Резкий рывок, подобный тому, что совершает рука, с силой воткнувшая кинжал в мягкую плоть, а затем вернувшаяся в исходное положение – вот с чем можно было сравнить стремительное возвращение Элоизы в действительность, когда ее сознание отделилось от разума смертного, озаряя все на краткий миг яркой вспышкой, что, разумеется, возникла лишь перед мысленным взором вампира, тогда как в действительности темноту летней ночи ничего не развеивало. Вот только, в отличие от несчастного смертного никаких болезненных ощущений не было, лишь некая слабость, вызванная определенными затратами сил. Пусть не мертвые не способны ощущать усталость в простом, человеческом смысле, но некую утрату привычных сил – вполне, ибо у всего есть предел. Но, пожалуй, это было наименьшим, что итальянку сейчас беспокоило.
Проклятье, все приняло слишком стремительный оборот, на который та никак не рассчитывала, позволяя Генри видеть ее в том свете, в котором тому хотелось! В какой то момент все вышло из под контроля, и уже не ее воля направляла развитие событий, но инициатива самого смертного. Инициатива такого характера, что было совершенно не ясно, что стоит предпринять в первую очередь: отхлестать его по самодовольной физиономии за столь нахальный образ мысли ( только подумать – неверная жена и чичисбей, возмутительно!) или же громко рассмеяться тому, что в кои то веки смертный смог ее провести. Впрочем, нет, все же было бы самообманом утверждать, что тому не удалось доставить ей определенное удовольствие, приятно удивить. Теперь, зная о Генри гораздо больше, чем тот сам мог знать о себе, ибо заглянула в его самые потаенные мысли, Элоиза начинала его понимать, проникаясь странной симпатией к этому смертному, а посему лишь осторожно сняла его голову со своих колен, укладывая на траву. Она поразмыслит обо всем этом позже, а пока, когда до рассвета еще оставалось время, следовало завершить еще одно неотложное и не самое приятное дело. Дьявол, как же она это ненавидит, но иного выхода не было!

В маленькой комнатке, не смотря на прохладу июльской ночи, воцарившейся за окном, было душно. Смрад, витавший здесь, перебивал даже аромат развешенного у окна чеснока: затхлый, удушающий воздух был пропитан амбре из дешевого пойла и давно не мытого тела, что вполне соответствовало скудности окружающей обстановки. За грубо сколоченным деревянным столом сидел мужчина, уронив голову на сложенные перед собой руки. Тускло поблескивающая в слабом свете оплывающей свечи пустая бутыль и опрокинутый стакан красноречивее всего сообщали о том, чем именно занимался последние ночные часы Ион, сейчас пьяно похрапывающий в окружении остатков ужина. Тишина, прочно установившаяся в доме, была еще одним свидетельством полного одиночества, что неизбежно для тех, кто давно уже променял тепло семейного очага на хмельное забвение сливовицы. Но тому, кто явился в это жалкое подобие, скорее лачугу, нежели человеческое обиталище, хмельной дурман, плотно заволокший сознание человека, не был существенным препятствием для контакта. Тем более, когда в том была срочная необходимость.
Мощный удар холодного воздуха, который неведомо как проник в комнату сквозь плотно закрытые ставни, заставил грузное тело за столом не только качнуться, но и с грохотом повалится на пол. Вполне физически ощутимый толчок, а так же последовавшее за этим столкновение с деревянным настилом заставили одутловатое лицо пьяницы исказится болью, а веки медленно задрожать. Но Ион и так уже ощутил, еще до своего падения, Ее присутствие: могильный холод, леденящий, заставляющий все мышцы сводить судорогой, а сердце учащенно забиться от ужаса, вырывал его из хмельного сна уже не впервой. Он знал, что Она здесь. И, судя по всему, очень зла. И тот ужас, что доселе притуплялся горячительным, вновь вернулся, запуская в него свои когтистые лапы.
- Ты подвел меня.
Мужчине не нужно было открывать глаза, дабы убедится в реальности происходящего. Он и так точно знал, что увидит, а точнее не увидит ничего, кроме тени в углу комнаты. Тени, что казалось, не только была создана из Тьмы, не только впитала в себя всю черноту ночи, но и сама поглощала ее. При Ее появлении в комнате всегда становилось темнее, словно все краски вмиг растворялись в этой черноте, имеющей плоть, живой. Только голос, таинственный, глубокий и сильный. Он никогда не опускался до шепота, звуча одновременно приглушенно и так отчетливо, что каждое произнесенное слово словно бы вколачивалось в него острым гвоздем.
- Ты скверно проделал свою работу, Ион, видимо, напрочь забыв о том, чего будет стоить твоя ошибка.
Мужчина, неловко возившийся на полу, пришел в сознание молниеносно, со всевозможным рвением стараясь подняться на негнущихся ногах, но все бессвязные оправдания были тот час же прерваны, когда Она продолжила:
- Уговор. Porca miseria! Пока ты делаешь то, что тебе велят, твоя драгоценная дочурка может спокойно спать в своей постели. Помнишь? Глупо было с твоей стороны думать, что там, в этой деревне, я ее не найду. Я собственноручно притащу ее сюда, много времени это не отнимет. Приволоку за шкирку и буду рада отдать Тому, кто пригласит ее на следующий Бал!
При одном упоминании этого проклятого слова – «бал» доселе раскрасневшееся лицо Иона побелело, как мел, а по телу пробежала молниеносная дрожь. Он прекрасно осознавал, что это означает. Горло его перехватило, когда перед мысленным взором встала та отвратительная кровавая сцена, о которой он успел узнать все в мельчайших подробностях:
- Я все исправлю! Только скажите…
- Все верно, исправишь! Сегодня у тебя выпал для этого счастливый случай. На рассвете отправишься на погост. Третья плита от ограды. И в этот раз сделаешь все, как должно. Джон должен обрести покой. Но это еще не все. Прямо сейчас ты пойдешь к лесу и отыщешь на дороге английского господина. Тот, видимо, упал да приложился о камень, понимаешь меня? Доставь его в трактир и приберись на поляне.
После лихорадочных кивков, от которых его голова уже шла кругом, Ион таки нетвердо поднялся на ноги, стремясь исполнить волю того, кто держал в руках все его надежды, все то светлое, что еще осталось в его никчемной жизни.
- Perfetto….Славно.