Человек предполагает, а Бог располагает. Или тот, кто на месте Бога. Тот, кто занял пустовавшее место и принял на себя право казнить, миловать, решать, кому жить, кому умереть. Что ждало бы этих юношей наутро? На следующий день? Через год? Бесцельное, бездумное прожигание жизни, кажущейся вечной, а в действительности - едва ли горевшей дольше коптящего фитиля тонкой церковной свечки. Они верили, стремились, мечтали и любили, но ничто из этого не имело значения. Лишь кровь. Лишь причудливые и переменчивые интересы нового бога, скрытого в карете, стоявшей неподалеку. Его и его новой марионетки, восхитительно-прелестной девы, что вкусила тьму. И сколь бы Паскуале ни молил Господа о пощаде, его мольбы были способны достигнуть лишь слуха тех, кто безжалостен и равнодушен.
Впрочем, взмолиться вслух и всерьез Паскуале не успел. Балансируя на грани между вожделением и предвкушением приключения, готовясь дать выход праведному гневу за оскорбление прелестной дамы, он лишь в последний момент понял, что все происходит как-то не так. Что рука синьорины слишком холодна, что глаза ее горят лихорадочным блеском, что сила, с которой она притянула его ближе, за гранью... как и все, что скрывала темнота. Он слишком поздно осознал, что находится в опасности. Он слишком поздно вздрогнул от холода, источаемого прелестно-вожделенным юным телом. И слишком поздно понял, что дыхания, которое он готовился поймать губами из ее призывно раскрытого рта, попросту нет...
Боль пронзила его, горло перехватило спазмом, но связки, верой и правдой служившие ему с самого рождения (нянька уверяла, что он самый громкий горлопан из всех, за кем ей приходилось присматривать), не отказали - негромкий, полный растерянности и недоумения вскрик вырвался из его губ. Пальцы его растерянно хватались за обнаженные холодные плечи, комкая и едва не срывая ткань платья, а потом из последних сил оттолкнули ту, что вгрызалась в его плоть. Ноги Паскуале подогнулись и он, кто еще несколько мгновений назад был полон жизни, неловко повалился назад и вниз, повисая на белых тонких руках молодой женщины, сгубившей его бурную пышную юность. Торопливо бьющееся сердце, будто бы желавшее успеть за свои последние удары взять больше, больше, с силой толкало кровь по артериям, и та, с напором выплеснувшись из рваной раны на шее, забрызгала и его самого, и Элоизу.

Вероятно, будь она сильнее, расторопнее, более опытной - сумела бы загасить все три жизни до того, как Фабио и Джулиано успели бы что-то понять. Но им хватило и вскрика друга, и неясной возни в темноте, чтобы тут же рвануться на помощь, сделав совершенно разные предположения и выводы. Оба, впрочем, ошибались.
Фабио крепче стиснул кинжал и бросился вперед, убежденный, что дева, молившая о помощи и увлекшая повесу-Паскуале в темноту, всего лишь приманка. А там, у самой стены, где им не разглядеть, прячутся любители легкой наживы. И они, все трое, попались на эту удочку. Джулиано почти поймал в свои руки падающего друга и, почувствовав, как в нос ударил запах горячий и нутряной, отдающий металлом, взмолился, чтобы это ночное приключение никому не стоило жизни. Особенно - Паскуале, который жизнь эту любил, пожалуй, больше оставшихся двоих вместе взятых.
- Выходите! - в запале выкрикнул Фабио, направляя нож на Элоизу... угрожая кому-то невидимому за ней, тому, на ком лежала вина за прерванное веселье, за полный боли и растерянности вскрик Паскуале, ничуть не догадываясь, что именно ей и стоило бы угрожать. - Что здесь происходит, Господи Боже?!