Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: репетиции » Вечный мрак раскрывает объятья


Вечный мрак раскрывает объятья

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

http://s8.uploads.ru/t/MCHfY.png
Лучший эпизод сезона: флэшбеки и альтернатива, лето 2017
● Название эпизода: Вечный мрак раскрывает объятья
● Место и время действия: лето 1767 года, подвал одного из римских домов, после событий эпизода Das Einzige was zählt ist die Maske, wenn sie fällt
● Участники: Eloisa Borghese, Graf von Krolock
● Синопсис: Подарив Элоизе смертельный поцелуй, граф фон Кролок принес ее в дом, где остановился в Риме. Точнее - в подвал дома, ведь солнечные лучи губительны, и ни к чему рисковать, понадеявшись на надежность ставней. Теперь ему предстоит получить от нее вожделенную книгу, а самой маркизе Боргезе - освоиться в новой жизни, полной мрака и непреходящей жажды.

+1

2

Ночь близилась к своему завершению, и где-то восточнее Рима уже запели первые пичуги, приветствуя светлеющий край неба. Однако над домом с плотно закрытыми ставнями все еще царил мрак. Предрассветная тишина объяла город - люди, предававшиеся веселью с самого вечера, утомились, в большинстве своем разошлись по домам свиданий или вернулись к семейным очагам, и лишь самые стойкие и упрямые продолжали цепляться за уходящую ночь, будто она была в их жизни последней. Впрочем, редкий шум догорающего веселья не проникал в глубокий подвал, обстановка которого была поистине странной. Быть может, даже более странной, чем верхние покои, заботливо приготовленные для гостей и практически нетронутые.
Посреди комнаты с низким потолком стояли два гроба. Один - длинный, с изящной, хотя и не слишком роскошной выделкой, обитый потертым в нескольких местах черным бархатом. Создавалось впечатление, что гробом... как ни странно, пользовались, будто бы перевозили его с места на место, устраивая то здесь, то там, словно покойник в нем нигде не мог найти себе достойного пристанища. Гроб был пуст, крышка откинута, и черный атлас внутри слегка бликовал от света свечи. Небольшой канделябр с одним подсвечником стоял поодаль, роняя пятна света на потолок, пол и теряющиеся в сумраке стены.
Второй гроб, установленный рядом с первым, был проще и меньше - и словно бы новее. Добротно выделанное дерево еще пахло свежей стружкой, а ткань, выстилавшая его изнутри, была совсем новой, чуть жестковатой. В гробу лежала молодая девушка в маскарадном наряде Мадонны Икс, бледная, как сама смерть. Ее глаза были закрыты, иссиня-белые веки в прорезях маски венчались густыми черными недвижимыми ресницами. Руки аккуратно сложены на груди, будто в последней попытке удержать вырвавшуюся душу. Пышные юбки перетекали через край гроба и преступно пачкались о подвальный пол, которому было далеко от изящного паркета римских дворцов. Ни тени дыхания, ни неуловимого глазу движения не нарушало этой странной в своей идеальности картины.
Безусловно, девушка была мертва.
Невдалеке от гробов, возле неуместного здесь винтажного канделябра, невозмутимо выполнявшего свое предназначение, стояло столь же неуместное роскошное кресло в стиле барокко, явно принесенное откуда-то сверху, из обычной обстановки дома. Сидящий в кресле величественный мужчина, откинувшись на спинку с поистине королевской грацией, будто он и впрямь находился в изящных покоях, а не в предназначенном для хранения вин подвале, читал книгу. Света было ощутимо недостаточно для такого занятия, однако его это, казалось, ничуть не смущало - не щурясь, не всматриваясь сквозь полумрак, даже не пытаясь развернуть открытые страницы к свече, чтобы поймать чуть больше яркости, он спокойно переворачивал страницу за страницей, бесстрастно пробегая глазами строчки. Эту книгу он приобрел пару дней назад в одной из римских лавчонок - из тех, что закрывались не до захода солнца, а чуть позднее. В ней не было ничего особенно интересного для того, кто искал по свету литературу совсем иного рода, однако скоротать несколько часов за повествованием эта книга вполне позволяла. Изредка мужчина отрывался от нее лишь для того, чтобы бросить взгляд на мертвую девушку - будто что-то могло измениться в этом... скорее, натюрморте, чем портрете. Высокие, почти упиравшиеся в потолок часы мерно отсчитывали стрелками уходящие минуты.

Граф фон Кролок нисколько не волновался. Единственный раз за все сто пятьдесят лет, когда он всерьез опасался, что проклятье обойдет укушенного стороной, осталось в далеком прошлом - в ту ночь, когда он убил своего сына, опережая его естественную смерть, казалось, всего на несколько вдохов и ударов сердца. Впоследствии он целиком и полностью привык к тому, что умирающие в его руках от потери крови спустя какое-то время (кто через часы, а кто - всего лишь несколько минут) восстают к новой жизни. Наоборот, нередко он сознательно лишал своих жертв шанса на воскрешение, не желая раздаривать темное проклятие всем подряд и почитая себя их властителем, который вправе и казнить, и миловать по собственному разумению.
В том, что Элоиза поднимется из заботливо приготовленного ей гроба, Кролок не сомневался ничуть. Вопрос был лишь в том, как скоро это произойдет - ночь близилась к концу, и, вполне вероятно, до наступления следующей он будет заперт в этом подвале вместе с новорожденным вампиром, который... да, может оказаться непредсказуемым. Единственное, что граф не мог предугадать с абсолютной точностью, так это первую реакцию на осознание себя живым мертвецом. Одних это пугало, других вводило в ступор, а третьи покорялись новорожденному зверю внутри с самого начала и принимали ночь как благословение. И это единственное разнообразие вносило в сам процесс хотя бы какой-то интерес.

+3

3

«Все в мутную слилося тень,
То не было – ни ночь, ни день.
То было – тьма без темноты.
То было – бездна пустоты
Без протяженья и границ,
То были образы без лиц,
То страшный мир какой-то был
Без неба, света и светил…»


Что есть Смерть? Величайшие умы всех времен - ученые, философы и богословы бьются над тем, чтобы понять, пояснить, что же находится Там, за той границей, которую пересекает безвозвратно человек, когда душа его покидает телесную оболочку : сонмы ангелов, Вечное Блаженство или Адский Огонь? А может, и вовсе нет ничего? О, об этом принято молчать, ибо нет для смертного существа страшнее кошмара, чем вечное забвенье, пустота и небытие. Когда есть хотя бы малейшая надежда как то продлить свое, теперь уже загробное существование, всякий готов поверить и принять что угодно, лишь бы успокоиться мыслью, что это еще не конец, впереди ждет новое, более совершенное существование! Но что, если это существование, иная форма жизни, которую нам обещают, оказывается, гораздо ужаснее того, что принято называть Преисподней?

Мрак был повсюду. Он плотным покрывалом заволок сознание, безразличное, бесчувственное ко всему. Был лишь он, этот мрак, да холод.  Смертельный ледяной, шедший не привычно, из вне, а откуда - то изнутри, из самого сердца. Торжество полного безмолвия и хлада. Пустота Небытия, в которой ты всего лишь беспомощная песчинка, которую поглотила и несет в темные бездны невидимая, страшная сила. Полная, но столь ощутимая беспомощность, с силой сдавившая горло, когда, внезапно, мрак вспыхнул, рассеялся, а перед глазами все закружилось и поплыло.
Резко распахнув отяжелевшие веки, лежавшая недвижимо доселе женщина слабо вскрикнула, безуспешно пытаясь вдохнуть спасительного воздуха, лихорадочно хватаясь непослушными пальцами за горло. Вместо мучительного стона раздалось сдавленное, болезненное шипение, которое лишь отдаленно напомнило Элоизе свой голос, ибо в нем все же, после третей попытки, стон таки прозвучал. Лежа совершенно неподвижно, если не считать подрагивающих слабо пальцев на тонкой шее, молодая донна силилась сфокусировать взор на окружающем пространстве, понять, где находится и что произошло. Перед глазами некоторое время все предательски плыло, лишь спустя несколько минут стали обрисовываться темные доски низкого потолка, да серые каменные стены подвала.
Голова казалась тяжелой, мысли с неимоверным трудом ворочались в ней, пытаясь сложится в одну, связную линию. Глазам было больно, словно в них насыпали песка, а все от того, что невесть откуда тянущаяся полоска света, выхватывала малейшие детали обстановки . Почему - то все виделось слишком ярко, слишком близко и подробно: вон в углу притаился паук, мирно плетущий своими мохнатыми лапками паутину. Казалось, отвратительное насекомое находилось одновременно и в своем углу и рядом, в опасной близости от лица. Просто непереносимо! Но если Элоиза полагала, что это самое худшее из того, что с ней сейчас происходило, то ее ждало еще одно неприятное открытие – звуки. Слух ее, ставший неимоверно чутким, выхватывал из окружающего пространства все и разом, ее просто накрыла лавина самых разнообразных звуков. Ужасающая какофония, заставившая женщину крепко зажмурится, безуспешно стараясь заткнуть себе уши ладонями, продолжала звучать, будто бы глумясь над ней и стараясь свести с ума!
Еще один мучительный стон, когда обострившийся слух, спустя время, таки смог, худо-бедно привыкнуть к окружающему ее кошмару. Забившись в самый уголок деревянной коробки, как смогла смутно определить для себя свое местонахождение Элоиза, она продолжала крепко прижимать ладони к ушам, боясь распахнуть глаза.
Что же случилось? Что за несчастье произошло с ней, если ей так дурно? В том, что случилось нечто ужасающее, не было ни малейших сомнений. Нужно набраться сил, преодолеть свой собственный страх и таки разобраться во всем! Но какая же пугающая слабость, как тяжело дается даже малейшее движение! Как противно и сухо во рту и хочется пить!  Эта жажда сводила ее с ума, заставляя крепко стиснуть зубы и пальцы в кулачки, угрожая ранить нежную кожу ногтями. Жажда и холод, она дрожала всем телом от леденящего, не проходящего озноба. Небеса, как же плохо, как неимоверно больно и плохо!
С неимоверным усилием молодая женщина таки вновь сумела распахнуть глаза, заставив себя, ухватившись крепко обеими ладонями в бортики деревянного ящика, чуть приподняться. Попытка не увенчалась успехом, слабость и мучительные ощущения взяли верх, и она бессильно упала вновь на жесткую поверхность. Господи, да что же это, что?
Лишь одна мысль пока, словно заноза, застряла, появившись в измученном мозгу: ее опоили, похитили, уложили не ведомо, зачем, в ящик, а затем заперли в подвале. То, что это был именно подвал, обессиленная Элоиза смогла определить, увидев стены и потолок, а так же учуяв обострившимся обонянием сырость камней и прогнивающих досок. Но зачем и кому бы это понадобилось? Хотя, разве не она сама не раз слыхала о пропаже девушек, похищенных процветающими сейчас в Италии оккультными закрытыми клубами. Изуродованные тела несчастных потом находили в водах Тибра, и стоило лишь содрогаться от ужаса, представив, что именно пришлось им перенести! А возможно, ее отец ввязался в какую- то темную историю, а теперь ему просто мстили, решив поиздеваться над ней. Теперь она в подвале, все еще, хвала Всевышнему, жива и стоит хотя бы попытаться спастись.
Видимо, это особая разновидность столь популярного в Италии яда доставляла ей такие муки, ибо не всякий из них создан был для умерщвления, иные использовались с целью глубоко одурманивать жертву. Эта мысль вовсе не приносила облегчения, ибо вопрос ее жизни и смерти все еще оставался открытым! Тот, кто решил ее прикончить, вскоре появится, дабы приступить к уготовленным ей пыткам.
Именно мысль о шансе спасения, пусть и призрачном, помогла донне, попытка подняться - таки увенчалась успехом. Теперь, сидя ( О, Мария!) в гробу, Элоиза ошалевшим взглядом осматривала все вокруг, тщетно ища путь к бегству. Она не ведала, каким образом сможет передвигаться в столь плачевном состоянии, но позволить себе быть ангцем для заклания не собиралась.
Неожиданно взор ее четко выхватил из окружающей обстановки роскошное кресло, в котором восседал тот, кого она видела последним, прежде чем мрак поглотил ее сознание! И этот человек, намерения коего были ужасны и преступны в своей изощренности, ибо подвал он превратил в храм смерти, не иначе, спокойно читал книгу.
Бросив беглый взгляд в сторону двери, и прикидывая, как быстро она сможет преодолеть отделяющее расстояние, Элоиза нервно сглотнула, чуть покачнувшись и удержавшись лишь благодаря тому, что крепко вцепилась в бортики гроба:
- Вы?!
Едва слышно прошелестели ее дрожащие от озноба губы, когда она, словно не веря своим глазам, уставилась на графа. Она ожидала увидеть здесь кого угодно, но только не того, кто всем своим видом вызывал уважение сродни почтению.

Отредактировано Eloisa Borghese (10-03-2017 20:09:10)

+2

4

Негромкий мерный звук, издаваемый механизмом часов, и шелест аккуратно переворачиваемых страниц нарушали мирную, почти что полную тишину, усыпляли бдительность и будто убаюкивали. Но видимому покою пришел конец, когда в нее ворвался новый звук. Слабый вскрик потревожил слух графа фон Кролока, и он, на мгновение задержав взгляд на недочитанном слове, чуть приподнял уголки губ. Она просыпается. Элоиза Боргезе просыпается. Превращение свершилось, как и всегда, и теперь внутри нее живет зло... но она об этом, по всей видимости, пока не подозревает. Осознание придет чуть позже вместе с готовностью растерзать в клочья первого же встреченного человека, чтобы добраться до вожделенного жизненного эликсира, текущего в людских венах. Бедное дитя, она пока еще не знает, какие удивительные тайны ей предстоит постичь в этом ужаснейшем из миров, в новом и темном воплощении.
Он продолжил читать, никак не отреагировав на изменения, произошедшие в покойнице. Пусть она сама осознает себя, пусть попривыкнет к обрушившейся на нее ночи. Нельзя извлекать бабочку из кокона до того, как окрепнут ее крылышки. Впрочем, краем зрения, буквально уголком глаза он отметил, что девушка села в гробу. А значит... значит, вот-вот и его выход. Но так и не шевельнулся до того момента, пока Элоиза не обратилась к нему нервным, дрожащим, сбивающимся шепотом. И лишь тогда, дочитав до точки, аккуратно заложив страницу тканевой закладкой, опустил книгу на колени и поднял взгляд.
- Увы. Ожидали увидеть кого-то иного? - Он чуть улыбнулся, теперь не отказывая себе в любопытстве и беззастенчиво рассматривая Элоизу - впрочем, этот интерес прятался за природной холодностью взгляда, за бесстрастностью и почти безмятежностью, которую, казалось, излучал его облик человека, увлеченного любимым хобби.
Она была великолепна. Черты ее лица словно заострились, сбросив нежную человеческую теплоту и насытившись ночным сиянием бледной луны. Кожа, прежде радовавшая глаз бархатистостью персиковых лепестков, теперь была лишена цвета жизни и полнилась обманчивой, дразнящей прелестью свежих сливок. И в глазах, в самой их глубине, зажегся голодный огонек, так знакомый Кролоку. Им была отмечена вся его свита - каждый воскресший для тьмы нес в себе вечноголодного зверя, требующего крови и смерти. Мучительный, иссушающий вечный глад уже начал терзать ее нутро, пусть даже она едва ли это понимала. Ночное дитя, подлунный ангел, прелестнейший лик смерти. Жаль, что ей не дано было увидеть себя со стороны.
Ответа от Элоизы граф не ждал, и реплика его была лишь обычной реакцией на вопросы подобного рода. Впрочем, окажись действительно на его месте кто иной, живой и пышущий жаром крови, - свою новую истинную суть девушка познала бы куда быстрее, болезненнее, но, быть может, и естественнее. Он смотрел на нее спокойно, без жалости и без насмешки. Изучал ее, но без чрезмерного любопытства, лишь отмечая изменения в облике, ненавязчиво любуясь и принимая ее обновленную как данность, познавая ее опять в каждом движении, слове, взгляде.
- Мир изменился, но остался прежним. Верно? - Кролок чуть приподнял бровь, будто давая тем самым Элоизе знак, что понимает все куда лучше и глубже, чем она могла бы предположить.
Каждая новая смерть волей-неволей перекликалась с ним самим - с той далекой ночью, когда Лора Эрсан лишила его привычной жизни, обнаружив могущество, которым не мог обладать никто из обычных людей. Он помнил все подробности слишком хорошо, чтобы не мечтать о забвении, но память, постепенно терявшая в наползающем тумане веков события, чьи-то лица и имена, накрепко сохранила последнюю ночь, ставшую первой. Не без оснований граф предполагал, что и для других обращенных момент перехода в иную суть может оказаться значимым. Не для всех, конечно... но для Элоизы Боргезе, чей разум жаждал новизны, открытий и ответов на незаданные вопросы, наверняка будет именно так.
Очаровательное дитя, она вся трепетала, не в силах осознать природу своей дрожи. Наверняка в ее прелестной головке проносятся сотни обрывочных мыслей о том, что успело произойти в те неполные полтора часа, отделившие романтическую сцену на балконе от поистине ужасного пробуждения в гробу в каком-то старом подвале. Увы, совсем скоро ей придется сменить приоритеты и переоценить привычные наклонности и страхи. Смерть перестает вселять изначальный ужас, если она - это ты сам.

+2

5

Молодость безрассудна. В своем нелепом дерзновении она относится к жизни слишком легкомысленно, ты склонен бросаться серьезными фразами о том, как тебе опостылело твое существование, по существу  не имея на то весомых причин, а своим пустым и мелким неудачам придавая ореол настоящей трагедии! И только когда оказываешься на пороге гибели, в гнетущем и пугающем полумраке подвала, лежа в гробу, понимаешь истинную ценность поистине божественного дара – жизни.  Понимаешь, что все, что доселе ты делал, о чем столь легкомысленно говорил, имел глупость судить – пустая и нелепая бравада, а жить, выжить – единственное желание и цель, оправдывающая любые средства. Любые, вплоть  до того, чтобы наступить на горло собственной гордости.
Встретившись помутневшим взором со взглядом холодных, лазурных очей мужчины, сидящего в кресле, Элоиза осознала все это с предельной ясностью. Совершенное хладнокровие, которым будто бы дышал весь его облик, говорило о том, что надеяться на спасение ей более нечего. А что за странные речи он вел! Откуда ему было ведомо о ее собственных чувствах, словно они были ему знакомы? И где теперь искать дорогу к спасению?
Опасливо взглянув на плотно закрытую дверь, молодая женщина нервно сглотнула, понимая, что, скорее всего, сейчас здесь появится и остальные, дабы вершить вынесенный ей приговор. Память поистине с иезуитской услужливостью тут же подсовывала все те ужасы, о которых молодой донне приходилось когда – то слыхать, творящихся в закрытых римских сообществах. И если здесь ее ждала смерть, то можно оставить всякую надежду – она не будет легкой и безболезненной. Стоило что то срочно предпринять, хотя бы попытаться! Обычно героини романов, о которых она читала, в моменты опасности выхватывали острые шпильки из причесок, атакуя  внезапно нападающего злодея, проявляя при этом недюжинную изобретательность, они бросали в лицо гневные и гордые речи, используя в виде оружия любой мало - мальски подходящий для этой цели предмет, ловко уворачивались от негодяев, сбегали даже в бальных нарядах! А  с каким достоинством и вызовом принимали погибель  (которая, к слову, была в подобных сюжетах почти исключена).
Какая все же это все чушь! Когда четко понимаешь, что будь у тебя в руке не то чтобы шпилька, а даже кинжал, он окажется бесполезной игрушкой против того, кто в разы сильнее и ловчее тебя! Что все твои неуклюжие попытки нанести ему удар прервутся тот час же, даже не успев начаться, ибо ты не прошедший военную подготовку солдат, а всего лишь слабая испуганная женщина. Гордо умереть и принять свою участь? Полнейший вздор, на волосок от смерти только идиотка станет артачиться и провоцировать своего палача, вдобавок насмешив его как следует. А посему единственный выход, что находил измученный мозг итальянки, был прост – она станет просить о милости, говорить, умолять! Когда на одной чаше весов твоя глупая гордость, а на другой – собственная жизнь, выбор более чем очевиден!
Собрав последние силы, Элоиза с трудом выбралась из дьявольской коробки, направившись к своему недвижимому стражу сама. Каждый маленький шаг давался негнущимся ногам с огромным трудом, ее покачивало от слабости, а грозящая раздавить ее разум какофония звуков лишь немного утихла, готовая обрушиться в любой момент. Пришлось смежить веки, давая глазам хоть какое то подобие отдохновения. Последняя попытка мысленно воззвать к Всевышнему неожиданно обернулась кошмаром: стоило лишь первым строчкам молитвы сложиться в голове, как острейшая боль обожгла ее с ног до головы, будто тело пронзили тысячи раскаленных докрасна спиц. Громко вскрикнув от резкой, чудовищной боли молодая женщина упала на колени, утопая в облаке разметавшегося роскошного облачения и тяжело опираясь о грязный пол дрожащими ладонями. Отчаяние и боль, затопившие при этом Элоизу заставили ее скорбно опустить голову.
- Почему Ты оставил меня, Господи? За что, в чем моя вина?
Слабо прошелестели дрожащие губы в пространство, когда женщина, преодолевая слабость, распахнула глаза, глядя невидящим взором в пустоту, словно бы там можно было найти у Всевышнего ответ. Но вместо ответа она видела лишь человека  с подобными арктическому льду глазами, бесстрастно взирающему на нее сверху вниз, с высоты своего роста, заметного даже тогда, когда тот  просто восседал в кресле.
Каким то образом таки добравшись к нему, молодая женщина так и осталась сидеть у его ног, с мольбой глядя тому в глаза и дрожащими пальцами вцепившись в край черного, словно сама Бездна, плаща:
- Я ожидала увидеть здесь злодея, коварно устроившего мне ловушку, но ведь это не так! Я знаю, знаю абсолютно точно – вы не безумец и не Дьявол, нет!
Начала она дрожащим от волнения, ужаса и слабости голосом:
- Скажите, что вам нужно? Возможно, все это лишь ошибка, досадная ошибка, и вам нужна была совершенно не я! Умоляю, ответьте! Вам заплатили? Если это так, то мой отец даст больше, только верните меня домой. Вы ведь не таков, чтобы делать что то ради наживы, вы – хороший, порядочный человек! И вы понимаете, раз говорите об изменениях мира, как мне плохо! Умоляю, прошу вас – пощадите!
Молодая донна наверно бы задохнулась от переполнявших ее чувств и разрыдалась, но слез почему то не было. Ее мучения были где то в глубине, не способные выразится ни словом, ни горячей влагой на щеках! Ужаснейшее чувство.
Но самым удивительным было то, что, не смотря на все безумие происходящего, она слепо верила, готовая принять на эту веру любые слова этого таинственного человека. Поверить, ни разу не усомнившись, словно бы знала его уже давно. Как дитя верит своей матери, а монахини в силу священных обрядов. Откуда появилась она, эта вера, молодая женщина и сама толком не могла бы объяснить. Скажи ей ее страж о том, что он и есть посланник самого Всевышнего – и это не вызвало бы у Элоизы ни капли сомнений.

Отредактировано Eloisa Borghese (24-04-2017 12:44:27)

+2

6

О, эта прелестная слабость, о, страх, почти физически ощутимый!.. Во взгляде Кролока промелькнуло холодное любопытство, когда Элоиза, еще не осознав в полной мере свою сверхъестественную ловкость, силу и телесное благополучие (если не считать, конечно, мелочей вроде очевидных признаков жизни, как то дыхание или сердцебиение), выбралась из гроба и сделала несколько шагов в его сторону. Она так обворожительно и трепетно терялась, страдала и пыталась выжить, что он невольно залюбовался ею. В его костенеющей душе на короткий миг шевельнулась острая жалость - Кролок еще не знал, что впоследствии, возвращаясь долгими бессонными ночами в прошлое и анализируя свой путь, будет вспоминать именно этот момент, когда Элоиза в облаке из драгоценных тканей падает перед ним с криком, как подстреленная экзотическая птица. Будет вспоминать, потому что в дальнейшем уже не сможет находить в себе следов этого чувства, которое, как и все человеческое, отмирало в нем постепенно. И эта девушка, обессиленно и болезненно падающая на полпути к нему, на века останется одним из последних воспоминаний, когда граф фон Кролок еще был способен кого-то всерьез пожалеть. Пусть и недолго.
Кольнув холодное сердце, жалость спрятала свое жало, будто чувствуя себя неуместной и ненужной. И в самом деле - здесь уже нельзя было что-то изменить. Обратившись в пьющую кровь, Элоиза Боргезе навсегда потеряла путь назад, к человеческим страстям. Любопытство и пресыщенность обыденной жизнью иногда приводят к крайне нежелательным последствиям, хотя мятущиеся души понимают это слишком поздно. Что она отдала бы, чтобы сейчас вернуться на несколько часов назад и пойти по иной дороге, ускользнуть от таинственного незнакомца? Но любая заплаченная цена оказалась бы ничтожной. Есть в мире то, что купить невозможно, и Кролок знал об этом лучше, чем многие из смертных.

"Эмоциональная слабость? Или попытка вознести молитву?" Он чуть приподнял бровь, гадая, но больше склоняясь к последнему. Даже у самых ярых безбожников в критический момент появляется желание обратиться к Всевышнему, чье имя само по себе абсолютно безвредно для детей ночи, но вот в сочетании с другими словами, составляющими официальную мольбу, обладает неведомой силой. Граф фон Кролок когда-то и сам через это прошел. Рвался, стремился, искал ответов и утешения в единственном помещении в замке, куда проникнуть не мог - в молельне, маленьком храме, где прежде, бывало, проводил часы, беседуя со Всевышним и размышляя. Но мертвый Бог оставил следы на том, что приписывалось ему людьми. И хотя имя его уже не имело силы, святая вода, кресты и молитвы все еще хранили отпечаток его сущности. И причиняли боль восставшим из могил, гнали их прочь. Элоизе придется научиться возносить молитвы Дьяволу... нет, не потому, что в него следует верить. А чтобы лишь заполнить пустоту, которая образуется в душе, когда осознаешь, что твои пути с Богом окончательно разошлись. Имя того же масштаба, той же силы, но с иной направленностью - вот и все, что всем им остается.
Кролок не вмешивался, ничего не говорил, просто ждал, давая Элоизе возможность самой свыкнуться с ее новой, еще не изведанной до конца сутью. Он будет говорить тогда, когда она сумеет его услышать, а время... времени у них теперь достаточно. Более чем. И лишь когда она замерла у его ног, вцепившись в край плаща, слегка склонился вперед и провел пальцами по волосам - едва касаясь, лелея ощущение шелка на кончиках пальцев. Эти густые блестящие пряди никогда не потускнеют и не поседеют. Во всем есть свои плюсы.

- Не безумец, - негромко подтвердил он с какой-то едва заметной горечью. - И не дьявол. Но если в мире и есть место дьяволу, то я подхожу на его роль лучше кого бы то ни было.
В его словах не было самолюбования, пафоса или желания выставить себя сильнее, опаснее, чем он был на самом деле. Но в них была спокойная искренность, столь редкая для графа, что могла бы напугать, пожалуй, лучше, чем витиеватая многословная ложь.
- Милое дитя, вашей семье теперь будет лучше без вас. - В холодной бездне его глаз и голоса тонули ее мольбы, вопросы и все ее слова. Уже не нужно было пугать, обещать, запутывать, звать и рисовать неоднозначными фразами далекие пути, теперь у Элоизы не было другой дороги кроме той, что стелется следом за плащом графа фон Кролока. Потому что ответы из туманных и неоднозначных, маняще-неведомых, недоступных средним умам, превратились в острую необходимость для проснувшейся в гробу юной маркизы. - Нет, деньги мне не нужны. Вам еще многое предстоит понять, но если и после этого вы решитесь на встречу с теми, кто до этой ночи были вашими близкими, я не стану чинить препятствий. Прислушайтесь к себе.
Он склонился еще немного и коснулся прохладными пальцами (кровь Элоизы грела его изнутри, на время изгоняя привычный холод) ее изящной, тонкой ключицы. И провел ниже - к аккуратной ложбинке между грудей, не вкладывая, впрочем, в этот жест излишней эротической чувственности.
- Вы мертвы.

+2

7

«И из уст Его выходил обоюдноострый меч…»
Откровение 1-16. Матф.

«Вы мертвы». Удивительно, как всего лишь два слова, произнесенные легко и будто небрежно, уподобившись острейшему кинжалу в руке затаившегося во тьме и напавшего со спины убийцы, могут причинить столько боли, ибо в них таится Истина, что способна повергнуть в отчаяние, когда острые грани их бесповоротно разделяют твое существование на «до» и «после». Порою, правда гораздо горше и опасней любой лжи, поскольку услыхав ее один раз, более от нее не спрячешься, сколько бы ни закрывал глаз, сколь истовы не были бы твои молитвы, куда бы ты ни бежал. Вот только как принять то, что находится выше твоего разумения, как осознать, что все происходящее есть неоспоримая реальность, а не скрывающееся доселе и неожиданно напавшее безумие?
В отчаянной попытке отрешится от происходящего, попытке глупой и бесполезной, Элоиза резко отшатнулась от графа, будто вмиг окаменев, а рука, доселе сжимающая край темного, словно сама бездна, плаща, разжалась и бессильно упала вдоль тела. Рокот голосов снаружи более не проникал сквозь завесу безмолвия, что окутало молодую женщину, оно заволокло ее на мгновения, лишая всяческих чувств, ощущений.
«Прислушайтесь к себе». Эти слова звучали вновь и вновь, пока итальянка, находясь будто в бреду, поднесла поначалу подрагивающие ладони к лицу, ранее белоснежные атласные перчатки теперь нещадно были испачканы, как и она сама, но плоть ее не была прозрачной, как у духа. Это осознание ни коим образом не принесло облегчения, как и осторожные прикосновения к своим плечам. Оказалось, бестелесной она не была. Оставалась еще одна маленькая, робкая надежда удостоверится во всем, и Элоиза, с каким- то странным отупением потянулась к маленькому скрытому кармашку, терявшемуся в ворохе юбок, обычно женщины Италии носили там стилет , если припрятаны были ножны, колбочки с духами или же жидкостями, куда более опасными, или же маленькие зеркала. Именно зеркальце вскоре было выужено на белый свет, и донна решила поднести его к губам, дабы дыхание заволокло холодную гладь, ярче всего свидетельствуя о жизни.
Но в зеркале, которое должно было показать сейчас ее измученное лицо, ничего не отразилось, холодное пространство, будто насмехаясь над ней, не желало показать ничего, кроме каменной стены и кусочка гроба, что явно был теперь для нее уготован. С глухой яростью, неведомо откуда взявшейся, Элоиза с силой запустила ни в чем не повинный аксессуар в стену, отбрасывая его прочь, будто ядовитую гадину, вдруг взявшуюся у нее в руке, и если ранее оно бы попросту не долетело, ибо усилия ее были ничтожны, то сейчас разбилось вдребезги на десятки мелких, жалобно звенящих осколков.
« Вашей семье будет лучше без вас», пришли на опустошенный ум иные слова графа, призывая к жизни целый дьявольский калейдоскоп всевозможных образов, таких теперь чужих, но одновременно близких для нее. Семья для каждого итальянца - святыня, незыблемая опора, занимающая главенствующее место в сердце, и лишь потом следует Родина и верноподданические чувства, и сейчас она с головокружительной скоростью отрывалась от нее, утраченной кровью и непролитыми слезами отчаяния. Вот, виделось Элоизе, утерянная навсегда и горячо любимая мать ласково проводит по ее волосам, пытаясь унять ночные страхи, а вот Орсиния, что заменила ее, шутливо журит ее после очередной проделки с Франческой, сокрушенно кивая головой. И отец. Но здесь видение вдруг утрачивает краски, будто все залило грязными пятнами пролитых чернил. Отец, которому Элоиза живое и раздражающее напоминание о супруге, зло сжимает губы, а его раскрасневшееся лицо выражает ярость и сомнение, в своем необузданном порыве тот заносит ладонь, намереваясь ударить….ударить за сопротивление мерзавцу Тровато! Но все разворчивается вовсе не так, как было в действительности, будто кто- то дал справедливое право Элоизе на смену ролей! Рука, занесенная для удара с силой перехвачена….ее собственными пальцами. С отвратительным хрустом пальцы родителя ломаются от такого легкого сжатия, казалось, даже ни малейших усилий не понадобилось, а прямо в его ошеломленное лицо она четко и веско произносит, как судья, выносящий свой приговор: - Больше …Никогда….Никто…Не посмеет..Меня..Обидеть!
Теперь она сильная, сильная и могущая дать отпор.
- Больше никогда!
Произносит синьора Боргезе уже вслух, будто очнувшись ото сна глядя на крепко сжатые в кулак изящные пальцы руки, лежащей покойно на ее коленях. Она вновь медленно поворачивает голову, стягивая маску, и рассматривает сидящего перед ней мужчину, словно впервые, без злости и ужаса.
- Вы запросили высокую плату, синьор, и я хочу знать, за что я столь дорого заплатила.
С поразительным для ее состояния спокойствием обратилась Элоиза к графу, ибо когда отчаяние соседствует с пустотой, все обвинения – бессмысленны. Она уже знала, кто ее убил.

Отредактировано Eloisa Borghese (09-05-2017 23:26:21)

+2

8

Эти слова - яд. Впрыснуты в слух как в кровь. Распространились по пустующим венам, пронизали все существо Элоизы, острыми иглами впились в мозг. Она отшатнулась, выпустила плащ, замерла, будто окаменела. Совершенная в своем очаровании статуя, смертельно опасная, еще не осознающая до конца, во что он превратил ее. Кролок не сводил с нее взгляда, чувствуя, как слабое любопытство всколыхнулось в его оледеневшей душе. О чем будут ее первые мысли, когда она поймет, что мертва? К чему потянется, когда пройдет первый шок, когда недоверие станет верой? В этом, пожалуй, еще таилась некая интрига.
Кролоку было очевидно, что именно она слышит и чувствует, обратившись к себе. О чем думает в первые мгновения. Как ищет в привычном доселе теле опровержения, а находит лишь доказательства. Сердце, предательское сердце, которое прежде она привыкла не замечать, сейчас мертво молчит. Легкие не расширяются, словно кузнечные меха, не требуют заполнить их воздухом. Головная, суставная, любая другая боль - где они? Утихли навсегда вместе с жизнью, что прежде наполняла это тело. Проклятье и совершенство разделяет такая тонкая грань, что часто непросто отделить одно от другого.
Когда девушка достала зеркало, губы графа дрогнули с неподдельным саркастическим интересом. О, да! Великолепное решение. Лучшего, пожалуй, не мог бы присоветовать он сам. Попытка решить одно затруднение сейчас подкинет Элоизе другое. Отсутствие отражений - забавнейшая из загадок их нынешнего состояния, и каждый раз существо, возрожденное к жизни во тьме, не в силах в это поверить. Он пил растерянность, негодование, ярость с ее лица, из ее облика. Бедное, измученное дитя... но нет иного пути, нет обратной дороги, нет иных ответов на ее устремления и поиски. Она ступила на этот путь, когда заговорила с ним, когда приоткрыла ему свою мятущуюся душу... хотя нет. Еще раньше. Когда граф фон Кролок узнал о книге, хранящейся в ее семье.
Зеркало брызнуло осколками, но граф и ухом не повел, все так же не сводя глаз с девушки у его ног. Что именно горит в ее душе сейчас? Что питает ее новую сущность? "Больше никогда" - что?.. Он не спросил, только приподнял бровь, переводя взгляд на тонкую бледную руку, сжавшуюся в маленький кулачок, обманчиво-слабый. Кто, кто обижал вас, юная маркиза? Кому вы перегрызете горло первому, кому отомстите, дав волю той черноте, что поселилась в вас и теперь является частью вашей души? Как быстро ночь становится сутью. Как легко поддаться ей, как трудно сохранить внутренний свет, если не видишь света дневного. Это дитя, чистое прежде, само не замечало, что погружается в порок, и новые способности тела взамен утраченных тянут на самое дно. На дно, где уже ждет граф фон Кролок, прочно обосновавшийся там на протяжении ста пятидесяти лет.
Ее видимое спокойствие было особенно прелестно. Не торопясь с ответом, Кролок провел кончиками пальцев по ее щеке, очертил изящную линию подбородка и лишь затем откинулся на спинку кресла и заговорил.
- Вы хотели ответов, синьорина, на те вопросы, что невозможно задать вслух, потому что не существует слов, которыми их можно сформулировать. Жаждали иных миров, отличных от пустозвонной реальности, которая опостылела вам. Мечтали о пище для вашего живого ума, не находившего достойного применения. Искали чего-то особенного, расположенного за гранью привычного существования. Увы... - он медленно развел руками в жесте, полном достоинства. - Вы жаждали невозможного под солнцем... и я открыл вам путь к луне. Путь в ночь и в бесконечность, путь запретный, по которому дано пройти лишь единицам. Вы чувствуете себя избранной, Элоиза?..
"Или проклятой?.."
Незаданный вопрос повис в воздухе - немой, просившийся в конец речи графа, подразумевавшийся его интонацией, но все-таки не произнесенный вслух. Грань была тонка, и по ней тянулась вечность вампиров, избранных и проклятых одновременно, позабытых временем и Богом, вольных творить во мраке ночи любой кошмар, но не способных предстать перед сияющим ликом солнца. Путь, отсекавший человеческие вопросы, рождал множество новых... но это Элоизе еще только предстоит познать. Как бы то ни было, граф фон Кролок исполнил ее неясные трепетные мечты, воплотил в жизнь ее устремления, невольно преподав жестокий урок.

+2

9

Настороженный, пристальный, немигающий взгляд, в котором явно угадывалось то внутреннее напряжение, то всепоглощающее смятение, что владело Элоизой, выдавал с головой ее истинные чувства, когда она, застыв, одними лишь глазами проследила за тем, как пальцы этого мрачного человека коснулись ее лица. Так загнанный кролик может смотреть на удава, пытаясь угадать тот роковой момент, когда его схватит смертоносная пасть. То было не страхом в самом прямом его понимании, но скорее отработанным инстинктом, привычкой ожидать от особы сильного пола боли, которую тот может с легкостью причинить. Удивительно, как только хватило сил не дрогнуть, будто бы что - то внутри останавливало от этого шага, находя в незнакомце совершенно странную, необъяснимую общность. Но как? Каким образом? Что вообще происходит с ней, с окружающим миром, внутри самой ее сути? Все переменилось. Необратимо. Лишь это молодая женщина понимала с предельной ясностью, оставаясь недвижимой, словно изваяние. Статуя с живым блеском в помутневших глазах в ожидании вынесенного вердикта.
О чем говорил сейчас этот странный пришелец из мира Теней? Никогда не жалуясь на слабоумие, Элоиза ощущала себя совершенно беспомощной, ибо разум ее не мог, никак не в силах был постичь сказанного. Заданный спокойным ровным тоном вопрос оказался совершенно неожиданным, заставая врасплох.
- Нет….
С присущей итальянцам прямолинейностью, совершенно искренне ответила молодая женщина, плечи которой растерянно опустились, как скорбно склонилась и голова. Взор уперся в крепко переплетенные, как оказалось, пальцы. Нет, она ощущала себя совершенно опустошенной, будто догоревшая свеча, утратившая вмиг силу живого пламени. Одинокой. Несчастной. Потерянной, но только не избранной. Избранность возвышает, возвеличивает тебя, наделяет властью. Эти чувства никогда не были испытаны ею в полной мере, поскольку в высшем обществе этих избранных было столь много, что это едва замечали. Истинная избранность – не только в благородстве крови, это нечто совершенно иное.
- Каково это?
Словно бы опережая ее мысли, слова слетели с онемевших губ, когда Элоиза неожиданно вскинула голову, осторожно взирая на сидевшего в кресле мужчину. Она могла бы поклясться, Он точно знает об этом. Знает не понаслышке. Достаточно одного взгляда на графа фон Кролока, чтобы это понять. Но почему он сам спросил об этом ту, что являлась всего лишь женщиной в мире, правящим мужчинами, созданием, которым распоряжались родня и супруг, если товар был достаточно ценен, дабы выгодно его сбыть с рук. Право голоса – лишь пустая формальность, а единственно позволенный бунт – это ловкая попытка хоть на час-другой тайно покинуть дом, чтобы хотя бы немного ощутить себя счастливой. Нет, никто бы и не подумал задать подобный вопрос всего лишь женщине, созданию в равной степени глупому, как и слабому. А сегодня человек, буквально выкравший ее с очередного торжества, человек, с самыми холодными в мире глазами, решил поинтересоваться, что она думает о себе. Это озадачивало и удивляло. Странно, оказалось, она еще способна чему-то удивляться после всего произошедшего. О, она вовсе не хотела показаться невежливой, но изумление и любопытство странным образом влияло на ее язык. Как неловко. И как предательски идет кругом голова от сбивчивых, опережающих одна другую мыслей, которые не в силах зацепится хоть за что либо.
Тонкие пальцы, поднесенные к вискам, стали медленно потирать их, пока она ожидала ответа, хотя, скорее всего, этот господин сочтет ее пустоголовой дикаркой, совершенно не умеющей вести серьезные разговоры:
- Видите ли, когда даже обычное зеркало не желает отражать твой облик, очень сложно ощутить то, о чем вы только что спросили. Видимо, я настолько омерзительна, что даже кусок стекла побрезговал моим отражением…
Медленно и устало добавила Элоиза, сама не ведая, зачем решила поделиться своими мыслями, которые почему-то казались чрезвычайно важными.
Глаза ее неожиданно широко распахнулись, когда итальянка, будто ведомая чем то, совершенно не ясным и ей самой, поддалась вперед, уставившись на восседающего в кресле мужчину. На его лицо. Пристально, с предельной сосредоточенностью. Не так, как могла бы смотреть с любопытством на мужчину молодая дева. Скорее, так смотрят в зеркало, пытаясь разглядеть в холодной глади свое отражение. Общность. Узнавание. Понимание.
- Удивительно…Совершенно непостижимо.
Поначалу бессвязно пролепетали ее губы:
- Глаза, какие холодные, словно зимняя стужа, забирающаяся под кожу. Безупречность черт, но.. в этом есть что-то пугающее. Так не бывает! Вы смотрите на меня, говорите, но….вы – не живой! Я…не..чувствую…биения жизни!
Но самым поражающим было то, что теперь Элоиза с ошеломляющей ясностью осознала – в чем заключалась та странная общность. Родственность Пустоты. Неестественная и глубокая красота, застывшая во времени, под которой притаилась извечная Тьма. Но кто же они тогда, если «мертвый» совершенно не правильное обозначение, тогда, как и «живой» тоже не верно. Что за таинственные создания, не принадлежащие ни одному из миров?

Отредактировано Eloisa Borghese (05-10-2017 23:58:56)

+2

10

Не избрана... не проклята? Разумеется. Она еще столь многого не знает, прелестное дитя гордой, темпераментной Италии. Добро и зло всегда идут рука об руку, у всего есть оборотная сторона, а беда приносит с собой что-то хорошее. Так устроен мир - день и ночь сменяют друг друга, свет не существует без тени. И только те, кто погружен в беспросветную ночь, теряют эту очень человеческую двойственность, хотя и не всегда осознают это сразу. Но отсутствие отражений в зеркалах будто бы предрекает им неизбежное падение.
Для графа фон Кролока мир изменился в одночасье, переломился и распался, но не все вырванные из смертной жизни принимали вечность с такой же болью. Для Герберта она стала избавлением от мучительной смерти, для Эржебет - способом выразить себя через чужие страдания. Но рано или поздно безысходная тоска укроет души каждого, кому суждено блуждать впотьмах, лишившись своей двойственности, лишившись отражения... и граф фон Кролок лучше прочих видел ее рваные лохмотья на своих плечах и глазах. И безусловно, однозначно осознавал себя проклятым. Не Лорой Эрсан, нет, - задолго до нее. С тех времен, когда Эльфрида пугала его, еще ребенка, жутковатым шепотом, когда предрекала ему перевернувшийся мир и проклятье, которое она видела на его челе. Лора была лишь исполнителем той черной воли, что он нес в себе от рождения. Была ли Элоиза проклята, как и он сам? Или ее путь был жестко оборван лишь по его однозначному желанию? Кролок слегка склонил голову набок, не сводя взгляда с девушки, пытавшейся нащупать в себе избранность и не находившей ее.
- Вы поймете, вы откроете это для себя. Спустя время. Одна из загадок, ответ на которую никогда не получить простым смертным. Одна из загадок мрачной вечности, в которую каждый вступает со своим грузом, чтобы нести его на плечах до самого конца, до судного дня, до случайной, неуготованной смерти. Избранность видит в зеркале проклятие, свои искаженные черты, и ночь - лучший из художников, - широкими мазками кисти дорисовывает небытие.
Его речь звучала тайным откровением и одновременно шифром, который не разгадать вот так просто, без всяких усилий, хотя сам граф вкладывал в них ясный, четкий посыл, лишь прикрытый вуалью узорного тумана слов. Он отдавал себе отчет в том, что Элоиза едва ли понимает его, но говорить напрямую, облечь все витиеватости в форму примитивную и убивающую своей откровенностью, не считал нужным. Юная маркиза жаждала чего-то особенного, и он давал ей это, давал ей возможность узнать себя заново, выудить единственно верный смысл из многогранных фраз, самой войти в незапертую дверь нового мира, подлунного и сверхъестественного. Дать простой и четкий ответ - это ли не та же самая скука, от которой Элоиза так жаждала бежать, что нашла приют в объятиях вампира?
- Вы прекрасны. - Кролок не двинулся с места, даже головой не качнул в отрицании, но возразил всем ее горячим речам одной короткой фразой. А затем добавил, и бровь его при этом дрогнула, будто придавая словам какой-то особенный оттенок: - Как ангел смерти.
Он встретил ее взгляд с тем же холодным спокойствием, с каким убивал ее, с каким ждал воскрешения, с каким указал на досадный изъян в организме, с каким сказал комплимент. Да, юная маркиза умна, и странно было бы ожидать иного. Губы его чуть растянулись в намеке на улыбку, дрогнули, скрывая непроизнесенные слова, давая ей возможность выговориться. О, дитя! Если бы она была чуть внимательнее на празднике, это, быть может, ее бы спасло. Но тогда она не ведала, что искать, куда смотреть, что чувствовать, заинтригованная и слегка напуганная чем-то, чему не могла дать названия. Теперь же... она смотрела в самое себя, в лучшее зеркало, которое ей только доступно в мире, где правит бессердечная вечность.
Граф выждал несколько мгновений, прежде чем заговорить:
- Я был мертв, еще когда вы родились, дитя. И ваш отец. И отец вашего отца.
И... пожалуй, достаточно. Раскрывать все свое прошлое он не станет, оно навеки погребено под гнетом ушедших веков. Ореол таинственности, которым он приманил маркизу Боргезе, рассеялся лишь слегка, открывая новый, более узорный слой. Уже никогда его образ не станет прозрачным, навеки неся в себе тот же флер, что манит любителей истории и древности. Граф фон Кролок становился... уже стал подобием бога в своем маленьком приходе и питал его загадочными фразами, туманными пророчествами, обманчивыми аллюзиями - тем больше, чем сильнее разочаровывался в цели своих многолетних поисков.
- Двуликий Янус нашего существования скалится лишь одним из лиц, а второе, лик смерти, стерто до кости, и именно его отсутствующее пустое чело каждый из детей ночи видит в зеркале, пытаясь заглянуть туда. Но я дам вам один совет, милое дитя. Не поддавайтесь тоске раньше времени. - Слова прозвучали почти ласково, с холодной нежностью, в которой звучало едва ли не ободрение... если бы граф, следуя по своему пути вниз, до самого дна, и увлекая с собой Элоизу, не договорил, безжалостно уничтожая все ростки надежды: - В конечном счете, она все равно возьмет свое.

+2

11

Тоска, пожалуй, было слишком простым, слабым чувством по сравнению с тем, что испытывала сейчас Элоиза, тщетно пытаясь осознать, понять тот потаенный смысл, что крылся в речах таинственного мужчины. Отчаяние, всепоглощающее, беспросветное отчаяния мятущегося в лабиринтах иллюзий и действительности разума, лихорадочно пытающегося сопоставить все факты, все последствия произошедшей катастрофы. То, что случилась катастрофа – сомнений не возникало, ведь даже если и существовал какой - то способ все исправить, с ней покончено. Ведь даже если ей удастся выбраться на свободу из этого подвала, вернутся в отчий дом живой или мертвой, на слабеющих ногах или ползком, ее участи не позавидует ни одна из женщин, имеющих хотя бы некоторое представление о гордости и чувстве собственного достоинства.
Она посмела покинуть бал на виду у всех с малознакомым мужчиной, без надлежащего сопровождения, которое могло бы поручиться за сохранность ее репутации, на радость всем светским ядовитым сплетникам. Бесспорно, ее исчезновение уже обросло слухами и самыми неожиданными подробностями. Отец в бешенстве ее разыскивает, дабы после, когда отыщет, показать наглядно – насколько ее нынешняя жизнь будет похожа на Ад. Вероятно, он решит для начала сослать ее в монастырь, удерживая там ровным счетом до того момента, как обществу надоест ее поносить и найдется какой-нибудь старый самодур, которому плевать на репутацию своей супруги. Отцу же придется увеличить вдвое ее приданое. А уже после ей до конца жизни придется кланяться в ноги своему спасителю, который никогда не позволит ей забыть о ее мнимом падении. Любопытно, что из всего этого хуже – пресмыкаться перед старым козлом или же терпеть ежедневные его унижения? Пропади оно все пропадом! Пожалуй, лучше смерть, чем влачить подобное жалкое существование! Почему, почему ей не дали просто умереть?
С тяжелым вздохом Элоиза закрыла лицо руками, согнувшись под тяжесть ноши, которая была просто неимоверно давящей, слишком тяжким грузом для человека, гордость которого не позволила бы просто смириться с подобными ужасающими перспективами! Но меж тем она осознавала с предельной ясностью – во всем произошедшем есть лишь ее собственная вина. Беспечность, с которой она шла по жизни, ввязываясь в опасные передряги с азартом отчаянного игрока, сыграла с ней злую шутку.  Можно патетически размахивая руками и брызжа слюной кричать, сыпать обвинениями, но правда – вот она, на поверхности! С таким же успехом она могла бы попасться в руки садистов, которых полным полно на подобных маскарадах, скрывающих лица под маской, она могла бы стать жертвой банального ограбления, когда безрассудно пересекала темную улицу ночью до уговоренного места, где ее ожидал экипаж Франчески, торопясь на полуночное свидание стать выгодным уловом человека, который, действуя по преступной уговоренности , выискивал подобных дурочек для отправки за море к туркам. Виновна! Повинна во всем сама, а более никто. Следовало порадоваться хотя бы тому, что осталась целой, а не валяется сейчас в пропитанном кровью мешке на дне Тибра.
Но радоваться почему то не выходило. Вместо этого, отняв от лица руки, она вслушивалась в царящий там, где – то наверху, равнодушный к ее страданиям мир. Мир людей, которым ничего не стоило разрушить своим злым языком жизнь и репутацию беспечной женщины, желающей лишь урвать себе немного свободы. Пока она здесь, погребенная под гнетом мыслей, они продолжают жить и веселится, радоваться своему бессмысленному праздному существованию, смакуя на каждом углу свои гнусные сплетни о дочери Боргезе. Лицемерные твари! Это они – настоящие монстры, о которых почему то не пишут в книгах. Да как они смеют продолжать жить, дышать, смеяться, когда она…
Ненависть, черной волной захватившая все существо молодой женщины была столь сильной, столь глубокой и искренней, что она даже распрямила плечи, попытавшись опираясь руками об пол, подняться на непослушных ногах. Прежде чем тоска, о которой говорил граф, беспощадная старуха, одолеет ее, ей придется знатно повозиться, ибо Боргезе так просто уступать не собиралась.
- Ненавижу….О, как я ненавижу вас всех!
Возведя очи к потолку, туда, где ощущалась пульсация жизни, прошипела сквозь зубы молодая женщина, с силой сжав изящные руки в кулачки. Доселе мутный взор прояснился, словно спадала ненужная пелена, став цвета безупречного аквамарина, в изящных чертах явилась та скрытая хищность, что, казалось, дремала в ней все время ее добродетельного существования в мире, где женщинам уготована только одна участь – безмолвной рабы родни, супруга и общества в целом.

Но вместо того, чтобы и далее стенать, скуля от безысходности и заламывать руки, Элоиза неожиданно плавно и порывисто вновь обернулась к восседающей, практически недвижимо, величественной фигуре. Велес, бесстрастно взирающий на окружающий гнусный мир и держащий в своих руках ключи древних тайн, создание гораздо более могущественное, чем все вместе взятые сильные мира сего. Тот, кто презрел все убогие правила общества, кому не страшны пересуды, кто выше этого. Свободный совершенно в своих желаниях. Такого просто так не запугать расправой, в ледяном спокойствии его глаз это читалось более чем, красноречиво. Возможно, именно Он ей и был нужен? Тот, кто распахнет замкнутые двери, кому по силам наказать негодяев. Осталось лишь узнать, что за плату потребует граф за свое покровительство и убедить его ей это предоставить. Терять больше нечего.
- Вы сказали – «Ангел Смерти». Не имеющая отражения, но все же – избранная. Но значит ли это, что я... свободна?  Но вам ведь тоже что-то нужно, что-то гораздо большее, чем может предоставить женщина мужчине? Вы кто угодно, но не раб страстей.
Слово  «свободна» молодая женщина произнесла нерешительно, будто осторожно пробуя его на вкус, тогда как разум жадно впитывал каждое доселе услышанное слово графа, переосмысливал его. Совершенно неожиданно все происходящее увиделось ей с другой стороны. То, что она почитала злым роком, наказанием,  катастрофой могло стать освобождением. Возможно, то был направляющий ее перст самой Судьбы?  О, она не ведала пока, что станет делать далее, если граф подтвердить ее робкие предположения, куда она пойдет и где найдет приют, но сама мысль об этом приносила странное облегчение.

Отредактировано Eloisa Borghese (30-05-2017 18:33:31)

+2

12

Всплеск ненависти, крик - о, как Элоиза была хороша в этот миг! Кролок залюбовался, с удовлетворением отмечая, что не ошибся - новая сущность приоткрыла в ней глубины, доселе неведомые, быть может, даже ей самой. Ярость, черное пламя, осветившее некогда ангельский лик, взметнулось лепестками и выжигало ее душу куда быстрее, чем он поначалу ожидал. Да, да, дитя, дай себе волю. Все человеческие условности теперь ничего для тебя не значат, а новых ты еще не успела познать, так пылай, гори, впусти мрак в сердце и очерни отныне проклятый дух. Твой путь в вечность обагрится кровью тех, кто заслужил твой гнев, пусть посмевшие обидеть тебя молят о прощении и снисхождении. А тот, кто более всех заслуживает твоей ненависти, будет взирать на это с холодной улыбкой на бескровных губах неправильной, своеобразной, но четкой формы.
Элоиза была прелестницей, нежной и чувственной, а теперь обратилась в фурию, в роковую молодую женщину, и разница таилась лишь в деталях. В бледности кожи, в темных тенях, подчеркнувших черты, в более жестком изгибе бровей и более четкой линии губ. Во взгляде, что сейчас ранил, будто сталь, а не ласкал мягкостью кружев. И тем не менее она была все той же. Юной итальянкой, способной покорить едва ли не любого мужчину, обворожительной, почти совершенной... Как легко запутаться в ней, как легко поддаться ее обманчиво нежным чарам. Воистину, великолепный экземпляр, настоящее украшение... Нет, Кролок не позволит ей уйти.
Уголки его губ дрогнули, и граф поднялся с места, медленно и с достоинством выпрямляясь во весь свой немалый рост, возвышаясь над девушкой черной скалой с белым, будто вырубленным лицом и кистями рук. Он склонился, не спрашивая разрешения даже жестом, взял кисть Элоизы в свою и выпрямился снова, увлекая ее за собой. Перехватил за талию - мягко, едва касаясь, но все же недвусмысленно обозначая свое право на этот жест, не несущий, впрочем, ничего излишне оскорбительного для девушки. По крайней мере, в их нынешнем положении.
- Свобода - столь же философский вопрос, дорогая маркиза, как и наша... жизнь.
Голос его нехорошо дрогнул на последнем слове, в тон змеей проскользнула ирония, в один миг превратив чистое, большое, ясное слово в изощренное издевательство, в нелепую черненую подделку. Можно ли назвать жизнью их существование? Можно ли их самих причислить к живым, среди которых им предстоит теперь ходить, не привлекая к себе излишнего внимания? Сердце не бьется, легкие опали, задохнувшись пустотой, и только чужая кровь наполняет им подобных, как вино - кожаные бурдюки.
- Вы свободны сейчас куда более, чем прежде. Вас не сковывают ни усталость, ни болезни, ни условности, ни даже время. Вы навеки останетесь прелестной и юной... или почти таковой. Но пут, которые я наложил на вас, впустив в царство ночи, вам не скинуть никогда.
Граф любовался ее изменившимся лицом, вновь и вновь находя в нем мельчайшие перемены. Их, возможно, сейчас не заметили бы так ясно даже ее родные - просто потому, что не знали бы, где и что искать. Потом это изменится. Кожа станет еще белее, мрак затаится меж тонких ключиц, в сгибах пальцев, за мочками ушей. И ее невинность и молодость будут возвращаться лишь с хорошей порцией свежей крови, что сумеет на время обновить ее истонченный вечностью образ. На миг у Кролока возникло искушение поцеловать Элоизу - и пусть он ничего не вложил бы в этот ныне совершенно невинный жест, кроме желания отдать дань ее прелести, само прикосновение губами к красоте означало бы, что он еще способен ею впечатлиться. Но вместо этого он отпустил ее руку, убрал ладонь с талии и сделал шаг по направлению к часам - стрелки окончательно и бесповоротно указывали, что в городе восходило солнце. Быть может, тем лучше. На ближайшие полтора десятка часов Элоиза будет здесь пленницей.
- Грань, за которую вы шагнули этой ночью, отсекает множество вопросов, терзающих смертных. - Он заговорил, не поворачиваясь, и стрелка часов дрогнула под его взглядом, отсчитывая еще одну истекшую минуту, пока ленивое душное солнце тяжело переваливалось через далекий край горизонта. - Несовершенство тела, стареющего со временем. Авторитет тех, кто не имеет на это права. Даже... вопросы религии, о которых я размышлял столь долго, что это время можно исчислить десятилетиями.
Пальцы Кролока медленно шевелились в воздухе, будто перебирая невидимые четки.
- Но рождает множество новых. Таких, на которые пока не удалось получить точных ответов никому... даже мне. Кто вы? Вампир, вѫпырь*, vampyrus. Почему вы то, что вы есть? Я изменил вас, отозвавшись на ваши мольбы и подарив вам новый мир, которого вы жаждали. Он не отвечает вашим ожиданиям? К несчастью, наши желания несовершенны, но теперь у вас впереди вечность, чтобы научиться желать и чувствовать удовлетворение от воплощения этих желаний в реальность. Что мне нужно?.. - Помедлив еще немного, он обернулся, придержав пальцами край мягко взметнувшегося плаща, и снова устремил взгляд на Элоизу. - Знания. Древние знания, к которым в этом несовершенном мире так редко проявляют истинное уважение. И вы, прелестное дитя, сумеете мне в этом помочь, как никто другой.
------
вѫпырь - вампир, упырь на старославянском.

+3

13

Ненависть, чистая, незамутненная способна не только выжигать твою суть дотла, но и придавать сил тогда, когда более ничего не приносит облегчения. Оказалось, она способна даже заполнить ту щемящую пугающую пустоту внутри, сияя в этой кромешной тьме подобно огню одинокого факела в промозглой темной пещере. Но в случае Элоизы это всепоглощающее чувство, которое лишь поначалу было направлено на окружающий мир, вскоре обрело конкретную форму. Образ человека, который отнял у нее самое дорогое сердцу существо, лишил ее детство тепла и той любви, которой ей так недоставало все это время. Любви, что она тщетно искала в случайных прохожих, появляющихся в ее жизни, а после оставляющих ей лишь боль и разочарование. И он должен понести за это справедливое наказание. Она должна исполнить свой долг чего бы это ни стоило. Обрести силы и знания, которые сулило покровительство могущественнейшего древнего существа. Стать истинно подобной ему, ибо без графа фон Кролока в этом новом мире ей просто не выжить. Да, она знала правила общества, ту жизнь, которая царила там, наверху, над потолком подвала, но была совершенно беспомощной и непосвященной в том, что касалось ее нового существования. Ей надо научиться выживать, по крайней мере, до тех пор, пока цель не будет достигнута. Лишь тогда она, возможно, обретет покой.

Элоизу все еще сотрясала легкая дрожь переизбытка злых чувств, когда величественная фигура фон Кролока медленно поднялась со своего места, приближаясь с грацией хищного прекрасного зверя. Каждое малейшее движение – плавное, отточенное, преисполненное достоинства и уверенности. Ореол опасности и магнетизма, завсегда окружающий этого статного высокого мужчину был почти физически ощутимым, стоило тому нависнуть над хрупкой фигуркой итальянки, едва достающей в своем росте тому до середины груди. Застыв недвижимо и взирая на него снизу в верх молодая женщина заметила, как чуть дрогнули четко очерченные губы в легчайшем намеке на иронию, когда тот склонился, подхватывая ее изящное запястье. Безмолвно властным движением другая рука возлегла на тонкую талию, словно бы обозначая свое новое право на этот жест. В ответ Элоиза подняла голову, встречаясь смело со взглядом лазурных холодных глаз и вместо того, чтобы, как полагалось добродетельной синьорине, отвести их, прикрыв смущенно веерами длинных ресниц, выдержала его. Первое проявление решительности и недюжинной смелости, ибо она могла поспорить, не каждый отважится столь открыто смотреть в чарующие глаза Темной Бездны, самого воплощения Смерти и искушения. Да, она все еще боялась его, но само ощущение опасности ей нравилось. Будто хождение по лезвию острого ножа. Но следовало привыкать и к этому, если она надеется получить свое, требовалось научиться находится рядом с тем, без кого ей сейчас никак не обойтись, который один сможет, если быть достаточно убедительной, помочь в осуществлении задуманного. Когда голова мужчины медленно склонилась к ее лицу, лишь тогда Боргезе смогла позволить себе смежить веки, а губы слабо распахнуть в ожидании. Дрожь удивительным образом унялась. « Свобода – лишь философский вопрос» - эхом отозвалось где то в ее разуме то определение, что предоставил ей граф. Так каковы же границы?

Но, благо, то было всего лишь игрой, прихотью фон Кролока, поскольку тот тут же ее отпустил, двинувшись к стоящим у стены часам, постепенно приоткрывая завесу таинственности ее нового существования. Обернувшись следом, молодая женщина со всем предельным внимание вслушивалась в витиеватые речи, стараясь не упустить ни слова из сказанного.
- Вампир? 
Повторили губы молодой женщины, когда дивные глаза ее широко распахнулись от изумления, столь потрясающей, невероятной была эта новая информация:
- Нетронутая болезнью, не стареющая, неуязвимая, не умирающая….
Эти слова осознания, что Элоиза сейчас проговаривала вслух, будто стремясь еще больше проникнуться их смыслом, ввергали ее в недоумение. Разве бывает такое? Но, если она сейчас стоит перед живым доказательством того, что так оно и есть – какие могут быть сомнения. Граф фон Кролок не лгал. Обмирая от волнения, итальянка ожидала, что же пожелает от нее тот, кто теперь казался еще более пугающим и впечатляющим. Только бы оно было ей по силам! Нельзя, никак нельзя отступать, если уже все потеряно.

Знания? Древние знания, к которым проявляют так мало уважения! Немыслимо, просто в голове не укладывается. Ему нужны книги, публикация которых запрещена к чтению Римско-католической церковью, издания, бесспорно, входящие в список « Индекса запрещенных книг». Запретная литература, которая, вернее всего в упоминании графа, относится к оккультной тематике. О, это было еще хуже, пожалуй, чем просто творения неугодных  авторов. Одно хранение подобного грозило ужасающими последствиями, которые только могла предоставить Святая Инквизиция, оплот которой находился как раз в Риме и Венеции.
- Но вы ведь знаете, что это….невозможно. Еще в 1571 году в нашем городе была основана «Конгрегация списков и перечней», которая усиленно следит за тем, чтобы подобные знания не распространялись, после того, как Инквизиция их определит не достойными. Вам нужна не я, а сам Великий Инквизитор, который располагает доступом к подобным вещам…
Проклятье! Неужели она сдастся так просто, еще даже не попытавшись что либо предпринять? Нет, должен быть выход, какой то выход, если уж граф определил это ей по силам. Думай, Лози, думай!
- Постойте! Так…Предположим, я смогу каким то образом добыть эту литературу, зная, в каких кругах и где вертятся люди, имеющие к ней доступ. Пусть я и вела закрытый образ жизни, но не была слепой или глухой. Пусть смутно, но представления я имею об этом…
Решившись, Элоиза расправила плечи, медленно сделав несколько шагов в направлении графа:
- Я могу дать вам слово, что приложу все мыслимые и немыслимые усилия для того, чтобы дать вам искомое. Но взамен я…..
Нервно сглотнув ,она продолжила:
- Я не вправе требовать или выдвигать ультиматумы, осознавая с предельной ясностью, в каком положении нахожусь. Но…я прошу, именно Прошу вас о помощи. Только вам по силам помочь справедливости восстановится, став моим покровителем и наставником. Помочь наказать того, до которого мне самой никак не добраться. Взамен я сделаю все, что угодно!

Пояснения

* На Папском престоле Карло делла Торе Реццонико (с 6 июля 1758 года по 2 февраля 1769 года), известен как противник Эпохи Просвящения, пополняет список запрещенных книг.

*«Индекс запрещённых книг» (лат. Index Librorum Prohibitorum) — список публикаций, которые были запрещены к чтению Римско-католической церковью под угрозой отлучения. Некоторые издания списка содержали также указания Церкви по поводу чтения, продажи и цензуры книг. Официальной целью составления Индекса было ограждение веры и нравственности от посягательств и богословских ошибок.

*Проблема Римской Инквизиции – перечень запрещённых книг на территории Италии, 1559г. первый список, признаны еретическими не только произведения Лютера, но и Бокаччо, Аретино и большая часть существующей классической литературы (то есть книги против традиций и добропорядочности тоже признаны ересью). Практически это была вся литература того времени, и начинается процесс эспургации, очищения – попытка переписать произведения или исключить из них опасные фразы. Цензоры переписывают книги, меняя из смысл, и это намного страшнее запрещения книг. Перечень 1559г. запретил 700 книг, в XVII веке перечень уже достигнет 12 тысяч книг. Количество запрещённых книг известно, а сколько книг было не написано из-за боязни цензуры и инквизиции? В Риме в 1571г. основана  Конгрегация списков и перечней, занимающаяся запрещёнными книгами после того как Конгрегация Инквизиции определила эти книги как еретические.

Отредактировано Eloisa Borghese (31-05-2017 16:25:00)

+3

14

Правда была точно ящик Пандоры - пока не откроешь, не узнаешь истины. Что в нем запрятано? Страх, негодование, недоумение и недоверие? А может, сладостная дрожь, тайная мысль о вожделенной свободе, ставшая реальностью? Порой эти дороги, начинавшиеся у подножия глубочайшего потрясения, вели новоявленных вампиров неведомыми путями. Одних - через отчаяние и ужас, других - через предвкушение и право дать себе полную волю. Третьих - и вовсе сквозь отрицание и попытки изображать из себя человека, невзирая на очевидно изменившиеся потребности отжившего свое тела. Но каков бы ни был путь, извилистый и длинный, прямой и короткий, ясный и четкий или же едва заметный, теряющийся, он неизменно ведет лишь к одному. К дебрям тоскливого одиночества, к лабиринту мрачных пещер неизбывной тоски, у входа в который встречает заблудшие души граф фон Кролок.
"Невозможно" - слово на миг повисло в воздухе между двумя созданиями, существование которых само по себе было невозможным тоже. Граф лишь едва заметно улыбнулся, приподнял уголки губ и медленно прикрыл глаза, будто кивая. Элоиза была права - те знания, за которыми он охотился, в большинстве своем запретны. Но ей было неведомо, что значительную часть фолиантов, их содержащих, он уже успел увидеть или приобрести - хитростью, уловками, обманом. Убийством. Мрачный Жнец был его неизменным спутником, послушно забирая те жизни, которые Кролок по той или иной причине решал оборвать. Это было непросто, чаще всего - более чем непросто, однако если что у графа фон Кролока и было в избытке, так это время. Он умел выжидать, обладал огромным терпением и в меру изворотливым разумом, чтобы поставить себе на службу чужие пороки, будь то страх, жадность или любопытство. Те, кто охранял сакральные знания, безусловно, старались сделать свою работу наилучшим образом, однако они были всего лишь людьми - слабыми, немощными существами, чьим самым мощным оружием была вера. Мертвый бог все еще наделял силой свои символы, и Кролоку было непросто пробиться за них. И все же нередко его предприятия рано или поздно увенчивались успехом, пусть даже за некоторыми книгами он возвращался спустя десятилетия.
Он хотел было дать туманный намек, что с представителями инквизиции у таких, как они оба, весьма натянутые отношения, но девушка заговорила вновь, и Кролок так ничего и не произнес, позволяя ей высказаться. Как бы легко ни читал он чужие души, не все их закоулки были для него абсолютно ясны и прозрачны, особенно когда новообретенная жемчужина его коллекции, еще не свыкнувшись со своей новой сутью, сама жаждет рассказать ему что-то о его поисках.
Кролок кивнул уже более явно, в глазах его загорелся огонек интереса, оттеняя холодную голубизну льда. И приподнял бровь, услышав почти дерзкое "взамен". Так... значит, прелестная маркиза Боргезе уже оправилась от первого шока и осознала, что ей действительно нужно. Нечто такое, что было невозможно человеком, но возможно теперь, когда ничто больше не сковывает истинных порывов души, почерневшей из-за приобретенного проклятия. Прекрасно. Ему была необходима какая-то зацепка, чтобы обрести над ней настоящую власть. Что-то большее, нежели страх и принуждение, и, похоже, Элоиза сама давала орудие ему в руки. Нет, граф нисколько не гнушался использовать и столь низменные мотивы, однако считал их куда менее эффективными, чем приносящее удовлетворение благо. Пусть даже по сути все это тлен и прах.
Чуть приподняв подбородок, он сделал в воздухе короткое движение пальцами и замер, будто бы размышляя, а в действительности лишь наблюдая за Элоизой. Чем жарче она желает его помощи, тем крепче сама себя связывает узами, разорвать которые будет едва ли просто. Вдоволь натешившись, Кролок сделал к девушке шаг и вновь мягко коснулся ее волос кончиками пальцев.
- Прелестное дитя, ну конечно, вы можете на меня рассчитывать. Вы не одиноки.
Как отрадно, должно быть, потерявшему себя слышать такое!.. "Вы не одиноки" - сколь много сам Кролок отдал бы, чтоб услышать подобное в свое время. Острое ощущение непонимания, пронзающей насквозь покинутости всем и вся владело им несколько лет, прежде чем Герберт вернулся из Франции и уравновесил своей смертью его боль.
- Но не раньше, чем тьма вновь окутает этот город. - Чуть повернувшись, граф указал глазами на часы. - Солнце восходит. И до следующей ночи нам придется провести время здесь. Такова цена вечной жизни, еще одна ее цена. Вы ее уже оплатили, но не знали об этом. Теперь знаете. А книга... - он снова умолк, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь холодные каменные стены и толщу земли, скрывающуюся за ними, - мне прежде всего нужна та, которой владеет ваша семья. И уже потом все остальное, что вы сумеете раздобыть, дорогая маркиза. Боюсь, вы удивились бы, узнав, сколь многие из запретных и тщательно скрываемых фолиантов я видел, держал в руках, читал их копии за последние сто с лишним лет. Бесценные сокровища моей библиотеки... но, к несчастью, столь мало в них истины.
Кролок замолчал и на лицо его легла печать разочарования - ненадолго, будто мимолетно, в нем отразилась тщетность всех его поисков. Но все же надежда не была потеряна окончательно. Он ждал и жаждал, что рано или поздно найдет правду, отыщет корни своей сверхъестественной болезни и обретет знания, что сумеют оправдать нынешнюю картину мира. Мира, который рухнул в его глазах более полутора веков назад вместе с верой в божественное его начало и в то, что кому-то там, на небесах, есть дело до копошащихся на земле суетных душ.
Спустя несколько мгновений лицо его очистилось привычным спокойствием, и видимое разочарование рассеялось, как туман, когда Кролок, наконец, произнес название некоего трактата, который и рассчитывал получить из библиотечных кладезей семьи Боргезе.

+3

15

И граф фон Кролок не ошибся в своих расчётах, ведь каждое человеческое создание, как бы ни вожделело оно свободы, к какой бы независимости от чужих суждений не стремилось, что бы не утверждало и какой бы идеологии не придерживалось, в страшный для себя час, в час всепоглощающего отчаяния и утрат стремится обрести одно - понимание.  То понимание, что хотя бы на миг способно подарить утешение и успокоение, изгнать то чудовищное одиночество, что переполняет его до краев, словно кубок вином. 
И сейчас, недвижимо застыв перед древним созданием, что опровергало своим существованием все, что доселе можно было определить словом – «невозможно», которое было не вне привычных рамок, но возвышаясь над ними, едва заметно улыбнувшись самыми краешками губ и одним лишь движением пальцев, жестом спокойным и преисполненным небрежной уверенности отметая прочь ее робкие сомнения.  Для него все было Возможным и даже более.
В ожидании ответа на ее мольбу, ответа, что определит ее дальнейшую судьбу, Элоиза замерла на месте, крепко прижав дрожащие ладони к груди, тщетно пытаясь внимать ударам сердца, которое уже, увы, не билось. Когда же граф приблизился, и она, повинуясь какой - то шальной решимости и ловя каждое произнесенное им слово, взглянула в его бездонные голубые очи, то едва не шарахнулась в сторону, в противовес своим собственным клятвам. В глазах его царила Зима, не та, что являлась в Рим, нарядно украшая дома невесомыми хлопьями снега, но  другая, о которой ей лишь доводилось слышать – леденящая кровь стужа, пробирающая до костей и покрывающая землю коркой твердого льда, несущая погибель вместе с холодным ветром и пургой. Равнодушная. А под глыбами льда его глаз затаилось могущественное Нечто, древнее и опасное, что заставляло одновременно вздрагивать от отвращения, ибо оно воплощало в себе все, о чем благочестивому человеку и помыслить страшно, низменное и темное, противоестественное, но меж тем будившее внутри опасное желание сладко обмирая, поддаться ему, уступить и вкусить до остатка тьму этой Бездны.  Омерзительный порок и безукоризненная отрешенная добродетель. Белее белого. Чернее черного.
Наверное, все это нашло отражение в лице Элоизы, когда она, лишь услыхав обещание Кролока ей помочь, уже готова была сделать шаг на встречу, упав на грудь своего благодетеля в совершенно детском порыве благодарности за проявленное участие, но, вместо этого дрожь сотрясла ее хрупкое тело, а рука, что нерешительно, превозмогая робость плавно поднялась, тут же безвольно опала вдоль тела. На подкашивающихся ногах, сейчас едва не путаясь в складках своей пышной юбки, вместо этого она едва не попятилась, сделав несколько маленьких шагов назад. Но нет, молодая женщина вовремя остановилась, застигнутая лавиной противоречивых чувств. Она не была уверена в верности своих суждений, но явственно осознавала одно – кем бы ни был таинственный граф, он ей поможет. Он дал согласие в этом и она не вправе теперь идти на попятную.  Ее собственный хрупкий мир лежал в руинах, она была мертва, но боль, щемящая тупая все не кончалась, произрастая из самого этого холодного не бьющегося сердца. Меж ней и графом теперь существовала мистическая общность, но желала ли она на самом деле стать такой, как он? Был ли у нее выбор избежать уготованной чаши, ведь тот, кем бы он ни был, оставался единственным, кто был способен помочь свершиться справедливости и понять. Ведь правда?
- Эта боль….я хочу знать, когда-нибудь утихнет?
Старательно отводя глаза и решительно сжав бескровные губы, вопросила она, сама не ведая, зачем, но могла бы поклясться – Он знает ответ, ведь тот, кто мог позволить себе отмахнутся от инквизиторов, явно не испытывая перед ними страха, раздобыть ценнейшие запрещенные книги и в дерзновении своем их изучить, был таким же, как она сама. Но была ли она такой же? Пожалуй, ответа на этот страшный вопрос сейчас знать не хотелось. Теперь она знала, что солнце, восходящее вместе с бегом часов, таит в себе неведомую угрозу, знала, что отец ее совершил, ослепленный своим тщеславием, величайшую глупость, обзаведясь проклятой книгой, стоившей жизни его дочери.  Но лишь услыхав название ее – « Трактат о тварях кровососущих», Элоиза ощутила, как земля уходить из-под ног. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, о каких монстрах идет речь и какое отношение имеет граф к ним. Но неужто и она сама?  Чудовищная догадка заставила ее нервно запустить дрожащие пальцы в замысловато уложенные темные волосы и прикрыть глаза, силясь обрести хотя бы подобие самообладания. Да, она желала смерти негодяя, весьма справедливой, желала стать сильной настолько, чтобы превозмочь собственный страх и боль, но стать убийцей невинных? Ни в чем не повинных людей, отведав их крови? Это было слишком.
Благо, с течением минут ее тело все более становилось слабым и бесконтрольным, какое то подобие сна накатывало, заставляя сейчас неловко привалиться плечом к стене, стремясь обрести опору. Мысли, их противоборство таяли под властью этого странного состояния, не было ни каких сил за них цепляться, раздумывая о происходящем. Пожалуй, это и было сейчас благословением!

Отредактировано Eloisa Borghese (27-06-2017 10:31:14)

+1

16

Ну вот, пожалуй, и все. Элоиза Боргезе была в его власти — и сейчас Кролок особенно ясно осознавал это, заполучив ее обещания, ее благодарность и ее признательность за то, что его злодеяние не окажется напрасным. Ей так много еще предстоит познать, столь со многим смириться, но начало положено. Удача сопутствовала графу этой ночью, и не стоило искушать слепую судьбу, продлевая ее искусственно. Но как отрадно было видеть великолепную Боргезе, сломленную и покорную, готовую почти на все, лишь бы граф фон Кролок выполнил то малое, для чего ему и вовсе не потребуется никаких усилий. Прелестная нимфа, как приятно играть на ее замешательстве, на ее растерянности, как просто было протянуть руку помощи, как легко попросить в качестве вознаграждения то, ради чего он и низверг ее в пучину порока. Славный ум, чисто женская проницательность, что она демонстрировала прежде, утихли и будто бы запрятались перед лицом неизбежного ужаса, перед гранью, которую доселе в ее сознании пересечь было невозможно. А теперь — Элоиза стояла за ней и растерянно оглядывалась назад, не в силах понять, что она есть и почему с ней это сотворили.
А ему все труднее становилось получать от этого эфемерное, неправильное удовольствие. Все приедается, все становится обыденным. Даже смерть... если шагаешь с ней рука об руку.
— Вы научитесь не замечать эту боль.
Голос Кролока прошелестел почти неслышно, и человек наверняка не сумел бы разобрать ни слова. Однако для острого слуха новорожденного вампира фраза была четкой и ясной, пусть и очень тихой. И это еще больше роднило их друг с другом, будто бы граф каждой фразой, каждым жестом стремился только подчеркнуть свою общность с Элоизой, что было верно лишь отчасти — их ныне единая природа сама находила пути, чтобы обозначить точки соприкосновения. Закрытым от целого мира стенами подвала, им было нечего скрывать друг от друга, пока те, кто оставался за пересеченной ими гранью, начинали свой новый день.
— И однажды настолько привыкните к ней, что она станет частью вас. Это не страшно. Это всего лишь... другая жизнь.
Последнее слово граф произнес с такой тонкой иронией, что оно словно завибрировало, замерло в воздухе, дрожа, как натянутая струна, и опрокинулось вниз, к ногам, отверженное и ненужное. Нет в их существовании ничего по-настоящему живого, лишь кровь, без которой им нельзя. Лишь только чужая кровь, которую они должны глотать, насыщаясь. И Элоиза наверняка все поняла, хотя открыть это для себя по-настоящему и признать невыносимую правду ей придется только спустя дюжину с лишним часов.
— День вступает в свои права. — Кролок двинулся к девушке медленными плавными шагами. — Это не наше время, мой ангел. Когда огненный небесный шар, света которого нам никогда больше не увидеть, исчезнет с небосклона, мы вновь восстанем в подлунном мире и будем творить то, что захотим. Но днем... днем мы должны быть мертвы, ведь это — наша истинная суть. Вы привыкнете к этому тоже. У вас впереди вся вечность, чтобы смириться и обратить в победу смерть.
Он протянул к девушке руку, готовясь принять на себя вес ее тела, и мягко взял ее под локоть — словно кавалер, жаждущий оказать услугу даме. А затем аккуратно направил к гробам, все так же стоявшим посреди подвала. Один предназначался для Элоизы, и в нем она проснулась, еще ничего не знавшая, не готовая к себе-другой, но и не имеющая возможности убежать, спастись. Другой был для него самого - массивный, длинный, обитый бархатом снаружи и выстеленный атласом внутри.
Солнце над их головами невидимо набирало силу, выжигало темноту небес до нежно-голубого и ярко-синего, беспощадно лило жаркие лучи на едва остывший за ночь Рим. Но детям ночи, обуреваемым кровавой жаждой, не было дороги в свет. Их путь вел в темноту через атрибуты мертвых, манившие своим вечным, недвижимым покоем.

+3

17

Удивительно, но даже сквозь тяжелую завесу охватывающего все тело призрачного забвения, пелену тяжелого сна, что накатывала на нее вместе со странным оцепенением, Элоиза слышала каждое слово, различая малейшие полутона голоса графа, но говорить была не в силах. Как не в силах была и противиться, хотя не только не имела желания возвращаться в эту дьявольскую коробку, омерзительное свидетельство смерти, но даже видеть ее не желала бы, предпочтя ей более пыльный холод грубого пола подвала. Но теперь ее собственные желания не имели никакого значения, оставалась лишь цель, ради достижения которой она готова пойти на все. То, чему должно произойти уже давно, наконец-то осуществиться! Мойры, в чьих крючковатых пальцах прядется нить судьбы негодяя, отнявшего у нее все самое дорогое, уже заждались. 
А посему Элоиза уверенно, насколько это позволяли слабеющие ноги, шагнула к фон Кролоку, с благодарностью принимая его руку, чтобы опереться и таки достичь того ужасающего места, где ей предстояло дождаться часа, когда подлунный мир снова вступит в свои права, как выразился граф. Все мысли окончательно оставили ее, тело становилось совершенно безвольным и нечувствительным, она едва осознавала, что уже вновь лежит на твердой поверхности дна деревянного гроба, будто большая фарфоровая кукла в торжественном облачении, упакованная в деревянный ящичек, одна из тех, что имелись у нее в раннем детстве. Мир вновь сокрыла всепоглощающая безмолвная мгла, стоило отяжелевшим векам сомкнуться.
Но ежели в прошлый раз все поглотило равнодушное Небытие, в котором она стремительно неслась бесчувственной песчинкой, то этот сон был иным. Хладный мрак вспыхивал безумной круговертью образов, обрывками слов и воспоминаний, устремлений и подспудных желаний, которые, словно голодные взбесившиеся гончие скалились из всех углов, подстерегая в этом мрачном храме кромешной Тьмы, но более не в силах были ее напугать. Не она, не та Элоиза, которую знали и помнили, сейчас взирала сквозь расступающуюся, словно предрассветный туман, темноту, на единственно яркую, светлую точку, превращающуюся на глазах в необъятное полотно: горделивый черный орел воссиял на безупречном великолепии золота, широко раскинув мощные сильные крылья, а под ним разливалась бесконечная лазурь,  ревностно хранимая величественным драконом.  Она видела это множества раз, узнавание было мгновенным – родовой княжеский герб Боргезе – Альдобрандини, ее семьи. Золото есть величие и могущество, справедливость и верность, милосердие и чистота. Орел знаменовал власть и прозорливость, лазурь возвещала о чести и целомудренности, а дракон воплощал мудрость и отвагу. Но сейчас, в этот момент, геральдические изображения более не были просто мастерски выполненной росписью на дорогой ткани, они обретали форму и жизнь. Взгляд безмятежного доселе орла хищно забирался под кожу, огромные черные крылья оглушительно хлопнули, отдаваясь эхом в пустоте, вторя неведомо откуда взявшемуся голосу, звучавшему на все лады, произносящему без конца лишь два слова – «другая жизнь, другая жизнь!»  И безупречно черные крылья воинственной птицы вмиг обагрились алым, словно кто-то полоснул острым кинжалом беззащитную жертвенную плоть подле. Вязкие густые капли, стекая по оперению, заливали доселе девственную чистоту золотого фона, марая и меж тем, путем этого же и очищая преображением пурпура: орел постигал Вечность, превращая в победу Смерть! Но глядя на это кощунство Элоиза впервые не пожелала отвратить свой взор в приливе ужаса и отвращения, ибо ошеломляющая Правильность происходящего пригвоздила ее к месту. Грешники и святые, кардиналы и главы католического мира, торговцы и монахини, все те, чья кровь когда-то текла в ее жилах, безмолвно внимали величественному торжеству происходящего, не смея опускать глаз…
Слабеющие веки дрогнули раз, другой, пока молодая женщина неслась сквозь безумный вихрь символов и образов обратно, в действительность, туда, где ее уже ждало новое существование. Элоиза не ведала, сколько минуло времени, поскольку в подвале завсегда царил полумрак, а сейчас не было и того, свечи давно погасли. Приподнявшись на локтях и сбросив с себя последние оковы мистического сна, она обвела взором пространство, к своему слабому удивлению различая даже во мраке малейшие детали обстановки. Благо, головокружение и слабость миновали, а безвольное доселе тело слова стало послушным и гибким. Но меж тем внутри поселилось щемящее, тревожное ощущение, что пока лишь притаилось на самом дне ее существа, отдаваясь во всех членах леденящим холодом. Видимо, последствия нервного напряжения и голод. Да именно голод и эта треклятая жажда, создающая в горле ком, а во рту неприятную сухость. Именно из-за нее она сейчас так нервно оглядывалась по сторонам в поисках кувшина или графина с водой, которые непременно должны быть здесь, но так ничего и не обнаружила. Проклятье, будь оно все не ладно, а где же, собственно, сам граф фон Кролок? Облизнув пересохшие губы и таки осознав, наконец, что сосредоточившись на своих незначительных неудобствах, она упустила главное, Элоиза медленно поднялась, справедливо решив, что жажда может и подождать ( черта с два, на самом деле!), а своего благодетеля отыскать – это необходимость первейшая.  Но то, что открылось ее взору, когда она рассеянно обернулась чуть правее собственного импровизированного ложа, заставило молодую женщину оцепенеть. Доселе ей доводилось видеть фон Кролока восседающим в кресле, стоящим и возвышающимся гранитной скалой над ней, совсем другое – лежащим неподвижно в гробу! И, надо признаться, сие зрелище потрясало и завораживало одновременно. Стараясь ступать осторожно и бесшумно, Элоиза медленно приблизилась, не ведая, что стоит предпринять. Наверное, ему полагалось оставаться в таком состоянии дольше нее, но спал ли он на самом деле? Или же просто….был мертв, окончательно и бесповоротно. Эта, на первый взгляд, совершенно абсурдная мысль почему- то лишь крепла, стоило бросить еще один робкий взгляд в сторону гроба: мужчина в нем совершенно не выглядел спящим. Успокаивая себя тем, что на самом деле, она вообще не видела спящим еще ни одного мужчину, ибо ни разу не просыпалась с ними в одном помещении, да и вообще не просыпалась, Элоиза решилась сдержанно кашлянуть, деликатно пытаясь привлечь внимание. Когда и это не возымело никакого эффекта, паника лишь усилилась. На ум совершенно неожиданно приходили обрывки вчерашнего разговора: об избранности, оккультной книге и постижении неведомых мрачных тайн. Что если допустить ( о, небеса!), что его сиятельство искал кого-то, дабы передать свой дар, некую «избранность», а после того, как выполнил свою миссию с честью решил окончательно уйти в мир иной, поэтому и лежит так спокойно, а то, что не оставил никакого письменного послания объясняет книга, на которую он указал намедни. При одной этой мысли Элоиза жалобно застонав, поднесла ко рту пальцы, нервно закусив их, как в детстве, когда считала возложенную на нее задачу совершенно невыполнимой. Нет, он просто не мог поступить столь опрометчиво, он сам все видел и просто не мог…
Мысленно повторяя это умозаключение, молодая женщина отважилась опуститься на колени подле гроба, взирая на мужчину со смесью замешательства, смущения и ужаса. Но не перед ним, перед открывающейся перспективой: она была закрыта в подвале, без еды и воды, с мертвым вельможей, без какой либо надежды выйти отсюда, ибо ключа у нее не было. Злополучный ключ, скорее всего, находился при графе, в одном из карманов его камзола, но будь она проклята, если позволит себе опуститься до того, чтобы подобно карманнику, попытаться его достать. С горестным вздохом она осознала, что скорее умрет снова, чем поступится остатками собственного достоинства, а посему оставалось лишь, уткнув лицо в ладони, дожидаться своего часа. Но перед этим следовало окончательно убедиться, что граф все-таки мертв, ибо надежда еще теплилась, но как это проделать? Дыхания у них не наблюдалось, сердцебиение прослушать тоже было бесполезно. Решение было простым и немыслимым для нее одновременно: отважится самой дотронуться до него! Собрав все свое самообладание, Элоиза неловко стянула перчатки, закусив концы ткани зубами, ибо сейчас было не до церемоний разоблачения. Отложив их в сторону и убеждая себя, что начало положено, итальянка набрала в грудь побольше воздуха, крепко зажмурила глаза, и решительно уронила дрожащую ладонь поверх скрещенных хладных рук мертвеца. И чуть не взвизгнула, когда рука ее довольно неуклюже, вместо того чтобы коснуться графа, бесцеремонно плюхнулась поверх его рук, нервно схватив при этом за пальцы, а ведь она собиралась только проверить, как-то убедиться в его живости...

Отредактировано Eloisa Borghese (12-07-2017 21:53:25)

+1

18

Гробы приняли их и укрыли от дня, тела и света. Мрачные колыбели безвременья, они терпеливо дожидались своего часа, пока дети ночи решали какие-то бессмысленные суетные дела. К чему? Ведь все исчезнет, обратится в тлен и прах. Не лучше ли отринуть земное беспокойство и обратиться к вечности, позволить разуму нестись в несуществующем эфемерном пространстве безграничного сна, пока тело, нетронутое тлением, покоится на единственно достойном его ложе.
Пожалуй, из всех перемен, затронувших его жизнь после обращения и смерти, граф фон Кролок легче всего смирился именно с необходимостью спать в гробу. Это виделось таким логичным — мертвец с небьющимся сердцем, не испытывающий потребности ни в пище, ни в отдыхе, ни во всех прочих мелочах, необходимых хлипким смертным, должен влачить вечность под плотно закрытой крышкой... и лучше бы, чтоб на эту крышку давило метра полтора-два слежавшейся плотной земли. Кролок свято повиновался тем немногим правилам, что накладывала на него послежизнь, и от своей свиты хотел того же. Священные ритуалы и обряды, прежде приносимые во славу Господа, ныне обернулись кощунственными, однако не утратили своей ценности для ищущей души, которой просто необходимо было чем-то заполнять пустую, выстуженную вечность.
Граф нечасто видел сны. Вернее, с каждым отлетевшим в прошлое десятилетием это случалось все реже, и его привычной дневной спутницей становилась темнота. Она вливалась в его мертвые сновидения словно из бесконечного неба над ними, которое там, в далекой вышине над синью и облаками, оставалось безбрежно черным. И хотя Кролок родился в ту пору, когда мало кто об этом мог помыслить, впоследствии ему казалось, что он знал это всегда.
Он впал в забытье позднее Элоизы, а проснулся раньше, почти физически ощущая, как солнце вновь клонится к горизонту, и между этими двумя моментами был только мрак. Ни эмоциональные надежды будущего, ни треволнения ушедшей ночи не разбавляли его пустой сон, лишенный всяких образов и картин. Мысли его текли медленно и спокойно — словно цель, к коей он стремился, была уже достигнута... или вовсе потеряла всякую привлекательность. Еще не заполучив в руки книгу, ради которой Элоиза лишилась жизни и вступила в вечную тьму, он уже размышлял, как ему быть дальше. Задержаться в этом городе ради тех сокровищ, что, быть может, сумеет раздобыть юная маркиза? Или оставить всякую надежду, а вместе с ней и щедрый к смертным Рим? О, мертвый бог, сколько нелепой ереси прочитал он в талмудах, хранящихся и оберегаемых с таким тщанием, будто они и впрямь содержали бесценные крупицы истины! Каких только предположений не строили ученые умы, не знавшие ничего доподлинно, но жаждавшие обосновать существование вампиров. Граф утомился безрезультатностью своих поисков, но не бросал их, еще храня надежду. Сумеет ли прелестная Боргезе дать ему больше, чем уже смог найти он сам?
Кролок слышал, как она поднялась из гроба, но сам не шевельнулся, все так же лежа, будто мертвый, и неспешно размышляя о предстоящих ночах. Прежде он хватался за любую ниточку, какой бы тонкой и призрачной она ни казалась. Теперь... отчего-то, еще не обретя древний трактат, весть о котором и привела его к семье маркизы, уже ощущал его тщетность. Но полно. Быть может, все будет иначе... Будет ли? Еще человеком Кролок не слишком верил в лучшее, предпочитая на него лишь надеяться и полагаться на Господа, но готовиться при этом к плохому. Спустя много десятилетий он и вовсе утерял эту пагубную привычку.
Ни деликатный кашель Элоизы, ни ее жалобный тихий стон не оказали на графа должного эффекта — он попросту не прореагировал, заплутав в тленных размышлениях и не посчитав необходимым избавить молодую женщину от столь явных переживаний. И только когда она коснулась его руки, резко распахнул глаза. На мертвом лице не дрогнул больше ни один мускул, оно все так же было бледно и спокойно, но глаза полыхали холодным, колючим огнем, взятом словно из тайных залов преисподней, где жар огня сменялся леденящими иглами. Живые пугающие глаза на лице покойника. Сама бездна смотрела на Элоизу из льдистой глубины этих глаз.
Это длилось несколько мгновений, а затем Кролок будто бы с усилием сморгнул, развеивая иллюзию, и поднялся из гроба — неспешно и плавно, с той грацией, что отличает крупных людей, хорошо ощущающих пространство вокруг себя.
— Ваш первый мертвый сон, Элоиза... Чем он одарил вас? Порадовал, разочаровал или напугал?
В голосе Кролока мелькнул интерес, которого, впрочем, он в действительности не испытывал. И, кажется, он впервые назвал ее открыто и свободно по имени, минуя туманную витиеватую вежливость и титул.
— Скоро сутки, как ваше сердце не бьется. Вы уже чувствуете ее? Она сильна?..
На миг он улыбнулся, в его глазах мелькнула та же бездна, что и чуть раньше — и в ее холодной синеве Элоиза могла прочесть ответ, если не догадалась сама, о чем он ведет речь. Жажда. Всепоглощающая и неутолимая.

+3

19

Пожалуй, Элоиза и сама навряд ли подозревала, что может двигаться столь быстро, будто за ней мчались все демоны Преисподней, что голос ее, благозвучный и тихий может сорваться на столь омерзительный, просто неприлично громкий визг, ибо когда внезапно оживший граф открыл глаза, совершенно мертвые глаза, и бросил более, чем выразительный взгляд, от ее хваленого самообладания ничего не осталось, а вместо надлежащего вежливого приветствия она от неожиданности и ужаса шарахнулась в сторону, совершенно незаметно для себя оказавшись в углу, прижатой спиной к стене и державшей в руках подсвечник, который, неведомо, почему схватила по дороге. Наверное, Франческа, увидев сию картину, назвала ее бы полным фиаско, ибо ни одному на свете мужчине не понравится подобная реакция на его персону, да еще и после вынужденного пробуждения. Мало того, что она, оказывается, помешала графу насладиться спокойно остатком сновидений, так еще и орет, словно не мужчина перед ней, но сам Дьявол, ехидно помахивающий вилами и пришедший по ее душу. С отчаянием прижимая к груди бесполезный кусок металла, служивший ей опорой, Элоиза со всей предельной ясностью осознала, что теперь уж все окончательно пропало. Сейчас граф точно задаст ей трепку, и еще очень повезет, если не выставит на улицу, дабы не раздражала его своим неподобающим поведением и весьма далеким от совершенства видом, вернув отцу, который закончит то, что фон Кролок начнет, будь она хоть сто раз мертвой.
Но пока итальянка мысленно перебирала в памяти всевозможные варианты событий, его сиятельство со всевозможным величавым достоинством поднялся с гроба. К ее величайшему изумлению он не только не стал на нее орать, но, по-видимому, к немедленной расправе приступить вовсе не спешил, чем изумил еще больше. Пожалуй, это и стало причиной того, что Элоиза осторожно вернула подсвечник на место, медленно выпрямилась и чинно сложила опущенные вдоль тела руки, как стояла завсегда, слушая утреннюю мессу и демонстрируя всевозможное покаяние, ибо взор она устремила в пол:
- Сожалею, что невольно расстроила вас, помешав вашему отдыху. Я просто хотела увериться, что вы…
Медленно, стараясь, чтобы голос ее не дрогнул предательски, почитала нужным произнести Элоиза, все еще не будучи совершенно уверенной, что буря миновала так запросто. В конечном итоге, подумалось ей, она лишилась уже всего, кроме этого странного подобия жизни и цели, что единственно ее в этом подобии удерживала. Какая разница, умрет она окончательно сейчас или после того, как восторжествует справедливость? Ведь только дело будет сделано, она со всей тщательностью изберет путь, что приведет ее к окончательному избавлению.
Внезапно фон Кролок заговорил, задав совершенно неожиданный вопрос, чем поверг Элоизу в смятение. Обычно в таких случаях полагалось отвечать нечто лаконично вежливое и кроткое, всячески заверяя, что спалось ей прекрасно, да и вообще, это не стоит никакого внимания. Но сейчас, впервые дав волю настоящим, лишенным самообладания и притворства чувствам, это показалось ей на редкость не правильным.  А посему она деликатно кашлянув и прочистив горло, как можно сдержанней и спокойней ответила:
- Все зависит от того, синьор, что именно вы желали бы услышать и что бы предпочли больше: соблюдение приличий, что есть притворство, или правду. Если первое, то, благодарю, мой сон был крепок и безмятежен, я почивала прекрасно…
Осторожный взгляд искоса на мужчину, прежде чем она отважилась продолжить:
- А если второе, то…я не властна над снами и сумбурными видениями, но они более меня не пугают. И все же это состояние, что вы именуете сном, походит на оцепенение, на пустоту, что воцаряется в этот момент в тебе самом.
Последующие речи графа заставили Элоизу внимательно, все же не без настороженности, взглянуть в его сторону и нервно сглотнуть, осознавая, что тот же смертельный холод, воцарившийся во взгляде фон Кролока, ощущает и она сама: в кончиках неприятно холодеющих пальцев рук, в груди, в стиснутом ужасно горле. Он, как заноза, все более терзает, постепенно усиливаясь по мере того, как все собственные ее чувства устремляются то и дело туда, наверх, где буйствует жизнь. Она чувствует и знает, там есть нечто такое, что ей просто необходимо взять себе. Достать любой ценой. Что угодно, лишь бы эта медленная пытка прекратилась.
- Да. Я чувствую нечто…странное. Оно столь же отвратительно, как и могущественно, и будто лишает разума. Мне кажется, что сейчас я просто не смогу сдержаться, брошусь к двери, и стану с силой скрести ее ногтями…
Удивительно, как просто говорить откровенно и прямо, когда ты более себе не принадлежишь.

Отредактировано Eloisa Borghese (24-07-2017 16:05:47)

+1

20

Чего-то подобного Кролок, пожалуй, и ожидал — иначе не стал бы пугать Элоизу внезапно распахнутыми глазами, а отреагировал бы раньше, на ее осторожные шаги и покашливание. Но страх ее был так сладок, так очаровательно завораживал, что граф не отказал себе в удовольствии. И, неспешно поднимаясь из гроба, он пил этот страх из воздуха, наслаждаясь визгом как музыкой. Истинный, неприкрытый ужас вынуждал сбрасывать все наносное — гордость, воспитание, желание казаться кем-то иным... Так славно. Шелуха смертного ужаса спадала с новообращенных вампиров не всегда сразу, и иногда Кролок любил пользоваться этим, безжалостно раз за разом напоминая им: все, что связано со смертью, и есть теперь их истинная суть. И отрицать это так же бессмысленно, как... как бояться оживших мертвецов. В мире подлунных страстей все иначе. Ночь — друг, а день — враг и смерть окончательная. Люди — пища, и люди — убийцы (те немногие, что найдут силы и смелость сопротивляться). И дева, что через час-другой с наслаждением вцепится в чью-нибудь теплую незащищенную шею, не должна бояться распахнувшего глаза покойника. Но пока она боится, граф фон Кролок смакует ее некуртуазный визг, суматошные движения и явную панику. Развлечение куда забавнее и изысканнее, чем шумные и многолюдные итальянские карнавалы. Как раз для гурмана с редким, извращенным вкусом.
— Что я не умер? — Он насмешливо искривил губы, явно подчеркнув голосом последнее слово. — Сожалею, но это случилось почти два века назад. Что не мешает мне каждую ночь подниматься из гроба по зову луны... и не будет мешать и вам. Задолго до того года, когда ваша человеческая жизнь неминуемо подошла бы к своему завершению, вы окончательно избавитесь от иллюзии мирских страхов и забот.
Прелестное дитя. Сколь много потерял род людской, когда Кролок увел Элоизу в царство ночи. Но как долго она могла бы блистать среди них? Еще лет десять-пятнадцать, если повезет и признаки увядания проявятся позже обычного? А потом едва распустившийся свежий бутон превратится в выцветающую розу с трачеными сухостью лепестками, по-старушечьи мягкими и вялыми. И после не останется ничего, кроме воспоминаний, да и те развеются как дым. Где-то, быть может, сохранятся редкие бумаги и портрет, свидетельствующие, что в далеком прошлом существовала некая маркиза Боргезе, способная бросить вызов Афродите пленительностью черт. Да прах ее давно обратился в пыль, тело истлело, и некоему любителю старины и приключений, скрывающему в глубине души тягу к мрачному романтизму, никогда не найти ее невесомых следов...
Кролок выслушал ее откровения о снах, не перебивая, и бросил лишь в самом конце:
— Второе. Оно куда более занимательно.
В бесконечном, бескрайнем безвременьи так много значат маленькие радости... Лишь ими граф ненадолго разгонял владевшую им тоску, что с каждым канувшим в прошлое десятилетием становилась все мрачнее, все тяжелее и пронзительнее, усугубляемая жаждой — этим бессменным и постоянным атрибутом вечной жизни. Он медленно и чуть задумчиво кивнул, словно показывая Элоизе, что разделяет ее ощущения полностью.
— Это так. Оно будет жить внутри вас... вечно. Но вместе с ним будете жить и вы. Если только найти в себе столько иронии, чтобы назвать наши ночные бдения жизнью... Но нет, мой мрачный ангел, не стоит испытывать себя на прочность. Солнце уступило место луне, и под ней мы вправе брать себе то, что нам необходимо.
Граф неспешно и величественно прошелся по подвалу, едва не задев головой прогнувшуюся балку на потолке, а затем взял в руки маску на длинной ручке — ту самую, в виде серебристо-синей луны, с которой был минувшей ночью на балу, закончившимся для Элоизы столь трагично. Смысла менять костюм и искать другое маскарадное приспособление он не видел — к чему пускать пыль в глаза обеду? Впрочем... захоти Элоиза вернуться домой и сменить наряд, он не стал бы чинить ей препятствий. Только напомнил бы об одной вещи, речь о которой велась на рассвете этого дня.
— Я держу слово, маркиза, вы можете располагать мной в эту ночь по своему разумению. Но надеюсь, что и вы держите свое.
Граф поднял маску к лицу и глянул на Элоизу сквозь прорези для глаз — холодно, спокойно и будто бы опровергая сам себя, потому что взгляд этот не подходил к слову "надеюсь". Скорее — "жду".
— Город в вашей власти. Только... один маленький совет: держите себя в руках, — еле слышно закончил он, распахивая дверь, ведущую из подвала.

+2

21

Избавиться от ложных иллюзий мирских страхов и забот? Кажется, именно так только что выразился граф, нарочито насмешливо изогнув свои твердые, словно высеченные умелым ваятелем из камня, четко очерченные уста. Но разве этого избавления она жаждала столь безумно? Разве к тому стремилась? О, нет. Она жаждала более всего на свете одного: узреть, как поганая кровь мерзавца, разрушившего ее жизнь, обагрит землю, на которой более не в силах будет произрасти ни единому растению. Жаждала узреть своими глазами страх, боль и мучения того, кто попросту не достоин той малости, что принято называть Жизнью. Но что за дьявольские, совершенно не свойственные ей мысли появляются в воспаленном разуме, вместе с тем отвратительным холодом, что преступно терзает каждую малейшую клеточку ее тела?
И пока его сиятельство продолжал говорить, шагая по комнате, словно рассуждал вслух, а не обращался именно к ней, сама Боргезе, не в силах более стоять недвижимо, с какой-то болезненной горячностью прижалась к каменной стене в противоположном конце комнаты. Ее бил нескончаемый озноб, что выражалось в мелко-мелко подрагивающих, открытых изысканным облачением, хрупких плечах, одна раскрытая ладонь упиралась о камень, будто ища в нем опору, другая же рука, в слабой попытке прийти в себя, потирала висок. Молодая женщина тщетно старалась вдохнуть спасительного воздуха, который явно не в силах был ей сейчас помочь. Тонкие крылья носа трепетали, стремясь отыскать, обонять тот единственный запах, что вел ее сейчас, нещадно гнал наверх, туда, в самую гущу людской толпы. Запах человеческой плоти, под которой разливались нескончаемые реки блаженства! Одна лишь мысль, непрошенная, будто не принадлежащая всецело Элоизе, странным образом вызывала на доселе плотно сжатых алых губах неожиданно сладострастную улыбку. Пожалуй, подобного выражения никогда прежде не удостаивались эти ангельские, преисполненные неискушенной робости черты:
- Единственное, чего я желаю, это голову приспешника Тровато! Я хочу зреть его боль, каждую минуту наслаждаясь ее новым оттенком!
Неожиданно, сквозь плотно стиснутые белые зубки, почти прошипела Элоиза, которая, судя по всему, продолжала бороться с собой, не позволяя кровожадному зверю окончательно возобладать над разумом:
- Я хочу знать все слабости, страхи и пороки сильного пола, ибо только так смогу расквитаться с ними! Более мне ничего не нужно, ибо мир сегодня умер! Да-да, этот треклятый, равнодушный мир сгинул для меня!
Неужели это ей принадлежит этот голос, глубокий, с лихорадочной хрипотцой? Неужели это она сама произносит столь неподобающие речи? Какая -то часть Элоизы содрогалась от ужаса и омерзения своих чудовищных порывов, другая же – ликовала, и торжество это было бы вдвойне сладостней, и оно вырывалось из глотки заливистым, истерическим смехом. Откинув назад голову, Элоиза смеялась, демонстрируя жемчужные зубки с заострившимися клыками, сползая по стене и расцарапывая нещадно более не способные кровоточить ладони:
- Как это забавно, не находите? Мир умер, а я – живое. Почти живое тому свидетельство! О, не беспокойтесь!
Покачиваясь, словно перебрав лишнего, Элоиза сумела подняться на подкашивающихся ногах. Удивительно, но действовала она с поистине маниакальной точностью: приблизившись к гробу, подхватила маску, вновь скрыв ею лицо:
- Я помню о своих клятвах и буду вести себя хо-ро-шо! Разве когда-либо Боргезе могли бы иначе, вести себя дурно? Нет, ибо мы - образец респектабельной добропорядочности!
Глумливая улыбка нашла отражение и в неожиданно потемневших, влажно поблескивающих теперь глазах.

Отредактировано Eloisa Borghese (27-08-2017 11:22:14)

+2

22

В минуты, когда сквозь светлый и нежный человеческий образ впервые по-настоящему прорывалась навеки изменившаяся темная и порочная суть, когда она искажала внешнюю оболочку почти до неузнаваемости, когда застарелые обиды брали верх, получая свободу, граф фон Кролок ощущал себя Пандорой, открывшей свой несчастливый ящик. Подобно ей, он обладал темным даром, и именно с его помощью выпускал в подлунное темное царство существ, несущих бедствия и несчастья. Они были его кровавыми херувимами, его ангелами смерти, и власть с приятной горечью разливалась по его мертвым венам, даря ощущение всемогущества. Быть может, его поиски напрасны, и следует удовлетвориться этим? Он бог в своем замке, сменивший бога истинного, давно позабывшего про созданный им мир. Не здесь ли кроются все ответы?..
- У вас впереди вечность, чтобы познать это сполна, - тихо добавил Кролок, и губы его мягко сомкнулись, едва прикрывая два острия белых клыков. Темная Элоиза будила в нем желание, которое уже едва ли найдет удовлетворение в полной мере - можно лишь дразнить, дразнить его раз за разом, пока не наступит пресыщение, пока взор графа окончательно не потухнет в ожидании нового развлечения на пути к недостижимой бесконечности. - Этот мир у ваших ног... до первых лучей солнца. Идемте.
Ход из подвала вел в аккуратный небольшой дом - ничем особенно не примечательный, один из многих. Убранство его было не столь богатым, как полагалось бы по статусу фон Кролоку и Боргезе, однако сам граф едва ли взглянул на изящные статуэтки и подсвечники, на ряд стульев, огибающих обеденный стол, на мягкую софу с расшитыми мягкими подушками... и на зеркало, отражавшее все это скромное великолепие. Света яркой тяжелой луны едва хватало, чтобы его поблескивающая поверхность могла впитать в себя очертания предметов.
Граф провел Элоизу к выходу, возле которого стояла небольшая карета; на козлах сидел хмурый человек, без всякого любопытства глядящий прямо перед собой на гладкий, слегка лоснящийся лошадиный круп. За то время, которое пришлось провести в путешествиях, Кролок давно научился находить людей, умеющих слепнуть, глохнуть и неметь за звонкие монеты - вот и сейчас чутье его не подвело. Карета была в их полном распоряжении, а ее хозяин (кстати, и впрямь безъязыкий) был готов везти графа и его спутницу хоть к черту на рога, если за это хорошо заплатят, и оставаться безучастным, что бы ни происходило.
К слову, именно он и привез прошлой ночью разодетого господина и его мертвую (или мертвецки пьяную?) спутницу к дому и получил распоряжение ждать до первых лучей солнца, а затем явиться полсуток спустя после заката.
- Наш кучер немолод и неказист. - Карета двинулась вперед, мерно покачиваясь, а голос Кролока тек тихо, едва слышно из полутьмы, в которую он откинулся на сиденьи. Взгляд его меж тем внимательно и цепко держал Элоизу в своей власти, а глаза чуть поблескивали, как то самое зеркало в гостиной, что силилось отразить обстановку. - Неотесанный деревенщина, грубый чернорабочий. Совсем не чета юной и прелестной маркизе. Но вы ведь слукавите, если скажете, что его и вовсе не заметили, я прав? Вы ведь почувствовали его, мой темный ангел.
Граф лукавил и сам, не удержавшись от подтрунивания над ней. Для обращенного во тьму вампира уже не имело значения, что это за человек, физическая привлекательность и социальное положение стремительно теряли свою силу, - главное, что в нем течет горячая манящая кровь, которую так и хочется попробовать на вкус, так и тянет утолить ею жажду. Но это стремление, эта тяга иногда так походила то на влюбленность, то на страсть, что можно было играть словами, подменяя понятия, и слегка дразнить молодую женщину, давшую выход затаенной ненависти к мужчинам.

+2

23

Все происходящее напоминало тяжелый опиумный сон, в котором ты одновременно – главное действующее лицо, слабо осознающее себя самое, и меж тем – словно бы наблюдаешь за всем со стороны, никак не в силах повлиять на ход событий, лишь отстранено изумляешься сумбурному ходу вещей с той лишь разницей, что Элоиза могла бы поклясться, что абсолютно точно не спит. Все виделось в легкой туманной дымке, словно она глядела на мир сквозь мутное стекло: высокий, величественный, словно несокрушимая скала, мужской силуэт, двигающийся с поразительной, совершенно неестественной легкостью и плавностью для столь большого тела, таинственный блеск пронзительно голубых льдин-глаз, намек на оскал, таящийся в едва заметной ироничной улыбке (улыбке ли?). А еще холод, ледяной, мертвенный, сжимающий внутренности в тугой узел, нещадно гнавший вперед, словно бы пробудивший доселе спящий древний инстинкт, о котором молодая женщина даже не подозревала. Зачем? Для чего она столь стремительно рвется на улицу, туда, где уже бурлит ночная жизнь? Что она ищет?
В ответ на слова графа Элоиза лишь слабо кивнула, словно сомнамбула безмолвно следуя подле, едва сдерживая себя, дабы совершенно неприлично, презрев все манеры, броситься со всех ног, опережая своего спутника на пути из подвала. В любой другой ситуации Элоиза непременно бы попыталась запомнить дорогу, окружение, обратить внимание на то, где и как расположился ее похититель, но сейчас с удивительной ясностью осознала – это не имеет никакого значения. Не было никакой разницы, что окружает ее, насколько роскошна, убога ли обстановка. Она попросту следовала за Кролоком, словно тот наложил на нее тяжелый покров несокрушимых чар, с совершенно пустым, отрешенным взглядом на бескровном лице, повинуясь скорее чутью, совершенно новому для нее, нежели логике. Не осмысливая более, не пытаясь анализировать или размышлять, одна лишь слепая, ничем не подкрепленная уверенность – «так нужно».
И лишь оказавшись на ночной улице, во власти запахов, обилия цветов, что раннее глаза итальянки не способны были различать столь остро, Элоиза настороженно огляделась, ощутив прилив какого-то необъяснимого страха. Она едва не вцепилась судорожно в локоть фон Кролока, но ограничилась тем, что попросту нарочно замедлила шаг, стараясь держаться за его широкой спиной. А ведь она и не подозревала, что здесь так шумно! Гул нарастал, ужасающе сдавливая голову, а эти проклятые фонари! Почему ранее их свет, довольно скудный для темных римских ночей, сейчас казался ослепляющим, настолько ярким, что резало глаза. С трудом заставив себя разлепить веки, Боргезе непонимающе огляделась, сознавая, что кроме них двоих, да стоящего немного поодаль экипажа, более и нет никого. Совершенно точно погруженная в ослепительный свет фонарей улица была пустынной, а этот невообразимый шум, сродни методичным глухим ударам, доносился попросту отовсюду, будто все демоны Ада устроили вакханалию. Прорываясь с трудом через него, Боргезе ощутила, как ноги сами несут ее, несут стремительно, словно на невидимых крыльях, но не к дверям экипажа, нет. Ее неумолимо влекли к себе два темных, больших, лениво топчущихся на месте силуэта: лошади, смрадные лоснящиеся создания, под темной шкуркой которых бились живые, сильные сердца! Именно этот звук, вторя другому, что был тише, заставил ее окончательно замедлить шаг, едва ли не споткнуться в желании подойти, протянуть руку, коснуться теплой плоти, прижаться всем телом, обонять то, что бежало мутными бурными реками в ней, храня в себе таинство всего сущего - кровь!
Горло предательски сдавило, когда Элоиза, с силой тряхнув головой, постаралась перевести дух, прийти в себя, вынуждая практически непослушное тело таки последовать за графом во внутрь кареты. «Минутку, дайте хотя бы минутку побыть рядом, просто постоять рядышком с живыми и дышащими созданиями, обмолвиться словом с возницей!» - хотелось завопить во все пересохшее горло, когда женщина, устраиваясь на сидении напротив Кролока, лихорадочно силилась рассмотреть что-либо в окошко. Самообман. Предлог, ей просто нужен был предлог остаться, задержаться хотя бы на миг, чтобы…Что?
Уже знакомый голос, прозвучавший в полумраке кареты, заставил девушку с трудом перевести совершенно потерянный взгляд в лицо своего спутника. Будь обстоятельства иными, Боргезе следовало бы смертельно оскорбиться на столь неподобающий вопрос, прозвучавший из уст малознакомого господина, адресованный добродетельной незамужней деве, но сейчас, когда меж ними было достигнуто определенное взаимопонимание, он лишь вызвал слабый прилив удивления. Граф, как и всегда, с тех самых пор, как они оказались связаны узами, никак не укладывающимися в привычный ход вещей, понимал, знал и предугадывал ее куда лучше, нежели могла представить Элоиза сама.
Устало откинувшись на мягкую спинку сидения, молодая женщина чуть прикрыла глаза, неопределенно качнув головой из стороны в сторону, словно безмолвно признавая всю правоту говорившего:
- Почувствовала. И если бы только это было единственным, что я ощутила в этот момент. Невыносимо…Как, как вы с этим…
Ей хотелось сказать – «живете», но помятуя речи самого Кролока на сей счет, итальянка одернула себя:
- …существуете? Пожалуй, лишь ужасные прегрешения могут послужить тому, чтобы человеческое создание было наказано подобным образом.
Теперь она говорила без прежней горячности, слабо и почти отрешенно, будто бы рассуждать о подобных вещах было чем - то самим собой разумеющимся. Треклятый озноб, что нещадно продолжал бить ее хрупкое тело, так же становился привычным, почти. Но теперь, когда в спину словно толкала невидимая могучая сила, затмевая разум, прежние страхи постепенно отошли на второй план, если не утихли совсем. Отчаяние и безнадежность, ощущение пропасти меж собой и этим противоестественным, мистическим созданием, что доселе лишь внушало ужас, так же померкло. Странно, но теперь, влекомая своим дивным чутьем, она могла говорить спокойно. Впервые говорить спокойно с самим Повелителем Ночи с тех самых пор, как тот ее убил:
- Полагаете, мы оба – и вы, и я заслужили это?

Отредактировано Eloisa Borghese (16-11-2017 00:01:34)

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: репетиции » Вечный мрак раскрывает объятья