему с повышенным вниманием, в нужный момент изящно покачивая головкой, в иной же – выразительно приподнимая бровь. Даже та, некоторая скудность мимики, что отличает большинство не умерших, не чинила ей в этом особых препятствий. Казалось, все эти новшества, произошедшие в мире, Элоизе  довольно интересны. Отчасти, так оно и было, а отчасти сказывалось типично итальянское воспитание, когда девочку с малых лет учат уважению к мужчине, как единственному благодетелю, второму после Бога. Особое искусство выражать живейшую заинтересованность тем предметом, о котором говорит с энтузиазмом представитель сильного пола, было освоено синьорой Боргезе досконально. Она даже оставила бокал, на хрустальные блики которого любовалась, дабы почтить своим вниманием рассказчика, сложив чинно руки на коленях.
- Воистину, Время – это не река, неспешно несущая свои воды, но бурный океан, переменчивый и непредсказуемый. То, о чем вы поведали, в мое время назвали бы чистейшим сумасбродством, коли бы кто- то решился хотя бы озвучить реальность подобного! Мы как - нибудь побеседуем об этом более обстоятельно.
Произнесла Элоиза в то время, пока услужливый хозяин сегодняшнего ужина любезно занялся переменой блюд на столе. Говорила итальянка в своей протяжной, слегка задумчивой манере, пусть и произносила слова, в отличие от самого Генри, гораздо быстрее. Вновь подняв бокал в ответ на произнесенный тост, она чуть кивнула изящной головкой, безмолвно одобряя речи своего сегодняшнего собеседника.
- Чудеса, говорите?
Алых, манящих губ коснулась едва заметная, насмешливо снисходительная улыбка, в то время, пока женщина плавно повела плечами, будто бы в минутном размышлении, хотя было заметно, что размышлять ей тут было не над чем. Скорее, она наслаждалась ситуацией, которую, по всему, находила довольно забавной:
- Вы явно не прогадали, избрав для освещения сего вопроса именно мою скромную персону! Кто, как ни я, могу поведать о них, по крайней мере, здесь?
Ироничность ее тона, определенно, добавляла донне Элоизе некоторой живости, которой не хватало ее тонкому, аристократическому лицу:
- Так вот, это даже слишком просто! Пфф!
Фыркнув, итальянка вновь подхватила бокал, видимо, ей нравилось во время беседы с ним забавляться:
- Держу пари, приехав сюда, следую зову чести или долга, или же – всего разом, вы сочли бы существование вампиров, терпеть не могу это слово, лишь страшной байкой! Сказал бы вам кто, что встречал такое мифическое существо – подняли бы его на смех! Только подумать, значит, живут себе такие омерзительные создания: череп лысый, когти длинные, все в земле, из которой благополучно выкапывается. Воняет. Бродит себе неприкаянный мертвец, да кровь из добрых христиан пьет – да обратно, в земельку! Чистая оказия, действительно, страшное то какое, богомерзкое творение Дьявола! Дикое и безмозглое, одни лишь инстинкты у него! А теперь, теперь, милейший, взгляните на меня! Сейчас вы живой свидетель, даже собеседник вампира. Вы попали в сказку. И это ли не чудо?
Выразительно поджав губы, Элоиза, после минутной паузы, добавила, сопроводив все это пристальным, многозначительным взглядом:
- Вот только сказки бывают разные. Даже очень страшные, и об этом так же забывать не стоит.

+1

44

Улыбнувшись на ее шутку, весьма остроумную, как на его взгляд, а так же порадовав его тем, что она способна шутить над собственным существованием, Генри, тем не менее, невольно потер шею в местах, где еще слегка саднили ее укусы. Движение то было непроизвольным, даже незамеченным самим мужчиной, но Элоиза из него могла понять, что она все же вызывает определенный, если не страх, то опаску у своего собеседника, а так быть может и оценить ту степень мужества, которое ему приходилось проявлять, ведя с ней непринужденную, светскую беседу…
Даже несмотря на то, как она держала себя, весьма естественно и свободно, внимательно слушая его и взирая так, как если бы он был единственным мужчиной на земле, даже несмотря на живость, что постепенно стала проявляться в ней, он никак не мог отрешиться и забыть о ее природе. А впрочем, может быть и не стоило? Ибо ее природа делала ее настолько уникальной, настолько необычной и незабываемой, а так же заставляла чувствовать, в свою очередь, и Генри кем-то особенным, что вряд ли бы он, на самом деле, мог бы пожелать иную собеседницу. Да и если бы не ее природа, она умерла бы от старости сотни лет назад, так и оставшись бы навсегда, девушкой с портрета, мечтой о несбыточном…
- Вот тут бы я все же поспешу с вами не согласиться…- Генри счел возможным оспорить заявление своей гостьи, но вовсе не для того, что бы поставить на место зарвавшуюся женщину, как, скорее всего, было бы сделано при английском дворе, где женщинам, созданиям бесспорно красивым, но и глупым, было отведено место, в первую очередь украшения, а не собеседницы. – Если бы время было бы океаном, то мы вольны были войти в него в любом месте и в любом месте выйти, ведь океан, как известно, омывает множество берегов и ведет к множеству земель. Мне представляется, что время это равнинная, полноводная река, величаво несущие свое воды напрямик. Разумеется, где то берега сужаются и тогда вода ускоряет свой бег, превращаясь в бурный поток, а где то берега вновь расходятся, возвращая привычный медленный ток воде. И сдается мне, мы живем сейчас во времена стремнины.
Элоиза оказалась на диво интересным собеседником, и разговор с ней приносил удовольствие не только глазам, но и уму. Да и к тому же приятная беседа давала Генри шанс, наконец, отвлечься от ее красоты, перестать думать о неприличных вещах и вернуться, так сказать, на землю.
- Ну… Честно говоря именно так и думал. Молва, знаете ли, формирует общественное мнение, а людям свойственно видеть все в худшем свете. А я, как непрофессионал в этом вопросе, ведь вампиры до этого момента не попадали в круг моих интересов, основывался лишь на вульгарных слухах, да россказнях и те, как вы тонко заметили, рисует вам подобных в не слишком лицеприятном свете. – И он вновь улыбнулся, сверкнув коротко белыми, ухоженными зубами, что уж верно было редкостью в этих землях.
- Но видя вас, беседуя с вами, я имел прекрасную возможность убедиться в том, что слухи обманчивы… И сейчас вы сами имеете прекрасную возможность развеять те жуткие истории, а может быть и подтвердить, что бытуют о подобных вам.
И все же в Генри взяло вверх любопытство ученого. Он, как и всякий подобный ему человек, подобный в плане склада ума, на первый план выносил знания и то, чем же он сумеет обогатить науку и теперь, имея возможность задать интересующие его вопросы, тем более негласно одобренную возможность, сгорал от нетерпения. Мысли его неслись вскачь, вопросы и слова наползали друг на друга, смешиваясь в хаосе, и ему даже стоило некоторых трудов, дабы вести диалог и далее, в непринужденной светской манере, а не вывалить ворох вопросов словно из мешка на стол, ошеломив собеседника и поставив того в неловкое положение.
- Прежде всего… Как вы стали таковой? Передается ли это состояние только лишь укусом или же требуются иные ритуалы? И можно ли назвать вас… Эээ…. Мертвецом? Или вы все же живы?

Отредактировано Henry Cavendish (18-03-2017 21:29:14)

+1

45

А между тем созданию Тьмы сия игра в светское общение двух встретившихся за поздним ужином людей представлялась все более увлекательной. Вампиры, эти величайшие имитаторы жизни обожают разыгрывать подобные представления, поскольку существование в кромешной тьме, полной неуемной тоски о былом весьма однообразно и скучно. Так, весь трагизм их природы и без того повергает их в глубочайшее уныние, черную меланхолию, постепенно атрофируя все то, что принято называть чувствами. А когда внутренний мрак переполняет тебя, очень сложно сохранять здравость рассудка, не превратится в кровожадного монстра, который более не разумное существо, обладающее интеллектом, но, действительно, хладный труп, жалкое подобие тебя самого.
Но сегодня Элоиза решила сполна воспользоваться столь любезно предоставленной возможностью «поиграть в жизнь», получить удовольствие от остроумной беседы и компании. Задумчиво кивнув и безмолвно согласившись с утверждениями ученого о природе времени, она, с изяществом орудуя приборами, принялась ловко разделывать ароматную рыбу, явно приготовленную по английскому рецепту. С виду даже казалось, что ей не терпится попробовать сочный кусочек этого нежнейшего мяса. Покончив с этим занятием, итальянка отложила приборы, воззрившись на Генри и явно приготовившись выслушать его вопросы.
Когда же те последовали, а сам ученый, возможно, понимая, сколь рискует , интересуясь подобным, будто бы нарочно провоцируя, ожидал какой угодно реакции, мог бы быть весьма удивлен.
Неожиданно хрупкие плечи молодой синьоры дрогнули, раз, другой, а сама она, спешно подхватив с колен салфетку, поднесла ее ко рту заглушая….приступ откровенного хохота. Стоило отметить, что пусть смеялась она почти беззвучно, зато невероятно выразительно. Круто очерченные брови слегка приподнялись, головка опустилась навстречу руке, в которой та сжимала белоснежную ткань, а плечи еще какое -то время содрогались. Наконец, отняв руку ото рта, она хитро воззрилась на мужчину:
- О, это весьма и весьма заразно! Стоит только зазеваться, утратить бдительность – и вот уже ты вступил в наши почетные ряды! Так что советую всегда быть на чеку!
Весьма выразительно изогнув одну бровь, она продолжила, изображая чистейшее удивление:
- А вы, синьор Кавендиш, все - таки не ловелас и не герой любовник! Но не отчаивайтесь, это меня удивляет лишь самым приятным образом, ибо тогда вам бы не пришло в голову спрашивать о таком благородную молодую синьору! Вы бы еще возрастом поинтересовались! Если бы я не ведала о том, что вами движет научный интерес, сочла бы ваши вопросы вульгарными.
Улыбка удивительным образом стала шире, насмешливая и яркая:
- Жива – не жива? Ну, подумайте сами, разве же мертвецы разговаривают? Или танцуют? Или носят такие красивые платья? Кстати, вам нравится мое облачение? Между прочим, я заметила, Как вы на меня смотрели. Так что судите сами о моей жизни или не жизни. Вы то как думаете, а, синьор Кавендиш?

+1

46

В ответ Генри смущенно покраснел, что к слову при его бледном лице смотрелось весьма живописно: его щеки пошли нежными, розовыми пятнами, включая шею, включая и кончики ушей. Глаза же его блеснули сдержанным юмором, в силу того, что синьора ненароком задела тему, весьма забавлявшую его самого, а именно то, что Лондонская молва приписывала ему прямо противоположные черты характера.
- Тут вы верно подметили. – Скромно подтвердил он, но тотчас же поспешил загладить свой промах. – Впрочем, это нисколько не умалят ни вашей красоты, ни моего преклонения перед нею, синьорина. – Сопроводив эти словам легким поклоном головы, от чего сумрачный свет свечей отразился в его ухоженных волосах, заигравших бликами, он вновь вернулся к трапезе, сменяя теперь рыбное блюдо на традиционную дичь, что шла, как основное блюдо ужина. Дичью же в этот раз оказался жирная и сочная утка с яблоками, которая, как подозревал сам Генри, вовсе не была подстрелена поутру на болтах, но скорее всего, куплена у одного из жителей деревушки, что впрочем, не умаляло ее прелести.
Стоило ножу в его руке вскрыть хрустящую корочку кожи, да срезать нитки, которыми было зашито ее брюхо, как по комнате поплыл одуряющий, пьянящий аромат сочного, жирного мяса сдобренного пряностями и с легкой ноткой кислых яблок, которыми она была нафарширована. Ловко управляясь приборами, он положил своей гостьей весьма упитанную птичью ножку, а рядом выложил печеные в ее нутре яблоки.
Что же до ее шутки касательно заразности, то тут он пока что не знал, как следует реагировать на нее. Следует ли ему пугаться за свою участь, ведь он был укушен или же ему следует воспринимать это, как остроту… Но задавать вопрос на эту тему, он пока что постеснялся, сочтя возможным пустить все на самотек, уж коли изменить что либо он и вправду был не в силах.
- Из ваших слов можно даже сделать философский афоризм. Помните, как сказал Рене Декрат? Я мыслю, следовательно, я существую. В вашем же случае можно каждое из ваших утверждений использовать, как подтверждение вашего существования… - На самом деле Генри с готовностью и удовольствием подхватил предложенную Элоизой тему, будучи и сам любителем порассуждать о трансцендентном и метафизическом, о жизни и смерти, о Боге и человеке…
- Но тем не менее, все это служит лишь доказательством существования, но вот жизни… Хотя впрочем, тогда прежде, нам следовало бы определится, что есть жизнь? Биение сердца, ток крови? Но ведь растения не имеют ни сердца, ни крови, как и насекомые, а ведь они определенно живы… - Тотчас он бросился приводить доводы и тотчас же отвергать их, ведя излюбленную учеными игру, в виде спора с самим собою.
- С точки зрения богословов - жизнь определяется наличием души и, по их мнению душ у вампиров нет и они суть дьявольские куклы из мертвой плоти, вместилище для низкого демона, что вселяется в них. Но вот вы сидите передо мною, столь же живая, прекрасная, как и на портрете и у меня не повернется язык назвать вас богомерзким созданием. Конечно же пути лукавого коварны и обольстительны, но… Но скажите же мне, скажите, став вампиром, вы почувствовали, что ваша душа пропала? Что-то изменилось в вас настолько бесповоротно, что вы не в силах назвать себя членом рода человеческого? С другой же стороны, медицина утверждает наличие жизни в человеческом теле наличием дыхания, током крови и биением сердца, как я уже говорил. Но что, если допустить мысль, что для вашей формы существования этого не требуется? Ведь жило же чудовище Франкенштейна, будучи питаемым молнией… Хотя сердце у него все же билось и был обмен жидкостей в организме… Нет, я сдаюсь, я не могу ответить на ваш вопрос. Видимо на него можете ответить лишь вы, ибо он настолько же философский, настолько и медицинский. А я к сожалению ни тот ни другой, я лишь скромный историк и археолог.

Отредактировано Henry Cavendish (18-03-2017 23:23:46)

+1

47

О, если бы любопытный ученый только мог бы себе представить, КАК, насколько существование во мраке отличается от того, что принято называть Жизнью, то, верно, прежде откусил бы себе язык, сгорел бы со стыда, проявляя праздный интерес к вещам, находящимся за гранью его человеческого понимания. Ведь каждому новообращенному предстоит пройти через свой личный Ад, попирая главенствующие принципы его жизни, мораль, человеколюбие, становясь жестоким убийцей, вечным заложником неутолимой жажды, ее слепым рабом. Конечно же, встречались и те уникальные личности, что с радостью принимали свою новую личину, ослепленные тщеславием, властью, вечной молодостью, которую сулило бессмертие, или же попросту, будучи примитивными обывателями, которых прельщала Вечная Тьма. Как правило, самые жестокие и хладнокровные убийцы – садисты выходили как раз из этих, последних. Кто то же просто хотел жить и наслаждаться этой жизнью, будучи слишком молодым и не опытным, дабы хотя бы из чувства самосохранения не впутываться в сомнительные истории, не вступать в разговоры с таинственными незнакомцами.
Но сегодня донна Элоиза была совершенно не склонна посвящать ученого в тонкости своего бытия, она откровенно забавлялась им и развлекалась. Порой, даже самые пугающие вещи, если ты более не в силах их изменить, способны вызывать не только горечь, но и быть поводом для черной, весьма своеобразной иронии. А итальянка, право, уже испила свою чашу страданий настолько, что была способна даже отпускать шутки по этому поводу. Но не скрывается ли под маской насмешливости тот мрак, что навсегда, плотным пологом окутал сердце, порождая ужасающую бездну пустоты внутри?
- Что вы, конечно же ничего не изменилось, за исключением лишь того, что все вокруг постоянно…умирают. Ну, или пока только собираются. Или уже…
Плавно повела она плечами, изображая святую невинность, будто бы речь шла о быстро меняющейся погоде или ценах на шелк. Задумчиво подперев головку ладонью, итальянка покосилась на Генри, всем своим видом давая понять, что сей предмет разговора вызывает лишь скуку, предельно утомляя ее натуру.
- А что же приключилось с этим вашим синьором Франкенштейном, которого вы окрестили монстром? Неужто и он вашему обществу чем то не угодил? Помнится, в одно из наших свиданий вы сами определили меня дьявольским отродьем, которое при этом еще откуда то выползло! Возмутительно, не находите? Не разобравшись толком в вопросе, так бросаться на женщин!
С видом весьма огорченным и изумленным столь вопиющим проявлением невежества, женщина сокрушенно покачала головой, едва ли не цокая языком в выражении порицания столь беспросветного мракобесия.

+1

48

Нельзя было сказать, что Генри столь уж сильно был шокирован ответом Элоизы, ибо жизнь человеческая в его время ценилась еще меньше, чем даже в прошлом веке. Жизнь нынче была разменной монетой, особенно жизнь бедняков, что умирали словно мухи на тяжелых производствах Лондонских заводов и мануфактур и даже лучшие из людей, если разумеется они не были из тех лицемеров, что тайком проливают слезы над бедными сиротками, начитавшись Оливера Твиста, который был весьма популярен нынче, а на деле ничего не предпринимая, а лишь рассуждая в салонах патетически на эту тему, научились относится к этими вопросам с изрядной долей цинизма…
Но то был удел мужчин, а никак не столь трепетных и эфемерных созданий, коим в сознании викторианца была женщина. Именно это и удручило Генри, и в очередной раз напомнило ему, кто именно сидит перед ним. Да и мысль о том, что и о нем она может рассуждать с подобной же легкостью, пробрала изнутри морозцем, сжала когтистой лапой его желудок.
- А вы все шутите… - С легким укором покачал он головой, поджав слегка губы, что согласно этикета его родины являло собой выражение порицания. Но далее он не решился развивать подобную тему, тонко уловив настроения, что начали витать в воздухе: всем своим видом Элоиза давала понять, что данная тема ее не прельщает, да и к тому же сама ловко решила перевести русло их беседы в иную сторону, задав наводящий вопрос.
- Я приношу свои извинения, может быть и несколько запоздалые за то досадное происшествие. Но и вы поймите меня! Помнится совсем недавно вы весьма живописно и толково, в тезисной форме выложили все то, что люди думают о подобных вам и я думаю, что мне простительно, что я пал жертвой этих заблуждений. Что же до упомянутое мною чудовище, не к ночи будет сказано, то и видимо и тут мне стоит просить прощения, но уже за мой итальянский… - Поспешил извиниться Генри, позабавившись про себя над тем, как она вывернула его слова наизнанку, уцепившись за упомянутую им фамилию. – Видимо в переводе я допустил огрешность. Дело в том, что я говорил чудовище Франкенштейна, то есть чудовище кого – Франкенштейна, а не чудовище кто – Франкенштейн. Виктор Франкенштейн это ученый, одержимый вопросами жизни и смерти. Будучи вдохновленным трудами  Парацельса и Корнелия Агриппы, он разгадывает тайну жизни и смерти, а точнее, как заставить неживую материю стать живой. Под властью своей одержимости он создает гиганта, сшив его из лоскутов мертвых тел и оживляет его с помощью агрегата, ловящего молнию и направляющую ее в этого чудовищного гомункула. На его беду, эксперимент удается и его создание оживает, пугая своего создателя, что в страхе бежит и заболевает.
Позднее он узнает, что его младший брат был убит и, вернувшись в Женьеву, а именно оттуда он и был родом, ночью в лесу он замечает свое создание. Через некоторое время его создание само находит его и  рассказывает ему, что научился говорить благодаря одной семье, в чьём сарае он жил и в которой мужчина учил иностранную невесту французскому. Попытавшись подружиться со слепым отцом семейства, он был избит членами семьи из-за его ужасного вида. Монстр нашёл в плаще, который взял в лаборатории, дневник Франкенштейна по собственному созданию и возненавидел создателя. Гонимый отовсюду из-за своего уродства, монстр случайно наткнулся на Вильяма и, узнав, кто он такой, убил его.
Монстр требует у Виктора создать ему женщину-невесту. После долгих препирательств тот соглашается и уединяется на острове, но, задумавшись над последствиями подобного союза, в результате которого Землю могло вместо одного заселить множество монстров, уничтожает тело женского создания. Монстр в ярости клянётся отомстить и убивает лучшего друга Виктора — Анри Клерваля.
Вернувшись в Женеву, подавленный Виктор женится на подруге своего детства Элизабет Лавенца, но в брачную ночь монстр проникает в её будуар и душит. Смерть Элизабет поражает Виктора и его отца, который вскоре умирает. Лишившись таким образом всей своей семьи, Франкенштейн клянётся отомстить и пускается за монстром в погоню, которая приводит несчастного ученого на Северный полюс, где монстр, обладающий сверхъестественной силой и выносливостью, с лёгкостью ускользает.
На Северном Полюсе то и находит Виктора Волтон, английский исследователь, от лица которого и ведется повествование. Но к сожалению истощенный и больной ученый все же умирает и вскорости  в каюте с телом ученого Волтон обнаруживает чудовище, которое говорит, что сожалеет о содеянных злодеяниях, и решает уйти дальше на Север, где намеревается покончить с собой. Произнеся эту клятву, существо бежит с корабля…
Окончив свой рассказ Генри в задумчивости замолчал, словно и сам вновь переосмысляя сие произведение и даже может быть в чем то примеривая его на нынешние реалии, после чего же спохватился, добавив.
- Этот роман авторства Мери Шелии, моей соотечественницы. Разумеется, является чистейшим вымыслом и фантазией на тему модной в то время гальванизации…. То есть я хотел сказать исследованиями на тему воздействия электрического тока на мертвый организм. Как правило этот процесс вызывает сокращение мышц и видимость жизни… - Дальше, понимая, что его собеседница из прошлого вряд ли имеет представление о токе, Генри пришлось пояснять вкратце и этот момент. – Электрический ток он сродни молнии. Да, проще всего будет объяснить это пойманной и взятой под контроль молнии. К сожалению я не физики, что бы точнее пояснить суть процесса.

Отредактировано Henry Cavendish (20-03-2017 21:12:48)

+1

49

А меж тем окружающая обстановка, даже не взирая на пролегающую между собеседниками пропасть времени, мировоззрения, самой их природы, казалась невероятно располагающей к беседе: свет одинокой свечи придавал окружающему пространству некой интимности, деликатно выхватывая из него лишь некие детали, в воздухе витал соблазнительный аромат пищи, в хрустальных бокалах переливалось вино, а напротив ученого восседала женщина из его тайных грез, взлелеянная несбыточной мечтой . Много ли нужно смертному мужчине, дабы, даже не взирая на оковы его воспитания, чтобы почувствовать себя несколько свободнее, чем было на самом деле? Насладиться прекрасной компанией, отринув страх и опасения? Да, несомненно, они вернутся, когда таинственная гостья его покинет, с первыми робкими лучами рассвета, но сейчас, здесь, в это мгновение есть только они вдвоем и царящая за окнами летняя ночь, игристое вино и уютный свет одинокой свечи на столе. 
Конечно же Элоиза с уверенностью могла бы возразить ученому, что нет, не шутит, ибо со смертью шутки плохи, но не стала этого делать. К чему разрушать ту хрупкую, невидимую нить, что возникала сейчас меж ними, символизируя некое понимание, ибо Генри, казалось, пусть и смутно, но понимал ее, стремился понять. О, итальянка без труда распознала, какое нетерпение тот испытывает, сколько вопросов разом ему хотелось бы ей задать, изучить ее природу. Это сквозило в каждом его невольном движении, осторожных беглых взглядах на нее, когда тот был уверен, что она ничего не замечает. Но здесь его ждало разочарование, поскольку обсуждать свое существование обстоятельно и серьезно она не собиралась. Есть вещи, о которых лучше не знать, ибо познание, как уже когда то она уяснила, чревато серьезными последствиями, оно взымает порой непомерную плату. Уж кому, как не ей, знать об этом.
- Пустое, я не держу на вас зла, синьор Кавендиш.
Легко, в ответ на прозвучавшее извинение, отмахнулась донна Элоиза, когда англичанин посчитал своим долгом оправдаться, а ведь она лишь слегка его поддразнивала, ни коим образом не ожидая покаяния. А вот рассказ о чудовище, сшитом из кусков человеческой плоти, показалось женщине любопытным. Глаза ее слегка сощурились, а она сама плавно поддалась вперед, вперившись в Генри взглядом холодных, не моргающих глаз:
- О времена, о нравы! Неужто в Англии, откуда вы прибыли, всерьез задумываются о том, чтобы победить саму Смерть, найти лекарство от этого неминуемого недуга? Тщетные попытки жалких недалеких умов продлить свое никчемное существование..
Не без горькой иронии проговорила итальянка с присущей ей прямолинейностью:
- Все так хотят жить, так боятся смерти… Но что она есть, если не завершение пути, достойного и праведного. Единственное логическое завершение. Но нет, люди желают жить вечно, хотя даже не знают, порой, чем себя занять в ближайший час-полтора. Непомерное тщеславие толкает их на гиблый путь породить чудовище, ведь всем известно, что то, что считалось всего лишь фантазией около сотни лет назад, уже в следующее столетие может воплотиться в жизнь! Увы вам, глупые смертные.
Задумчиво покачав головой, синьора Боргезе вновь откинулась на спинку стула, полуприкрыв глаза, и, видимо, ненадолго отдалась мыслям. Тонкие пальчики ее задумчиво поигрывали на подлокотнике, выбивая тихонько ритм аккуратными длинными ногтями. Разговор о чудовище Франкенштейна, видимо, не слишком приятно удивил гостью.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-04-2017 18:59:00)

+1

50

В ответ на замечание Элоизы, весьма точное к слову, но в то же время и несколько несправедливое, ибо вся история человечества была пронизана сей мечтой о власти над смертью и даже сама она была вещественным доказательством того, что это возможно, Генри лишь тонко улыбнулся. Улыбнулся с видом несколько снисходительным, как и было присуще мужчине перед женщиной, что стремится рассуждать на серьезные философские темы в обществе сильных мира сего. И даже пусть это было не привычно для самого англичанина, привыкшего вести диалоги за столом куда более легкие и непринужденные, нежели вопросы жизни и смерти, но в то же время он и находил ее прямоту очаровательной.
Но, в самом деле, не заводить же сейчас спор с ней об этом, не начинать же вдаваться в научные факты, в результаты исследований, в легенды и мифы наконец, свидетельствовавшие о том, что с зари самого времени человечество извечно стремилось к бессмертию и в том не было ничего, что его эпоха и его общество привнесло бы лично от себя. Ведь, в конце концов, столь ярое увлечение смертью и умершими, что наблюдалось сейчас, находило свое отражение и в древнем Египте и в Греции и даже в Испании…
А потому к чему рассуждать об этом, когда сам ты сидишь в обществе, в первую очередь прелестной женщины, что поразила тебя до самой глубины твоего существа одним лишь своим портретом и дневниками. О нет, не о том следовало думать мужчине.
И меж тем, пока мысли вихрем проносились в мужской голове, рыба была доедена и на смену ей пришла дичь: ароматные, фаршированные грибами, яблоками и дикими травами тетерева были главным блюдом сего знаменательного вечера и Генри, как глава этого ужина, с ловкостью, говорившей о немалом опыте, разделал ароматных, парующих птиц, и украсил ими тарелки свою и своей гостьи.
- Я не могу говорить за все человечество… - Отвечал ей мужчина, после того, как была совершена смена блюд и белое вино сменилось на красное, более подходящее к мясу. – Могу говорить лишь за себя. И на своем примере имею честь сообщить вам, что до недавнего времени я был весьма безразличен к вопросам жизни и вопросам смерти. Если быть более точным, то к вопросам моей личной жизни и смерти, разумеется… - И легкая тень промелькнула на сдержанном и таком замкнутом, породистом и красивом мужском лице. Судя по всему, судя по той сдержанности в выражении эмоций, что он демонстрировал доселе, переживания, что поедали его, где то в самой глубине сердца были куда как болезненны, уж если нашли свое отражение в изящных аристократичных чертах лица. Впрочем, может быть в том была заслуга наблюдательности Элоизы, ведь ее глаза улавливали куда больше, нежели когда-либо суждено смертным.
- Конечно мною, как и всякой божьей тварью двигало желание жить, неистребимый инстинкт самосохранения, а так же страх перед страшным судом не давал мне вести себя уж совсем безрассудно, но могу сказать, что доведись мне покинуть эту юдоль, я бы не сильно огорчался. – Прекратив развивать свою мысль на данном этапе, Генри решил воздать должное стряпне местных поваров, которой был весьма приятно удивлен. Птица выходила у них куда лучше остальных блюд, видимо из-за своей изобильности в данных местах они и имели немалый опыт в ней.
На глазах лицо мужчины вновь приобретало живость и восковая бледность, что украшала его доселе, сменяясь здоровой розовостью, что была особенно заметна на щеках, что всякий раз краснели предательски, выказывая легкое смущение, что Генри ощущал подспудно. На удивление смущение то имело весьма обыденный и простой характер, и было связано вовсе не страхом, перед бессмертным хищником, но вполне понятным замешательством мужчины, оказавшегося наедине с прекрасной дамой.

Отредактировано Henry Cavendish (05-04-2017 20:01:35)

+1

51

Возможно, за минувшее столетие мир и претерпел изменений, но вот люди, общество и сам Генри, живущие в нем, остались прежними. Их терзали те же вопросы, страсти и желания, что и в прошедших веках, и, скорее всего, так и останется в будущем. Есть то, что неподвластно изменениям, в частности – Жизнь и Смерть, цветущая, вечная Весна и Старуха с заостренной косой, которые склонились над шахматной доской, где разыгрывается очередная партия чьей то Судьбы.
А посему речи ученого ничуть не удивили Элоизу, когда то подобная дерзость и спесивость, с которой она опрометчиво бросала вызов судьбе, были присущи и ей, легко порхающей по жизни и интересующийся лишь посмертием единственного дорогого ей человека. Но сейчас ей вовсе не хотелось вспоминать ни тех минувших лет, ни собственных сумбурных чувств. В конце концов, все поглотила извечная тьма, и больше не было нужды с ней сражаться.
- Не слишком…огорчились бы?
Вопросила итальянка совершенно безучастно, будто речь шла о вещах совершенно обыденных, простой рутине. В тот момент тусклый свет одинокой свечи упал на ее лицо, делая ее нечеловеческую бледность еще более заметной. Верхняя губа женщины чуть дрогнула, приподнялась на краткий миг, обнажив ровные ряды жемчужных зубов с хищными иголочками-клыками, а после уста сии растянулись в саркастической улыбке:
- Но, позвольте спросить, а вы пробовали…умирать?
Удивительные миндалевидные глаза донны обожгли ледяным аквамариновым огнем, когда она буквально выдохнула свой вопрос:
- Возможно, находились на грани смерти, борясь с тяжелым недугом или же получили серьезное ранение, перенесли ужасную травму? Нет? О, я готова держать пари, что ответ будет отрицательным! В таком случае, caro amico, вы плохо осведомлены в данном вопросе.
Вновь грациозно и плавно поддавшись вперед, синьорина Боргезе возложила тонкие пальцы на подлокотники стула:
- О, эти ощущения ни с чем невозможно сравнить. Когда чувствуешь дыхание Вечности на своем затылке и само Провидение легко, до дрожи касается твоей плоти. Все величие и торжественность момента, когда душа покидает тело, пронзает разум тысячью игл. Сердце начинает учащенно биться, будто желая проломать ребра и все пространство вокруг замирает в ожидании того мгновения, когда смертная природа скорбно опустит голову, признавая свое поражение перед величием Вечности. Вы видели, какие одухотворенные лица у умирающих? Зрели, как в последней попытке запечатлеть в памяти мгновения, широко распахиваются их глаза? Но не всем дарована будет сия участь. Есть и те, кто поражен и раздавлен ужасом, эти дрожат от страха, ибо неизбежность конца осознается с мучительной ясностью, а впереди маячат Адовы Врата. Но и они в своем благоговейном ужасе прекрасны! Они достойны кисти маэстро Микеланджело, дабы быть запечатленными на его «Страшном Суде». Кающиеся грешники, пожалуй, производят наибольшее впечатление, ибо их черные души в момент погибели обнажены, способны поразить до отвращения той тьмой, что в них царила. Говорите, вы страшились лишь божьей кары? А что если есть вещи куда страшнее ее и самой Смерти? Вы думали об этом когда нибудь? 
Потянувшись за хрустальным бокалом и легко его подхватив, таинственная гостья задумчиво взглянула сквозь тончайшие стенки на пляшущее пламя свечи.

Отредактировано Eloisa Borghese (06-04-2017 19:21:13)

+1

52

Все же стоило отдать дань деликатности этой женщины хотя бы в том, что за все время общения с нею Генри лишь сейчас, впервые ощутил себя сущим ребенком по сравнению с нею. Ведь одно дело понимать ее возраст, ее могущество, ее силу и власть разумом, этак отстранено и на уровне лишь аналитики и признавать за нею превосходство, как скажем человек, может признавать превосходство тигра перед собою в ловкости, грации и остроте зубов. Совсем же другое, ощутить теперь еще и моральную силу, интеллектуальную, что она накопила за долгие года своей бессмертной жизни. А это в некоторой степени даже уязвляло мужское самолюбие.
Но оспорить ее мнение, ее безупречно точный укол он не мог. Не имел ни морального на то права, ибо, в самом деле, о смерти ей было ведомо неизмеримо больше его самого, ни даже права сильного, ибо он знал, что остается живым лишь благодаря ее капризу и собственному ослиному упрямству. И, казалось бы, пришло время укорить себя за глупую смелость, за бессмысленный и отчаянный порыв быть исследователем, а заодно и влюбленным, но…
В ее присутствии это уже не имело значения. Ничто не имело значения, кроме нее самой.
- Нет, не доводилось… - Едва слышно и даже несколько смущенно ответил он ей, наконец, и сам поразился тому, сколь же слабо и не смело прозвучал его голос. Он словно бы вернулся мысленно во времена обучения в Оксфорде, когда строгий наставник, грозя поркой, выспрашивал у своих подопечных домашнее задание и именно он, Генри Кавендиш попался на плохо выученной дисциплине.
Он даже не осмелился вести с ней философский диспут, почитая это не только невежливым, но даже бессмысленным, ибо, что он мог ответить ей? Разве ведомо было ему прикосновение смерти? Конечно же, внутренний голос, голос рассудка подсказывал ему уесть ее, напомнить хотя бы о тех мгновениях, когда он находился меж жизнью и смертью не без ее участия. Но тут же инстинкт самосохранения напомнил ему не дразнить зверя, не таскать за хвост опасного хищника, который мог и в самом деле вновь показать ему разницу, мог, лишь ради своей прихоти и извращенного эстетического вкуса прикончить его, дабы насладиться не только его кровью, но и тем зрелищем одухотворенной плоти, о которой она только что вещала столь возвышенно. А ведь в ее силах сыграть с ним и более злую и беспощадную шутку: обратить его в себе подобного!
- Не смерть отнимает у нас тех, кого мы любим, напротив того, - она их нам сберегает, задерживает в их пленительной юности. Смерть – это соль нашей любви; жизнь – вот отчего тает любовь. Верно? – С бледной улыбкой на устах, вымученной и оттого еще более живой, оттого лишь еще более обаятельной, ибо было в нем в этот момент что то, пусть не возвышенное, пусть не одухотворенное, но что-то детское и беззащитное, произнес Генри, переживая в этот момент тысячи мыслей, сотни эмоций, вызванных столь суровой отповедью Элоизы. Та невольно заставила всплыть подавляемым воспоминаниям о Кэтти, та невольно заставила ощутить всю беспомощность человека перед лицом не только Всевышнего, но и судьбы и смерти. И в то же время она заставила ощутить себя живым. Необычайно, восхитительно живым, теплым, сытым и слегка опьянённым.
- А вы… Вас... Вы столь же юны, как и на портрете полуторавековой давности… Вы столь же пленительно очаровательны. Так что же, разве не заслуга эта вашей… деликатной ситуации?

Отредактировано Henry Cavendish (05-04-2017 23:05:38)

+1

53

Вопрос, столь робко заданный тщательно подбирающим слова мужчиной, в котором пылал неудержимый научный интерес, на некоторое время повис в воздухе. В комнате воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь треском оплывающей постепенно одинокой свечи, и далеким жалобным собачьим воем за окном. Мистическая визави явно не спешила с ответом, но вовсе не выглядела озадаченной. Напротив, сейчас поза ее казалась более расслабленной, а ее нарочитая томность движений особенно выразительной. Женщина взглянула на Генри, пристально и внимательно, будто изучала занимательную диковинку, оценивая ее достоинства, в частности – умственные.
- А вы, я вижу, поклонник философских трактатов, отсюда и ваши суждения, придание смерти ореола романтизма.
Она выразительно вздохнула, медленно покачав головкой:
- А все от того, что большинство людей ведут свои поиски бессмертия в самом противоположном от истинного положения вещей русле. Постигают тайны науки, прибегают к оккультизму, тогда как на самом деле все проще, чем кажется на первый взгляд. И Смерть здесь совершенно не при чем. Истинное бессмертие, мой дорогой синьор Кавендиш, уже заключено в самом человеке. Оно в том наследии, что смертный способен оставить после себя: в нетленных произведениях, изумительных открытиях, в потомках и той любви, которая питает их память к умершему. Мы живы, пока о нас помнят, все остальное – поиски философского камня, тайных заклинаний пустая трата отведенного времени.
Горькая улыбка чуть тронула манящие алые уста донны:
- А любовь, та, между полами, о которой вы столь поэтично говорите – порою она умирает раньше самого человека, не выдерживая испытаний, искушений, которыми столь щедро изобилует жизнь. Вы не согласны со мной, синьор Кавендиш?
Круто очерченная бровь иронически приподнялась, пока Элоиза продолжала изучать англичанина взглядом своих глубоких аквамариновых глаз.
- Что же до вашего вопроса, то здесь я скажу лишь одно – от своей судьбы не уйдешь, и порою величайшее проклятие оборачивается огромным благословением, как и наоборот.

Отредактировано Eloisa Borghese (06-04-2017 19:58:52)

+1

54

Удивительно необычно было вести диалог столь философский, столь содержательный, касавшийся не только вопросов жизни и смерти, но и любви с особой, выглядевшей столь юно, что ее даже было рано представлять ко двору, а не то, что бы рассматривать, как достойную собеседницу. Но Генри, на собственном опыте постигший, что разум ее столь же отточен и остер, как и ее сахарные клычки, все более свободно и легко отстраивался от стереотипов своего общества, приспосабливаясь к весьма прямолинейной и порою даже вопиюще провокационной манере вести диалог Элоизы.
И как относится к тому, он еще не ведал. С одной стороны оказалось невыразимо приятным и интригующим иметь достойного собеседника в лице женщины, общение с которой заставлять держать свой разум не просто в тонусе, но даже в некотором напряжении, дабы не ударять лицом в грязь и не посрамить себя. Тем более что ставка была, ни много ни мало, но его жизнь. Генри отлично осознавал, что пока что он уподобился пародии на мифическую Шахрезаду, что своим искусством рассказчика выкупала свою жизнь раз за разом в течении года или даже более… Сумеет ли и он удержать внимание и интерес весьма капризной и умной женщины хоть сколь ни будь долго? Но в то же время и то, что она была женщиной ввергало его в смятение, ибо отстраиваться от привычек, от образа мышления, что навязывался годами, от стереотипа о том, что женщине не положено быть умной и сильной, что ей не положено рассуждать о любви и уж тем более рассуждать о ней до замужества с подобной циничностью, давалось очень и очень не просто.
-Мои суждения бледнеют по сравнению с поэзией моего современника, Байрона, вот уж кто и верно умеет романтизировать любовь и смерть, придавая им ореол невероятно притягательный  и буквально воспевая эти два состояния, считая их неразрывно связанными. – Скромно улыбнувшись на замечание Элоизы отвечал ей Генри, в то же время, обдумывая дальнейшие свои ответы и действия.
- В то же время я не могу не согласиться с вами с одной стороны, ибо кому, как не мне, как археологу и историку не знать о том, что человек живет столько, сколько о нем помнят. Взять хотя бы древних Египтян. Те всю свою жизнь посвящали подготовке к смерти. Уже в молодом возрасте цари Египта тратили баснословные богатства на возведение своих усыпальниц, дабы слава о них жила и далее. Их строения были столь грандиозны, что память о них живет даже спустя четыре тысячелетия, и ученые, как я, с рвением восстанавливают истории их жизни… И можно сказать, что они живы до сих пор, но в то же время, если это касается тебя напрямую, лично, то… То хотелось бы иметь более вещественные доказательства жизни. Память может служить утешением лишь для натур сдержанных, для тех, кому довольно лишь эфемерного дуновения ветра вечности, что бы испытывать удовлетворение. Но разве же память согреет тебя в постели? Разве она заботливыми руками разомнет твои плечи? Приготовит ли память ужин и даст ли нагоняй разленившейся служанке? В конце концов, как сможет память дать удовлетворение той самой любви меж полами, о которой вы только что упоминали?
Сделав паузу посвященную утолению жажды, проделанную с изяществом свойственным ему во всем: даже в том, как элегантно и легко он подносил пузатый бокал с вином ко рту, держа локоть строго параллельно полу и деликатно касался губами его края, словно бы нежно целуя уста возлюбленной, после чего испивал алую хмельную влагу маленькими глоточками, так, что даже его кадык при том не дергался вульгарно.
- Что же до испытаний и искушений, что жизнь готовит влюбленным, то уж если судно их любви разбивается о рифы неверности, о скалы скуки, садиться на мель безразличия, то и не судно то было, а так, суденышко – утлый ялик недостойный памяти. Я считаю, что если чувства сильны и искренни, то ему не грозят ни бури, ни грозы, ни даже девятый вал! – Не на шутку разошедшийся мужчина, распаленный и вдохновленный собственными речами, что звучали все громче и все более прочувствованно, что казалось крайне необычным по сравнению с его привычной и сдержанной манере речи, даже начал сопровождать свои слова легкой жестикуляцией, выражавшейся в шевелении пальцев и легких взмахов рукой.
После чего же, сделав небольшую паузу и несколько успокоившись, он вновь непринужденно откинулся на спинке стула, позволяя себе немного расслабиться в присутствии дамы. Его длинные и тонкие пальцы невольно потянулись в сторону портсигара, что все так же лежал на столе подле него, но тут же отдернулись, ибо курить за столом, тем более при даме было верхом неприличия, и Генри не забывал этого.
- А судьба… Судьба она слишком загадочна. Всевышний зачастую отмеряет нам такие испытания и такие страдания, что впору застонать и взмолиться ему : Господи, за что… И лишь потом ты понимаешь, что то был промысел божий, его провидение и именно его рука, заботливая и твердая отческая рука вела тебя, к этому месту, к этому времени. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, что наша встреча значить для вас, синьора, но могу сказать, что для меня она оказалась и благословением и проклятием в одном лице…
И все же он не выдержал напряжения. Буркнув себе под нос: «С вашего позволения…» - Он схватил свой портсигар и порывисто, нервно встав, отошел к окну, где стояло глубокое кресло, дабы предаться успокаивающему процессу курения.

Отредактировано Henry Cavendish (06-04-2017 21:44:49)

+1

55

Взирая с явным удовольствием на то, как доселе сдержанный и чопорный ученый все более распалялся, когда она столь смело затронула некие сокровенные темы, Элоиза, продолжала вальяжно восседать, облокотившись о спинку стула, ибо теперь, после импровизированной трапезы, в которой она участвовала лишь формально, правила приличия позволяли эту вольность. Слегка насмешливо, насколько позволяла ее застывшая, скупая мимика, таинственная женщина приподняла брови в притворном изумлении:
- А разве истинная любовь нуждается в удовлетворении, как вы это выражаете? О, какое потрясающее сочетание – флер романтизма с примесью изрядной доли цинизма! Право, вы можете удивить!
Будто подчеркивая тем самым свои слова, Элоиза слегка развела в стороны изящные руки, изображая растерянность. Впрочем, этим самым она никого бы не смогла обмануть, поскольку держалась с совершенной непосредственностью и уверенностью человека, которого изумить то как раз не просто.
- Египтяне, да, конечно. Отличный образец того, как непомерное тщеславие привело к величию и известности, но не о том я говорила, упоминая вечное наследие. Видите ли, изначально человеком должны руководить высокие, бескорыстные мотивы, только тогда он сможет создать нечто стоящее. Величайшие произведения искусства создавались нищими художниками, которые обретали настоящую славу лишь спустя много времени после их собственной кончины. Все дело в подходе, именно он приведет к надлежащему итогу – возвысится над тленностью бытия. Что же до Любви, то здесь я ничего, увы, не смыслю..
Сопроводив свои речи таинственной полуулыбкой, Элоиза неожиданно вспорхнула с кресла, будто алый мотылек или же лепесток экзотического ароматного цветка. Генри едва бы смог различить что либо, помимо аромата, тут же снова его окутывающего да легкого шелеста одежд гостьи, когда та, поднявшись следом за ним, встала у его левого плеча.
- А что, если я скажу Тебе, Генри, что ни Всевышний, ни Дьявол не имеют никакого отношения к человеческой судьбе?
Прошелестел ее тихий шепот всего в нескольких сантиметрах от уха мужчины, сам же он ощутил кожей ее приближение, ту непередаваемую ауру томности и власти, что окутывала эту, на вид такую хрупкую фигурку итальянки.
- А если стал порочен целый свет, то был тому единственной причиной сам человек: лишь он – источник бед, своих скорбей создатель он единый….
Процитировала меж тем Данте гостья, замерев у ученого за спиной. В это мгновение взгляд вампира прошелся от самого затылка до носков туфель ученого, словно бы видел его впервые. А судя по тому, как интригующе сверкнули искорки ее холодных глаз, созерцание ее полностью удовлетворило.
- Алигьери был прав, полагаю. Иногда люди не желают слышать никаких здравых доводов рассудка на пути к своей цели, а затем склонны винить в постигающих их несчастьях высшие силы. Вот вы, синьор Кавендиш…
Снова итальянка обратилась к Генри подчеркнуто официально, будто не она только что фривольно нашептывала тому на ухо:
- …Вы почему то не уходите, не прячетесь от меня.

Отредактировано Eloisa Borghese (06-04-2017 22:24:28)

+1

56

Чиркнула спичка в короткой вспышке, послышался глубокий вдох и легкий, едва уловимый хруст занявшегося ароматного табака, прежде чем сама Элоиза, нарушив английский этикет и чувство такта, прервала столь бесцеремонно уединение мужчины. А ведь женщинам из чувства деликатности не подобает обращаться к мужчинам, когда он курит, дабы не принуждать его тушить дорогую сигару или же чуть менее дорогую сигарету из за своей нетерпеливости. А ко всему прочему, итальянка своей дерзостью смутила и раздразнила Генри и без того слишком сильно, а потому он, в дерзновении не стал тушить сигарету и выбрасывать спешно окурок, но замер, вытянувшись в струнку, стоя спиной к ней и подчеркнуто неспешно курил, словно метроном, словно механический болванчик поднося руку ко рту, затягиваясь и выпуская густые клубы дыма, после чего так же не спеша отставлял руку.
Элоизе же, возможно, и было чем полюбоваться, ибо вряд ли когда либо она могла видеть столь безупречную мужскую осанку, столь идеально прямую спину обтянутую прекрасно сидящим черным смокингом, замечательно подчеркивающим и ширину плеч и узость талии. Так же, исходя из мод ее времени не доводилось ей видеть и того, как жесткий, стоячий воротничок белоснежной рубашки, заставляет мужчину держать шею вытянутой, ровной, а голову словно бы надменно поднятой. Да и длинные, мускулистые ноги, что были облачены в черную шерсть брюк, не могли не выигрывать в сравнении с пестрыми буфами переходящими в обтягивающие бриджи, как было принято в ее обществе, в ее Риме. Определенно, это сдержанная, подчеркнуто лаконичная, но в то же время безумно элегантная мода очаровательная именно в своей строгости, как нельзя лучше подчеркивала характер стоявшего перед ней мужчины.
- Любовь, сколь бы истинной она ни была… - В весьма сдержанной манере отвечал ей Генри, еще до того, как та подошла к нему, в очередной раз, ввергая в бездну смущения щедро приправленной смутным удовольствием от ее близости. – Но она нуждается в подпитке. Любовь безответная, любовь к объекту недостижимому лишь омрачает душу. О, конечно же по началу она делает человека чище, но после, когда первое опьянение минует она сжигает сердце, оставляя за собою лишь золу.  Любовь, она как пламя. Когда оно есть, оно греет тебя, оно делает твой путь светлее, тебе комфортно и радостно подле него. Но, как и всякое пламя, оно нуждается в пище. В том самом удовлетворении, которое вы изволили высмеять только что, синьорина Боргезе. Любовь нуждается в беседах, в утешении, в прикосновениях, в совместных развлечениях, а если всего этого нет, тогда она оборачивается бедствием и начинает сжигать разум, а после и саму душу… Лишь отъявленные страдальцы способны наслаждаться этим чувством.
А когда же она, в нарушении всех правил оказалась за его спиною, проделав это неслышно, оповестив лишь легким шорохом платьев, когда ее вкрадчивый голосок, полнившийся томной негой прозвучал подле его уха, когда его обоняния коснулся ее экзотический аромат, а аура окутала его с ног до головы, тогда он вновь замер и кажется боялся пошевелиться. Он даже забыл, как дышать в этот момент, остро чувствуя лопатками ее близость… Близость ее груди, которая не раз привлекала его взгляд, который не был привычен к столь низким декольте и лишь огромными усилиями воли Генри заставлял себя не опускать глаза ниже ее подбородка.
В этот момент он даже и забыл, что собирался парировать ее речи о Египте. Он даже забыл свои доводы, вмиг посчитав их несущественными. В конце концов, как можно спорить с той, что смотрела на тебя с портрета с грустной улыбкой, а после предстала в живую…
По инерции мужчина совершил еще одну затяжку, особо глубокую, а тишина, что повисла в комнате на мгновение нарушалась лишь потрескиванием табака, да звуком его дыхания. Наполовину скуренная сигарета, зашипев, потухла в пепельнице, будучи раздавленная его пальцами, а сам он обернулся. Обернулся, дабы нос с носом столкнуться со своим ночным кошмаром и со своей ночной мечтою в одном лице.
Он не спешил с ответом. Он молчал. Он даже не двигался, сохраняя ту чудесную и казавшуюся такой странной чужестранцам, неподвижность, которую умели хранить воспитанники английских школ для «маленьких лордов». Но глаза, его карие, глубокие, вытянутые к вискам глаза жили! Влажно поблескивая, отражая свет единственной свечи они одни, выражали то, что не решался, не мог, не имел права и не умел сказать сам мужчина. С бесконечным трепетом и нежностью, с благоговением и ноткой опасения блуждали они по лицу его собеседницы, беззастенчиво лаская каждую ее черточку.
-А я…Я и не стремлюсь свалить ответственность на кого либо.  – Прозвучал, наконец, его сдавленный и хриплый голос и было заметно, что каждое слово дается ему с трудом. Ему буквально приходилось преодолевать себя, вырвать каждый слог, каждую фразу из своего разума, дабы преодолеть года этикета, воспитания, представлений о том, что верно и что нет, что позволительно, а что не прилично.
- Это мой выбор и здесь я по своей воле. Я не бегу от вас, потому, что не хочу, что бы во мне осталась лишь зола… - И с этими словами, на самом деле с весьма смутным признанием, но в то же время потрясающе откровенным, как для англичанина имевшего право говорить о своих чувствах лишь спустя несколько месяцев, если не лет знакомства, в нем словно разрушалась некая преграда. Весьма небольшая быть может, на взгляд итальянки эпохи барокко, с его весьма фривольными взглядами на флирт и чувства, но огромная, для чопорного английского аристократа.
- Я ни у кого не видел столь прекрасных волос…- Выдал следом Генри, во первых и в самом деле находясь под впечатлением от роскошной прической его гостьи, а во вторых посчитав подобный комплимент весьма деликатным и в то же время уместным. И лишь после того, как он произнес это, он понял, что звучало сие весьма глупо и губы его невольно поджались от недовольства собой. Захотелось откусить себе язык, но вырвавшихся слов это бы не вернуло.

Отредактировано Henry Cavendish (06-04-2017 23:54:22)

+1

57

И сейчас, в тот самый миг, когда англичанин порывисто обернулся, стоя запредельно близко к своей обретшей плоть мечте, он видел перед собой нечто, состоящее полностью из контрастов и противоречий. Одновременно одухотворенная и насмешливая, восхитительно порочная и невинная, кокетливая и серьезная, синьорина Боргезе внимательно изучала его, не отрывая своих глубоких, подобных омуту, колдовских глаз. О чем она думала, что видела перед собой, и нравилось ли ей это? Все оставалось для Генри чистейшей загадкой, тайной за семью печатями. Удивительным образом это юное, почти детское личико преображали эти самые очи мудрого, повидавшего жизнь и людей человека. Когда же ученый весьма патетически повел свои речи относительно сердечных чувств, окончив их столь завуалированно и многозначительно, лишь самая тень улыбки коснулась манящих алых губ, а во взгляде отразилось нечто, смутно похожее не на удовольствие, а более полную, законченную форму его – удовлетворение. Оно сверкнуло на самом краешке ее взора и так же быстро погасло, будто и не было его вовсе. Но тот повелительно нежный тон голоса, с которым она в ответ обратилась к Генри, вполне его выказывал:
- О, мой дорогой и возвышенный поэт! Неужто вам не ведомо, что любовь не может быть полной, если она не приправленная страданием и болью? Лишь тогда познается ее истинная ценность. Только испытав те перечисленные вами муки, а так же многим больше, можно достигнуть идеала и покоя. Любовь не сжигает, она питается сладостной мукой, сжигает же страсть. Именно страсть, Генри, та безумная безудержная сила, что взывает к самым нашим древним инстинктам в поиске удовлетворения оной. Нет, одной любви не достаточно.
Голос женщины понизился, стал глубже, мягче и бархатистей, словно она сама в этот момент испытала те чувства, о которых вещала:
- Но, как я вижу, ваше общество, общество пуритан, невеж и ханжей прочно заковало в оковы морали, как в кандалы оно заключило саму человеческую природу, угнетая ее, подавляя дух и делая вас несчастнейшими из людей….
Неожиданно грациозные, трепетные маленькие ручки итальянки потянулись к груди Генри, самыми кончиками обнаженных пальчиков касаясь его тела сквозь ткань одежд:
- Скажите, неужели вы сами, будь вы свободными от морали и всех запретов, наложенных вам обществом, были бы таким сейчас? Отстраненным, сдержанным и нервным. Неужто если бы ваши уста были свободны, вы сейчас продолжали спорить, вместо того, чтобы проделать то, что желает сама ваша природа? Неужто эти красивые, длинные пальцы на ваших руках сейчас продолжали бы судорожно сжимать сигарету, вместо того, чтобы изучать с безумством первооткрывателя то, что вы уже множество раз изучили лишь во снах? Генри, Генри…
Она порывисто и сладострастно вздохнула, отчего ее тело, в частности приподнятая откровенным корсажем грудь слегка вздрогнуло:
- Вам остается лишь упиваться своими добродетелями, моралью и выдержкой, вместо того, чтобы познать то, чего желает ваше тело, чем пылает ваша душа. Но нет, вы не станете золой, ибо для этого нужно пылать, а не тлеть. О, ангелы, вы более мертвы внутри, чем я сама…
Так же чарующе медленно руки женщины были отняты от мужской груди, она замерла, глядя на ученого выжидающе, а ее манящие глаза на миг отразили жестокость.
- Бессмертие – удел праведников и безгрешных, умов блистательного таланта. Но вы ведь не святой, синьор Кавендиш? Нет, святой бы не балансировал над бездной, упиваясь своей отвагой и безумием. Вы хотите, безумно желаете вкусить те плоды, которых вам вовек не познать в своей чопорной Англии. Вы грезили о них, пестуя тайно свои низменные желания, еще до нашей встречи, когда избрали меня обьектом своего воздыхания, ибо женщина моей эпохи была смелее, свободнее в желаниях, нежели англичанки.
-

+1

58

Поделившись тем, чем кипела его душа, открывшись вопиюще уязвимо и глупо, ибо разве умно говорить вампиру, что испытываешь к нему чувства возвышенные и нежные, Генри ждал… Он ждал и боялся. Боялся быть отвергнутым, боялся, что сейчас его высмеют, укажут на всю нецелесообразность его слов, на всю глупость его поступков, обойдутся с ним жестоко и быть может убьют прямо здесь и сейчас и уйдут, оставив его высушенное и остывающее тело распростертым…
Но еще больше он боялся быть принятым. Ведь если она ответит, пусть не взаимностью, пусть симпатией, то это значило отдать свое сердце существу тьмы и ночи, существe бесспорно жестокому и порочному, существу что вовсе не было тем ангелом, о котором некогда мечтал Генри.
Сколь абсурдная, смешная и в то же время драматическая ситуация. Уж лучше бы он молчал…
Когда же она заговорила, весь мужчина обратился в слух, сохраняя прежнюю, поистине каменную неподвижность. Но если доселе его лицо было замкнуто и словно высечено из камня, то сейчас оно выражало…Ожидание, тень надежды, страдания и страх. Все вместе сплелось на его узком и, как оказалось, весьма выразительном лице.
И чем дольше его визави говорила, тем шире расширялись его глаза, тем выше на лоб заползали брови, тем пунцовее становились губы и тем краснее щеки. Он весь обратился в неутолимое ожидание. Тело, вытянутое словно струна, с выкаченной вперед грудью, с широко расправленным плечами мелко вибрировало в те моменты, когда девушка касалось его. О, какой же жар его кожи ощутила она при касаниях. Жар, что не могла скрыть ни рубашка, ни жилетка, ни даже накрахмаленная манишка… Он даже забыл, как дышать в эти мгновения…
А как она смущала его разум. Таким нежным тоном она говорила слова столь острые и точные, что заставляла душу и разум Генри корчиться от ужаса, ибо оковы стыда и морали привитые с детства стегали его, наказывали его лишь за то, что он слушал ее. Боги, даже кончики его ушей и те покраснели от ее слов… Ибо они были верны. Каждая буква говорила правду!
Как бы он хотел…
Преисполнившись решимости, вдохновленный ее словами, звучавшими, как открытое приглашение, презревший глупые условности, вознесшийся над приличиями, осознавший и принявший свои желания мужчина смело шагает вперед, сокращая последние дюймы, что разделяли их. Узкой ладонью он обхватывает изящную женскую шейку, притягивая к себе очаровательную головку и сам, чуть склоняясь, впивается в ее розовые, манящие уста с жарким и влажным, страстным и горячим поцелуем. Его теплый, шершавый язык проникает в ее прохладный ротик, дабы найдя там ее язычок, сплестись с ним в сладостной игре зовущейся страстью. Этот поцелуй долог. За время поцелуя он успевает обхватить ее талию, притянуть к себе, вжимая в худощавое мускулистое тело ее маленькое и хрупкое тельце… Но то лишь начало, ибо она сама сказала, что он может испытать восторги первооткрывателя…
И  мужчина, преисполнившись властности, сам разрывает поцелуй, дабы развернув даму к себе спиною подтолкнуть ее в сторону стола, принуждая возложить на него ручки и прогнуться, что бы…
Что бы он мог, закинув ворох юбок ей на голову, обнажив ее мраморные ягодицы сжать их ладонями, сминая их сладкую упругость, а после пасть пред нею на колени, дабы, разведя ее ягодицы в стороны, припасть губами, языком к ее источнику... Продолжая гладить в то время ее бедра.
Невозмутимый, высокий, красивый английский лорд, облаченный в строгий смокинг, лакированный и чуть поскрипывающие туфли, в одежду, что одним лишь своим видом служит напоминанием о хладнокровности, о выдержке, о чопорности и высокой морали, исследует и ублажает лоно девы, которую он едва знает, девы, являющейся дочерью тьмы…Что за порочная и сладостная картина…
Вихрем пронесшаяся перед его внутренним взором, вызванная из глубин его фантазии речами Элоизы…
Увы, лишь фантазия, ибо Генри понимал, что никогда бы, ни за что в жизни он не набрался бы не просто смелости, но бесстыдства на такое. Оставалось лишь судорожно вздыхать, потеть, да крепко сжимать кулаки. До белизны на костяшках, до вонзания ногтей в кожу, до глубокого вдавливания перстней в плоть.
- Вы правы…-Выдохнул он обреченно… Но это он думал, что обреченно, ибо на деле голос его, под влиянием распаленного фантазией разума вышел скорее томным, сладостным и загадочным, он словно соглашался с ее предположениями о том, чем бы он желал заняться на самом деле, а не о том, о чем говорил. – Это все безумие. Полнейшее безумие…Если бы я только знал, что вы живы, я бы никогда… Никогда бы не осмелился мечтать о вас.

Отредактировано Henry Cavendish (09-04-2017 00:49:25)

+1

59

И пока англичанин мучительно боролся с собой, своими принципами и моралью, то бледнея, словно полотно, то заливаясь предательской краской стыда, стоящая перед ним женщина казалась вопиюще невозмутимой, просто преступно хладнокровной. Ее изящные черты не выражали ровным счетом ничего, помимо едва уловимой ауры темного, какого то извращенного торжества: под верхней полной губой мелькнули на миг острые клыки, когда она, словно давая себе волю, демонстрировала всю хищность своей натуры. Да, Генри не ошибся, создание стоящее сейчас подле него, ввергающее его разум в мучительные конвульсии, было отнюдь не ангельской природы, как могло показаться ранее. Она каждой клеточкой своего греховно соблазнительного тела впитывала те страдания, что доставляла ему, повергая того в трепет перед своей же собственной природой.
Будто и не заметив его растерянности и смущения, она меж тем, чуть изменившись в лице, проговорила почти что с сестринским участием:
- Полно вам. Вам, я вижу, стало дурно от столь пространных и аморальных изречений. Ничего, дорогой мой друг, все в полнейшем….порядке.
Последнее слово прозвучало выразительно, благодаря той секундной паузе, что Элоиза придала ему, наверняка глумясь над реакцией своего достаточно взрослого и серьезного собеседника.
- Полагаю, вам нужно немедленно, просто не откладывая утолить…
Плавно развернувшись на каблучках, она грациозно проплыла обратно к столу, с почти детской непосредственностью подхватив бокал с вином и приблизившись, вложила его в дрожащие пальцы ученого:
- …жажду! Полагаю, вам, как обитателю туманного Альбиона, непривычен столь своеобразный ход мыслей. Но я ведь не нарочно, Генри. Пейте же, уверена, это поможет привести вас в чувство. Знаете…
Совершенно легкомысленно она повела изящной рукой в воздухе:
- Не каждый англичанин способен на такой подвиг, как быть подверженным столь эксцентричному ходу чужих мыслей. Но я ведь всего лишь привела пример, не дуйтесь! Всего лишь…а вам уже дурно.
Теперь, отдав ученому питье, молодая донна стала медленно прохаживаться по комнате , словно прогуливалась без цели и всякого намерения в облаке своего шлейфа, тянущегося за ней по полу хвостом диковинной рептилии. Генри мог созерцать и безупречную горделивую осанку, и томную плавность движений, когда итальянка, будто что - то в окружающей обстановке, сейчас утопающей в темных тенях, привлекала ее внимание.
- Жива? Это не слишком точное, полагаю, определение. Лучше сказать – не мертва. Да, мне это определенно нравится больше!
С видом капризного, расшалившегося ребенка Элоиза вновь круто оборачивается на каблуках в сторону англичанина, будто в раздумье постукивая подушечкой пальчика по нижней губе.
- О, только не говорите, не говорите, что вы разочарованы!
Неожиданно, довольно театрально умоляюще прозвучал ее ангельский голосок, словно бы и впрямь она не желала того слышать:
- Пожалуйста, прошу вас, не говорите, не смейте говорить мне этого!
И в подтверждении своих слов она раздраженно топнула обутой в атласную туфельку ножкой, что показалась меж складок платья, словно нежный лепесток цветка. Ну, просто сущее дитя, имеющее меж тем склонности дурные и жестокие, заполучившее себе сложную игрушку.

+1

60

О, сколь же жестоки порою могут быть женщины! Даже лучшие из них, порою забывая о деликатности, играют чувствами мужчин, словно кошки с мышкой, терзая их душу, оставляя кровоточащие раны на сердце просто для забавы или же подчиняясь мимолетному капризу. А что же говорить о той, что постигла ночь? Что можно сказать о создании бесспорно порочном, как дьявол, пусть и прекрасном словно ангел? Можно ли утверждать, что ее забавы усилятся во сто крат, и будут оставлять не просто кровавые раны, но рвать душу в клочки? Теперь Генри мог с уверенностью утверждать именно это. То, с какой непосредственностью она сменила тему беседы, как тут же, беспечно улыбаясь и легко прохаживаясь, выразила удивление его реакции, тут же похвалив его за выдуманное ею достоинство, заставляло его выть от ярости в глубине души. Будь она женщиной его родины, за такое поведение она уже давно была бы удалена не просто от двора, но с позором выставлена за двери всех английских домов и вряд ли кто либо, захотел бы водить с нею порочащее знакомство. Право, с кем иным он мог бы просто изогнуть надменно бровь и холодно обронив выражение собственного неудовольствия и порицания, удалиться вскинув голову…
А сейчас, что делать ему сейчас? Прогнать ее? Накричать? Упрекнуть? Но разве не того она добивалась своим шокирующим поведением, разве не желала вывести его из равновесия, что ей удалось весьма и весьма и хорошо.
Чувствуя себя зверем, которого не просто загнали в угол, но и приперли к стенке, заодно нацелив ружье, он настороженно следил за ее плавной поступью, вполуха внимая словам, но больше думая о том, что же предпринять и как вернуть их вечер в прежнее русло чопорной беседы, если такое было возможно. Совершенно механически он принял бокал вина из ее ручек и столь механически опорожнил его, едва не швырнув далее бокал о пол от владевшей им досады…
И лучшее, как он понимал, что он мог сделать, это вести себя, как ни в чем ни бывало и далее не попадаться на крючок ее провокаций… Даже не смотреть, вспыхивая от смущения и от внутренний дрожи, на показавшиеся из под подола туфельки, что давалось ему с трудом, ибо подобный взгляд, что был брошен им украдкой на ее ножки,  жадный и в то же время стыдливый, скорее мог бы подойти юноше, что подглядывает в щелочку женских бань…
Следовало знать, что в чопорной Англии, где вообще не допускалось обнажение не только ног, но и даже туфель, где даже ножки стульев и столов стыдливо драпировали тканью, а сами ноги называли не иначе, как конечностями или же скажем подпорками, женская туфелька приравнивалась к чему-то невероятно эротическому и сексуальному.
- А я и не говорю. – Прозвучал его сухой, неожиданно сдержанный и спокойный ответ. Найдя в себе силы не поддаться, найдя в себе силы взять себя в руки, сковывая свои порывы холодной волей, не позволяя поддаваться на капризы жесткого ребенка, которым обернулась его, доселе мудрая, собеседница, Генри невероятно гордился собой.
- Скорее я удивлен. Я думаю, вы сами прекрасно понимаете, синьорина, что факт вашей не жизни удивителен, о чем я сам упоминал уже не раз. И конечно же я восхищен. Восхищен тем, что заполучил в свои руки то, о чем мечтают многие мои коллеги! Первоисточник ценнейшей исторической информации… К сожалению Италия прошлого века не моя специализация, да и рукописей осталось не мало, но тем не менее я уверен, что вы знаете такие детали, что так и остались известны лишь вашим современникам, не найдя отражения в анналах истории. И я уверен, что коли вы, соблаговолите и далее просвещать меня на сей счет, к примеру, о нравах дам вашей эпохи, как вы сделали это давеча, то сотрудничество наше будет весьма и весьма плодотворным и заслужит благодарности потомков…
Таким образом, дав блестящую отповедь на свой взгляд, намекая ей на то, что стоит ей прекращать свой цирк, и что он решил сделать вид, что ничего не говорил, уж коли она не пожелала ни принять его, ни отвергнуть, так и оставив висеть в лимбе неопределенности, Генри повел легко рукой в сторону стола.
- Но мы забылись, ведь нас ждут еще десерт и чай. К сожалению, моему камердинеру не известен рецепт мороженого, а кухарки со мною нет, так что ни его, ни даже сладкого пудинга или же желе не будет, но взамен предлагаю вам отведать местных сладких пирогов. По крайней мере, хозяин их весьма нахваливал, а чай же без сомнения придется вам по вкусу, ибо он привезен из самой Индии! Или же вы предпочитаете кофе и рюмочку коньку на ночь? – И ведя светскую беседу, в душе весьма обиженный, а внешне невозмутимый и холодный аристократ, свой неповторимой, плавной, изящной, грациозной походкой вернулся к столу и отодвинул стул Элоизы замер в ожидании того, когда же он устроит на нем свои ягодицы, дабы в свою очередь, сесть следом на свое место.

Отредактировано Henry Cavendish (08-04-2017 23:26:26)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » What a wicked thing to do to let me dream of you...