Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Спектакль возникает только тогда, когда его играют


Спектакль возникает только тогда, когда его играют

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://s3.uploads.ru/t/xnBW3.png
Лучший эпизод сезона: флешфорварды и альтернатива, осень 2017

● Название эпизода: Спектакль возникает только тогда, когда его играют
● Место и время действия: 3 февраля 1784 г.; вечер, после событий эпизода Zwischen uns die Dramen
● Участники: Adalinda Verlage, Helmut Verlage
● Синопсис: Супруги Ферлаге отправляются в свет, и после долгого перерыва все старые знакомые наконец-то снова видят их вместе. Однако опера готовит для Адалинды несколько сюрпризов - сумеет ли неверная жена удержать лицо? И как быть с теми сюрпризами, что приподнесет ей собственный муж?..

+1

2

Февраль радовал Вену мягкой и снежной погодой - морозов не было, но пушистые хлопья укрывали дома и прохожих, оседали на попонах лошадей и будто бы прятали под своим покровом всю грязь имперской столицы. Этот падающий, мерцающий в заходящем солнце снег раздражал Адалинду, пока она собиралась к вечернему выходу. Впрочем, ее раздражало практически все, и бедная служанка до крови искусала губы, терпя несправедливые придирки баронессы, лишь бы не разреветься у нее на глазах и не вызвать на свою голову еще больше упреков. Однако потом, пока Ада, мерно покачиваясь в карете, смотрела в окно с деланным интересом - лишь бы не пререкаться опять с Гельмутом, - ее раздражение поутихло. То ли из-за мирной, почти рождественской идиллической картины за окном, то ли из-за того, что этот выход в свет будто протягивал тоненький мостик между прошлым и настоящим - над всей этой историей с Маркусом. Соединял ее, еще счастливую в браке, с ней нынешней, которая, кажется, должна, просто обязана попытаться быть счастливой снова. В конце концов, не на одних мужчинах держится этот мир, и Адалинда Ферлаге ценит себя куда больше, чем какая-то жалкая профурсетка с разбитым сердцем. Нет, все у нее будет прекрасно. Да и Гельмут, кажется, настроен на то, чтобы снова превратить их брак в подобие нормального. А этот жалкий скрипач... черт с ним, Ада уже отомстила ему, надолго, если не навсегда лишив (она очень надеялась) возможности держать смычок. Пусть сдохнет от голода под забором, туда ему и дорога.

Бургтеатр встретил чету Ферлаге роскошным, сияющим огнями фойе. Было странно ощущать себя здесь - снова, после всех тех раз, когда она появлялась здесь ради Маркуса, когда посылала ему красноречивые, но неявные знаки из своей ложи, когда предвкушала встречу и страстные поцелуи в тесных гримерных и коридорах в закулисье. Но, пройдя мимо зеркала и окинув себя удовлетворенным взглядом, она снова почувствовала, как настроение, сделав короткий кульбит, выровнялось. Вне всякого сомнения, Адалинда Ферлаге была самой красивой женщиной сегодня в этом здании... если не во всей Вене.
Платье из мягкого изысканного бархата и легкого летящего шелка, умело скомбинированных на драпировках, расшитое золотыми нитями, украшенное золоченым тончайшим кружевом, изящно обтягивало стройный стан и расходилось вниз тяжелой юбкой со шлейфом, что укрывал поступь баронессы, шествующей по залу будто королева. Высоко поднятая корсетом грудь дразнила совершенством очертаний и смелостью выреза, а белизна кожи бросала вызов модницам, любившим переборщить со свинцовыми белилами. Шею баронессы украшало золотое колье с редкими зелеными сапфирами, оттенявшими блеск ее глаз, а огненно-рыжие волосы были уложены в высокую затейливую прическу с двумя небольшими перьями в тон украшениям на платье. Адалинда нравилась себе, и нравилась очень. И заинтересованно-восхищенные мужские взгляды, которые она украдкой ловила, доказывали - не только себе. Разве Гельмут сумеет устоять? Нет, едва ли.

Она обворожительно улыбнулась мужу и взяла его под руку, снисходительно глянув на какую-то потасканную блондинку, которая уже успела подскочить к барону Ферлаге, дабы выразить ему свое счастье от его появления в свете. Кто такая, интересно?.. Его бывшая любовница?.. Или какая-то их общая знакомая, о которой сама Адалинда позабыла в силу невзрачности ее черт и плохого вкуса в одежде и украшениях?
- Похоже, тут многое изменилось за время твоего отсутствия. - Она подняла взгляд на мужа, наслаждаясь их разницей в росте и исподволь подтрунивая над блондинкой, которая никоим образом не могла бы соперничать с Адой, - и только глупец мог бы этого не понять. Гельмут глупцом, безусловно, не был. И его отношение к блондинке, если таковое и было в прошлом, просто обязано было измениться в пользу Адалинды. - Они украсили фойе куда богаче. И сам зал тоже - его императорское величество часто бывает в театре, а потому многое делается для услады его глаз. В Мюнхене, должно быть, обстановка беднее. Ты бывал там в театрах?
Пальцы ее чувственно сжали руку Гельмута над локтем - незаметно для окружающих, но вполне очевидно для них обоих. Адалинда Ферлаге, похоже, начинала получать удовольствие от выхода в свет не в одиночестве, как в прежние годы, и ничуть не собиралась это скрывать.

+1

3

Под париком лысина чувствовала себя как горячая жареная дичь под большим куполом крышки, но Гельмут держался мужественно и не подавал вида. Барон мысленно утешал себя тем, что его бутафорская шевелюра выглядит куда менее дико, чем произведения на головах стоящих по соседству мужчин, что нет, сходство его аккуратных буклей с бараньими рогами только кажущееся - и вообще, с чего бы ему пришла сегодня в голову столь странная ассоциация? К тому же, актеришкам на сцене, вне всякого сомнения, придется сегодня примерять на себя гораздо более неудобные костюмы (признаться, Гельмут даже на это со злобой надеялся), и в целом они с Адалиндой являют окружающим пример хорошего вкуса, она - в изумрудном платье, чей цвет заставляет пламенем полыхать ее локоны, он - в золотистом камзоле, гармонирующем с нарядом баронессы подобно цепочке и оправе в ее колье. А ведь дома Гельмута посетила мысль надеть красное в ответ на то, что за завтраком супруга измазала его маслом, и в таком случае сейчас бы у нее зубы сводило от дисгармонии. И почему это Карле удалось его отговорить? И почему это сам барон Ферлаге уже не держал на Адалинду зла, стоило ему увидеть ее в этом туалете? Что уж греха таить, красота супруги порой совершенно обезоруживала. Пожалуй, она оставалась чуть ли не единственной областью, где он ни за что не попытался бы Адалинду уязвить, не только потому что не находил там изъянов, но и потому что целью его выпадов всегда было причинить боль, вызвать гнев, нарушить покой, а никак не унизить. Возможно, именно подспудно чувствуя это, к вечеру баронесса успела преобразиться из разъяренной фурии в ослепительную и благосклонную светскую львицу, стоило ей только облачиться в любимое платье.
Поэтому все те улыбки, на которые барон Ферлаге только остался способен, испытывая сильное желание приложить к лысине снег или сделать нечто такое же вызывающее, сегодня предназначались не дамам, подъезжающим к Бургтеатру в каретах, и даже не племяннице одного из его знакомых, которая поздоровалась с Гельмутом, пока лакей помогал Адалинде снять плащ, и многозначительно замешкалась, словно ожидала, что барон что-то скажет, или сама не решалась сказать. Все его улыбки предназначались драгоценному сапфиру, что Гельмут нес на своем предплечье, демонстрируя зрителям, постепенно наполнявшим фойе. Правда, часть этих улыбок обещала быть издевательскими.
- Я? В театрах? И не в твоей компании? Боже упаси, - усмехнулся Гельмут со скукой и пренебрежением, словно ему предложили посетить не оперу, а уличную постановку с тряпичными марионетками и шарманкой. - Только ты, любимая, могла сподвигнуть меня на такую феерическую глупость.
Вот и понимай, как хочешь. Но если бы барон Ферлаге имел в виду "Я от тебя настолько без ума, дорогая, что даже в театр за тобой пойду", он бы так и сказал. А на самом деле он пришел сюда потешаться, и потешаться Гельмут изволил над глупостью - глупостью нового хобби своей супруги, глупостью всего, что происходит вокруг, и глупостью либреттиста, писавшего слова для "Неистового Роланда", которые все равно будут заглушены грохотом музыки и звонкими переливами голосов оперных примадонн. Кстати, о них.
- А вот мой деловой партнер бывал и даже в юности влюбился там... нет, не в певца-кастрата, - пошутил барон, поминая их утренний разговор, - а в молодую певицу. Как ее бишь звали?.. Алоизия Вебер. Вот тебе и романтическая история, которой ты, кажется, хотела, - прибавил он снисходительно, стараясь говорить тихо, но не неприличным шепотом, и слегка качая головой, мол, ох уж эта ваша склонность к досужим сплетням. Гельмут готов был поставить на кон все свое предприятие за то, что добрая половина собравшихся сегодня в опере господ как раз ради этого и пришла - узнать, кто с кем явился, да кто во что одет и как себя держит. И благодаря его осмотрительности, твердой руке и вниманию, всецело обращенному к супруге, этот выход в свет пока не имел никаких шансов дискредитировать их обоих. Они смотрелись безупречно, и едва ли кто-то заметил бы, что, развлекая жену привезенной из Германии байкой, барон Ферлаге со злорадством ожидает, когда начнется действие, и Адалинда примется зевать.

+1

4

Адалинда бросила на супруга взгляд наискось, снизу вверх, и во взгляде этом было куда больше ироничной снисходительности, нежели раздражения. Как же, барон Ферлаге, вы можете говорить что угодно и как угодно маскировать этот ваш порыв вместе выйти в свет, но только не обманывайте самого себя, будто все это сделано только ради того, чтобы посильнее уязвить вашу супругу. Сколько усилий, и лишь во имя внутрисемейной войны? Это сродни тому, чтобы с пушкой охотиться на тетерева. Все ваши старания продемонстрировать хладнокровный сарказм растаяли, как дым, где-то между моментом, когда вы облачились именно в этот костюм, и равнодушной реакцией на девицу, взиравшую на вас едва ли не с благоговением. Ваши слова сейчас - только пшик. Потому промокните тихонько платком лысину под париком и наслаждайтесь. Наслаждайтесь.
- Спустя столько лет ты еще совершаешь глупости...
Ада качнула головой, выдохнула и обмахнулась веером с таким видом, будто вкладывала в эти слова что-то вроде "Как романтично! Столько лет брака, а мы все как дети". Однако фраза так и не получила продолжения и как-то незаметно обернулась вовсе не похвалой, не милой шуткой, а сокрушенным упреком вроде "Столько лет прошло, а мой-то до сих пор балбес". Но тема как-то внезапно съехала в сторону и баронесса не успела насладиться послевкусием собственной аккуратной шпильки. Зато почувствовала, как неприятно закололо в висках.
В памяти воскресло то время, когда она довольно близко общалась с Алоизией, используя эту нежную дружбу для того, чтобы беспрепятственно проходить за кулисы, и... Маркус. Чертов Маркус. Оставит ли он ее в покое, наконец, или так и будет напоминать о себе раз за разом? А хуже всего было слышать о чем-то, касающемся его, от Гельмута. Это будто натягивало прочную нить между настоящим и прошлым, беззастенчиво уверяло: все к одному, ей не удастся убежать, и тайное рано или поздно раскроется. Переплетение прошлого и настоящего внезапным приездом мужа будто привязало Маркуса к ней - о других изменах, до него, Ада практически не вспоминала. Все они были покрыты пылью, давно забыты. А вот этот паршивый скрипач... Что ж, тем лучше, что она наступила ему на руку в их последнюю встречу. Пусть он никогда больше не возьмет в руки свою чертову скрипку.
Надо выбросить эту белобрысую скотину из головы и получать удовольствие от того, что есть. Сколько раз за последние недели она говорила это себе?
- А у него неплохой вкус, у твоего приятеля. - Ада приподняла бровь и одобрительно кивнула, а затем чуть помедлила, готовясь удивить Гельмута нежданной осведомленностью. - Я с ней знакома. С Алоизией... только теперь она не Вебер, а Ланге. Одна из ведущих певиц в Бургтеатре, кстати. Прелестная молодая женщина. - Она понизила голос, вынуждая Гельмута склониться к ней, чтобы расслышать слова. - Я сама не ожидала, что здесь такие водятся. Может, Алоизию мы сегодня и увидим? Я не обратила внимания, кто играет.
Адалинда обернулась в сторону цветастой афиши, которая стояла невдалеке от главного входа. Несколько экзальтированных особ толпились возле нее, и увидеть что-либо не было никакой возможности.
- Будь добр, посмотри, кто в главных ролях.
Царственно-отточенным жестом она указала сложенным веером в сторону афиши и обворожительно улыбнулась супругу, будто бы всерьез прося его об одолжении, однако где-то подспудно во всей этой ситуации вибрировало холодно-властное "сделай, что я велю".

+1

5

Барону Ферлаге показалось, что он правильно понял кокетливо-сокрушенный вздох супруги - мол, не в его-то годы дурачиться да тратить время на бессмысленные выкрутасы. Часики-то тикают, Гельмут!.. Ну что ж, прекрасная и ожидаемая шпилька, неспособная проколоть его толстую кожу. День, когда каждый человек после двадцати пяти четко ощущает, как становится старше, прошел уже две недели назад, а Адалинда все никак не уймется и делает вид, будто ей есть дело до цифр его возраста, просто очаровательно неправдоподобно.
- Ну, я же еще так молод и душой, и телом, Liebling, почему бы и нет? - проговорил барон Ферлаге негромким низкими голосом, коснувшись руки супруги, лежавшей на его локте, и с небрежной чувственностью приласкав ее пальцы сквозь перчатку. Особенно телом, да. А значит, наслаждаться своей силой, зрелостью, энергией и властью Гельмут будет еще какое-то время уж точно, и едва ли колкие слова пошатнут его уверенность в них. Он хотел добавить, что еще успеет превратиться в скучного брюзжащего пожилого дворянина - и, возможно, настолько скучного и занудного, что через пару лет баронесса взвоет и собственноручно подмешает муженьку в еду мышьяк, чем, кстати, окажет ему огромную услугу, избавив от такой никчемной жизни. Однако барон Ферлаге промолчал о своем твердом намерении жить с Адалиндой и делать ее несчастной еще очень долго, так как она сразу сменила тему.
"Знакома? С оперной певицей? - переспросил Гельмут мысленно, не сдержав удивления и вскинув брови. - Считает ее прелестной молодой женщиной, а не дышащей туманами девой, жаждущей быть в центре внимания за счет умения, которое при определенном желании может развить в себе каждая?" На миг он вновь почувствовал себя так, будто вышел в публичное место вместо супруги совсем с другой дамой, в то время как у него, честное слово, такого и в мыслях не было. Барон даже подавил мимолетный порыв оглядеться вокруг и проверить, а узнают ли в свете его спутницу окружающие. Однако все было наоборот - это ему предстояло спустя три года узнать Адалинду заново, и тут было отчего чувствовать внутренний дискомфорт и недовольство. Например, от того, что Гельмуту приходится оставить этот свой неизученный алмаз на минуту в одиночестве, чтобы выполнить ее маленький каприз.
- Как тебе будет угодно. - Улыбка в ответ на улыбку. "Будь добр"? Он с виду добр, конечно. И тоже не против узнать, кого они собрались слушать, а то если барону случится оказия рассказывать о своем редком визите в театр, он будет голословным, не имея возможности упомянуть имена. Гельмут сделал три широких и уверенных шага к афише и кинул на нее небрежный взгляд из-за спин и поверх голов двух эмоционально тычущих в буквы веерами дам. Анжелика, Альчина, Брадаманте... и никакого упоминания Алоизии Ланге напротив. Это даже было барону на руку, ведь в присутствии новой знакомой Адалинде, того и гляди, этот выход покажется медом, что первоначально в планы Гельмута не входило. Хуже только очутиться потом, по знакомству с исполнительницей, в закулисье театра и потеть в душных подсобных помещениях среди костюмов и декораций, пока дамы весело щебечут между собой. Нет уж, он дал супруге повод выйти на публику и пощеголять перед миром своим цветущим видом, и хватит с нее радостей. Барон коротко и незаметно ухмыльнулся, а затем с тем же достоинством вернулся к Адалинде, чье вынужденное уединение продлилось гораздо меньше, чем она могла полагать. - Нет, никаких Ланге, - сообщил он с недоуменной миной, впрочем, без сожаления, и снова предложил ей руку. - Кстати, а как вы с ней познакомились? Не помню, чтобы оперные певицы водились в числе твоих подруг. - Что-то кратко и издевательски дрогнуло в лице Гельмута на последнем слове, выражая все пренебрежение к светским дамам, с которыми его жена, несомненно, перемывала ему кости, и заметить это могла только Адалинда.

+1

6

Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Ада проводила Гельмута взглядом и улыбнулась своему отражению в ближайшем зеркале, с одной стороны ощущая торжество из-за того, что ей удалось всерьез удивить супруга, а с другой — чувствуя нарастающее раздражение, поскольку ко всей этой театральной лабуде, включая Алоизию Ланге, будь даже она трижды прекрасна и четырежды умна, он относился как... как она сама. По крайней мере, до встречи с Маркусом. До того момента, как она погрузилась в этот мир и приняла его — не всерьез, играючи, сама не замечая, как он затягивает ее все глубже, держит все крепче. Господи, неужели и она сама теперь — экзальтированный театрал?! Она, Адалинда Ферлаге, уподобилась тем странным дамам, что с придыханием ведут бесконечные разговоры о постановках, певцах и певицах, музыке и вдохновении?! Ну уж нет! Господи, видел бы ее сейчас кто-нибудь из прежних знакомых — из тех, кто не застал ее медленного превращения, для кого контраст будет столь же ярким, как для Гельмута!..
И будто в ответ своим мыслям Ада встретилась в зеркале взглядом с человеком, о котором и думать забыла много месяцев назад. Лучше бы она его и вовсе не узнала — зато вот он ее уж точно узнал, такой радостью осветилось его лицо. Адалинда замерла на полувздохе и отвернулась, четко решив про себя делать вид, что этой безмолвной встречи взглядов не было. И понадеявшись, что герру Шелленбергу, тому самому, который нелепо пытался очаровать ее на приеме, где она познакомилась с Маркусом, хватит такта не подходить к ней. Как невовремя она отослала Гельмута с этой дурацкой просьбой! Боже, ну какая разница, кто там в каких ролях в сегодняшнем представлении? Будь Гельмут сейчас подле нее, Шелленберг не рискнул бы приблизиться. В то время, когда Адалинда не отказывала ему в общении, его планы на нее были вполне конкретны и ей очевидны — он жаждал стать ее любовником, занять пустовавшее тогда место. Дошли ли до него впоследствии слухи о Маркусе? Ада не знала. Она не красовалась со своим высоким скрипачом напоказ, однако человек, заинтересованный в ней, мог разузнать подробности, в этом у нее сомнений не было. Вот понесла же его нелегкая в театр именно в этот вечер!
Кажется, Шелленберг попытался ее окликнуть, но его негромкий голос потонул во взрыве смеха веселой компании, которая в этот момент прошла между ними, отрезав их друг от друга. Адалинда повернулась к Шелленбергу спиной, с легкой улыбкой встречая вернувшегося Гельмута.
— О, почти случайно, — баронесса с напускной беспечностью взмахнула веером. — Я изнывала от тоски и отправилась в театр. После представления разговорилась с этой прелестной фрау и никак не могла понять, почему ее лицо кажется мне таким знакомым. Представляешь, именно в тот вечер она выступала на сцене. Все-таки этот их грим иногда так меняет человека, что и не узнать. Пойдем в зал, дорогой, тут становится слишком людно.
В холле и впрямь народу прибавилось — одни с деланной радостью встречали старых друзей и недругов, другие пытались изображать из себя знатоков искусства, третьи и вовсе бесцельно бродили из угла в угол, выискивая поводы для свежих сплетен. Наверное, все это и помешало Шелленбергу сразу понять, что баронесса Ферлаге не одна (компания, в чьем смехе потонул его голос, скрыла от него возвращение Гельмута), что избавило бы Адалинду от неловкой ситуации. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения.
— Прелестная баронесса Ферлаге! Адалинда! — с воодушевлением воскликнул ее бывший кавалер, выныривая из-за какой-то импозантной пышной фрау и глядя на Аду так восхищенно, что попросту не замечал ничего вокруг. — Боже, это вы! И как очаровательны! Просто глаз не отвести! Вы помните меня? Вы так скрасили своим обществом тот скучный прием у фрау Рихтер, Боже... Вы... вы не одна?
Он, наконец, обратил внимание, что рука баронессы лежит на локте стоящего рядом высокого мужчины и на его бесхитростном лице ясно проявилось разочарование.
— О, да... — голос Ады был холоден и вежливо равнодушен. — Герр Шейенбах?
— Шелленберг, — он ничуть не смутился ее нарочитой ошибкой и не принял это за намек. — Я некоторое время гостил у сестры — я рассказывал о ней, помните? — и так безгранично рад снова видеть вас.
— Надеюсь, у нее все благополучно. — По голосу Адалинды нельзя было сказать, что ее это хоть сколько-нибудь заботит. — Познакомьтесь, мой супруг — барон Ферлаге. Гельмут, это герр Шелленберг, мой... знакомый.

+1

7

Мимика Гельмута вновь выдала удивление, однако теперь в коротком движении бровью стала видна другая эмоция, которую барон и не думал скрывать. Недоверие. Ладно, пускай метаморфоза Адалинды за три года и правда была огромной. И, совершенно справедливо, баронессе было недосуг поведать супругу, как быстро и почему у нее разнообразились увлечения, и глубоко плевать, как сильно тот отстал от бодрого бега ее жизни. Однако в ее притворно-беспечном тоне Гельмуту послышалось что-то, на что он, даже учитывая эти обстоятельства, все равно не мог купиться. Просто взяла и пошла в театр, значит. От скуки, как делает большинство окультуренных господ, собравшихся под сенью Бургтеатра сегодня вечером. Как будто это самый очевидный способ разогнать тоску, который может прийти в голову баронессе Адалинде Ферлаге. Как будто она всегда так делает. Как будто ее собеседника это не должно удивлять. У Гельмута не возникло не малейшего сомнения в том, что именно так Адалинда и хотела, чтобы ее слова звучали. Он давно усвоил из своего опыта: если женщина, как бы между строк, просит не обращать внимание на что-либо, это и есть самое главное. Как часто они демонстративно обесценивают свои чувства, манипулируя мужским чувством вины! "Видишь, как меня, бедную и несчастную, кидает из стороны в сторону, когда ты меня бросаешь на столь долгое время  совсем одну, но не придавай этому значения, я гордая и мне не нужна твоя жалость, можешь уезжать обратно". Что ж, чем закончится такой классический спектакль, барон знал. Хуже - если его блистательная супруга, напротив, пытается что-то скрыть за своей показной беспечностью, и тогда, о, тогда это тоже заслуживает его самого пристального внимания.
- О Господи, - скривил Гельмут уголок рта со снисходительным презрением, тем самым четко обозначая: он не верит ни одному слову, кроме, разве что, слова "театр". - В Вене что, в мое отсутствие перестали давать балов, пышность которых смогла бы тебя удовлетворить? - Не особо надеясь получить на шутку хоть какой-нибудь ответ, тем более честный, барон Ферлаге с молчаливым согласием и внешним спокойствием повел супругу к их зрительским местам, однако после секундной паузы все же не удержался от вопроса, которым озадачился бы на его месте любой мужчина: - Кто тебя сопровождал?
А потом Гельмуту даже не миг показалось, что вместо Адалинды ему ответил Его Величество Случай, со всей присущей ему чудовищной иронией. "Мда-с". Пока некто Шелленберг изволил игнорировать его присутствие, барон успел его рассмотреть и незаметно стиснуть зубы от вылитого на них с супругой ушата приторной восторженности. Чертов балабол, а ведь казалось, такие уже перевелись. Как только у Адалинды поворачивается язык приставлять к его фамилии любую комбинацию со словом "мой? Нет, Гельмута не задело то, как вдохновенно Шелленберг рассыпался перед баронессой в комплиментах, скорее, он сильно удивился бы, будь все иначе. А вот отказ засвидетельствовать свое почтение спутнику своей знакомой Ферлаге счел верхом неучтивости, не принимая ослепительную красоту Адалинды в этот вечер в качестве смягчающего обстоятельства. Кто этот Шелленберг, черт возьми, вообще такой? Экзальтированный имбецил, не следящий за речью и страдающий близорукостью? Влюбленный осел, да вдобавок еще и изрядно навеселе? Или рисковый малый, который приударил за женой барона Ферлаге и решился на провокацию, испытывая его терпение? Гельмут многозначительно прочистил горло и, тяжело приложив Шелленберга взглядом, прохладно поклонился.
- Рад знакомству. Баронесса столько, - начал он дежурную фразу, а закончил ее, кинув такой же тяжелый взор в сторону Адалинды, вместе со здоровенным булыжником в ее огород, - не рассказывала мне о вас.

+1

8

Адалинда почувствовала внутреннюю дрожь, когда Гельмут тяжело и веско припечатал ее взглядом, и с некоторым раздражением осознала, что в дрожи этой есть не только праведный страх перед сильным и властным мужчиной, но и желание. Вот уж не к месту, право слово. И все же эта его сила будоражила ее, пускай и заставляя внутри сжиматься от мысли, что он может поднять на нее руку. Единственный из всех, кто еще мог бы или пытался быть рядом с ней. Это было отвратительно и одновременно манило и завораживало... как и весь ее брак, как и вся ее жизнь с Гельмутом Ферлаге.
Она лишь прикрыла глаза ресницами и растянула губы в улыбке, которая не предназначалась никому из мужчин, но была призвана подчеркнуть то, что ни восхищенно-приторные слова Шелленберга, ни ощутимое недовольство Гельмута не достигают цели. Адалинда пришла сюда блистать, и ни одному с его слащавыми комплиментами, ни другому с насмешливой иронией и, возможно, отголосками ревности, не удастся это испортить. Пусть бы оба катились к черту... Хотя нет. Пусть катится Шелленберг, а Гельмут остается - он идеально подходит к ее наряду сегодня, а его мужественная фактурность притягивает дамские завистливые взгляды. Ада мягко скользнула пальцами по вышитой ткани камзола на его рукаве, словно погладила с нежностью, успокаивая своего хищного зверя.
- Да?.. Э... - Шелленберг явно растерялся и не знал, как отреагировать на фразу барона, которая началась так очевидно-вежливо, а продолжилась в совершенно ином ключе. - Так или иначе, я очень рад нашему знакомству, барон.
Впрочем, брошенный на Аду полный сожаления и какой-то мольбы взгляд говорил скорее об обратном. Она чуть нахмурилась, приподнимая подбородок выше, будто королева - что он вообще о себе думает, этот бестактный напыщенный мужлан?! С какой стати он вообще тогда взял, что может рассчитывать на ее благосклонность?
- Приятно было увидеть вас, герр Шелленберг, но скоро начнется представление. Нам пора, - Ада мягко потянула Гельмута за руку, недвусмысленно намекая, что хватит тратить свое красноречие на того, кто все равно не в силах это оценить. - Надеюсь, вам оно понравится. Передавайте привет сестре. Всего доброго.
На лице Шелленберга растерянность сменилась едва ли не отчаянием. Похоже, он не рассчитывал, что придется столь скоро распрощаться, с такой тоской он перевел взгляд на ускользавшую от него молодую женщину... которая из почти свободной и потенциально доступной вдруг обернулась благовоспитанной и замужней. Какая жалость, что он столько времени потратил на разъезды! А ведь до него доходил слушок, что у Ады был любовник, какой-то высокий блондин... а теперь вот и муж. Полное фиаско.
- Признаюсь, мне жаль, что у нас было так мало времени, баронесса, - с чувством проговорил Шелленберг, вкладывая в эти слова куда больше, нежели только сожаление о коротком разговоре. Ада слегка нахмурилась, но руки для поцелуя ему не подала, потому он обернулся к Гельмуту. - Вам очень, очень повезло с женой, барон. Берегите ее.
Чуть печальная улыбка искривила его губы, когда он склонился в вежливом поклоне перед супругами Ферлаге. А у Адалинды, взиравшей на его напудренную макушку, в ушах до сих пор звучало это "у нас было мало времени" - будто он обличал ее, будто открыто сказал Гельмуту, что были какие-то "мы", состоящие из него, Шелленберга, и самой баронессы. Господи, какая мерзость! Даже подумать противно. Если б не Гельмут, она не выдержала бы и высказала б ему, что даже третьесортный скрипач ей куда более интересен. Нетерпеливо притопывая ногой (благо, туфли были скрыты длинным пышным подолом платья), Адалинда принялась обмахиваться веером, словно с его помощью можно было отогнать эти неосторожные слова подальше от себя.

+1

9

"О, да я спокоен", - сказал Гельмут всем своим видом, почувствовав, как пальцы баронессы вкрадчиво ласкают его рукав, ненавязчиво показывая всем вокруг, кому среди мужчин принадлежит ее благосклонность. И за этот жест Адалинду едва ли можно было обвинить в пустой браваде, ибо среди них и правда был человек, которому следовало расписать ее выбор по буквам.
  - Рад был встрече с вами, - обронил барон Ферлаге ему в ответ, попутно отмечая, что у Шелленберга нет титула, который он мог бы приставить к этой дежурной фразе, и скрывая за холодностью злобное любопытство. "Что он, черт его возьми, за фрукт?" Несмотря на самодовольную улыбку Адалинды, в ее прикосновении Гельмут чувствовал затаенное напряжение. Присутствие Шелленберга явно стесняло баронессу. Вот только по какой причине - потому что это нелепое создание докучает ей, как блоха в прическе, или потому что ей стыдно показать его на глаза супругу? И снова - почему? Водить компанию, казавшуюся Гельмуту вздорной и недостойной, Адалинде доводилось и раньше, и ее никогда не смущало недовольство барона, который, впрочем, как бы ни поливал ее подруг тоннами сарказма и иронии, прямо не запрещал супруге развлекаться​. Так что ж смущает ее теперь? Разве что Шелленберг может ляпнуть что-то, от чего Адалинда не то чтобы покраснеет до кончиков ушей, но определенно задрожит перед Гельмутом в ожидании расплаты. Что он и сделал.
Барон Ферлаге поставил бы сто дукатов на то, что этот простофиля элементарно не следит за словами, падающими из его рта, и не знает им цену. Но с какой стати он позволяет себе вкладывать в них то, что у них с Адалиндой было какое-то​ общее время? Да ни идиотская экзальтированность, ни тысяча его комплиментов-заискиваний, брошенных к ее ногам, ни его модный, но дурацкий наряд не стоят и минуты ее компании. А Шелленберг настолько глуп и неосторожен, что ведет себя так, будто у него есть право на времяпрепровождение с Адалиндой Ферлаге, да-да, то самое времяпрепровождение, которое с появлением на горизонте законного супруга заканчивается. Мало, герр Шелленберг? Еще одно такое слово, и мало вам не покажется.
Однако где сейчас был бы барон Ферлаге, не умей он справиться с собственной импульсивностью? Наверно, пропал бы однажды на дуэли, пав жертвой безрассудства и волоча за собой шлейф из таких же погубленных охотников до недоступных женщин, как Шелленберг и он сам. К счастью для них обоих, головой Гельмут понимал, что это неоправданно рискованная и бесполезная затея, не приносящая никакой реальной выгоды.
  - Вы правы, Адалинда - подарок судьбы, - сдержанно ответил барон Шелленбергу, и лишь ради того, чтобы он произнес эту фразу с должным видом довольного своим браком мужчины, глубокие складки между его бровей разгладились. Пусть нежданный знакомый не сомневается - Гельмута нельзя упрекнуть в неспособности увидеть достоинства своей избранницы. Напротив, присущие Адалинде красота, страстность, умение держать себя в обществе и тот сорт женской мудрости, что не позволяет ей стать скучной фрау лишь с детьми, вышивкой и походами в церковь на уме, заслуженно вознаграждены. Уровнем жизни, при котором она не знает нужды, дорогостоящими женскими радостями и этим выходом в театр, в том числе. Барон почувствовал, как Адалинда чуть ли не повисла на его локте, словно непоседливое дитя, стремясь утянуть туда, где должно быть лучше и интереснее, и злорадно усмехнулся про себя ее нетерпению. А что если сейчас продолжить разговор с Шелленбергом, вопреки ее желанию? Ведь злое любопытство Гельмута с каждой секундой только усиливалось, подобно в'едливому внутреннему голосу, подсказывая, что им есть, есть, о чем поговорить. Вот бы посмотреть, как Адалинда поменяется в лице, стоит барону сказать: "Ну что ты, Liebling, до начала еще уйма времени. Расскажите, герр Шелленберг, лучше немного о себе..." Но Гельмут уже машинально поклонился в знак вежливости, после чего миг - и неосторожного ухажера и след простыл. А барон Ферлаге увел в предназначавшуюся им ложу свой подарок судьбы, который в этот момент думал, будто уводит его.
  - Забавный тип, - небрежно бросил Гельмут, стоя за спинкой кресла, куда предлагал Адалинде сесть. По его тону слышалось, что чем бы ни стало для него новое знакомство, это точно не забава. - Кто такой? Чем занимается?

+1

10

Ненадолго, на один короткий миг Адалинда и впрямь ему поверила. И голосу, казавшемуся таким серьезно-искренним, хоть и сдержанным, и разгладившейся складке между бровей, и словам, которые вполне мог произнести любящий муж о своей дорогой жене. Но... про них ли эта нелепая в своей сказочности история? Гельмут Ферлаге умел говорить комплименты, но вовсе не это привлекло в нем Адалинду - пресыщенная мужским вниманием, она искала и жаждала большего, нежели сладость слов. В нем был стержень, которого она не видела в других мужчинах, а оттого и слова его воспринимались иначе, глубже проникая и задевая в ней струны, коих не могли достичь бесконечные льстивые речи ее многочисленных поклонников. Впрочем, к этому же она потом и вернулась, когда Гельмут оставил ее у перевернутой семейной лодки, отправившись искать удовольствий на стороне. Вернулась к мужчинам, бросавшим к ее ногам комплименты, в то время как все они для нее были лишь музыкой на фоне ее жизни, такой же переоцененной, как и любая другая музыка.
Будь Ада уверена, что он сейчас не ломает очередную комедию перед Шелленбергом, будь она убеждена, что сказанное им - правда... Наверное, ей стало бы легче на один вздох. И в затянутом темными тучами будущем семейства Ферлаге, то и дело пронизываемом молниями страсти и содрогающемся от грядущих бесед, полных безусловного влечения и неприязни разом, показался бы просвет. Но она ему не верила, нет. Глубоко - не верила, хотя и понимала прекрасно, что именно он ценит в ней и насколько он щедр в исполнении ее прихотей и капризов. Почти идеальный брак. Вот только у обоих полны шкафы чужих скелетов, а последний из скелетов Адалинды совсем свежий и даже не истлел до костей.
Впрочем, это неважно - еще успеется. Маркусу Монтальво все равно не светят в ближайшее время гонорары за виртуозную игру на скрипке, и пусть он подохнет с голоду как собака под забором, Адалинде нет до этого никакого дела. Свою роль в его судьбе она сыграла и теперь имеет право на реванш, что дала, то и отняла. Интересно, содержал ли Гельмут своих пассий? Содержит ли сейчас?..
Не думать об этом. Поднять голову еще выше, едва доставая супругу до плеча, изящно обмахнуться веером, опустить ресницы и бросить коварно-соблазнительный игривый взгляд на какого-то юнца, чья безвкусно одетая блеклая дама безуспешно пытается привлечь его внимание к себе. Баронесса Адалинда Ферлаге - само совершенство от кончиков туфель до последнего крохотного изумруда в прическе, и ее муж - счастливейший из смертных... а что скрывается за фасадом, уже не имеет никакого значения.

Они прошли к своей ложе, и Ада глубоко вдохнула, окинув взглядом заполняющийся зал. Еще совсем недавно в ее жизни было время, когда она была едва ли не завсегдатаем такого рода развлечений. Сидела в ложе то с одной, то с другой дамой из света и лелеяла свою тайну, посматривая на Маркуса, который, как ей тогда казалось, играл только для нее. Она даже научилась (или ей казалось это) вылавливать звук его скрипки из сонма других одновременно звучащих инструментов, с удивлением обнаружив у себя музыкальный слух. Она блистала, приходя вовсе не ради спектаклей, но и в них втягиваясь тоже, почти против воли. Находила что-то забавным, что-то трогательным, что-то прелестным... И до этой минуты, когда Адалинда вновь окунулась в негромкие звуки оркестра, настраивавшего инструменты, в будоражащий шум чужих голосов, в перекрестье чужих взглядов, устремленных на нее, ей казалось, что с прошлым ее разделяет вечность. А сейчас - вечность сжалась до крохотного шрама на линии времени, зарубки, Рубикона, который был перейден и Маркусом, и ею самой. Все так близко, совсем рядом. Здесь ничего не изменилось, мир продолжал жить, сиять, давать оперы в Бургтеатре, и только Аде уже нет никакой нужды смотреть на оркестр... А рядом - мужчина, который никогда не должен об этом узнать.
- Да я и не помню. - Ада мягко высвободила руку, которой до того держала Гельмута за локоть, и поправила декоративную складку на юбке, ничуть в этом не нуждавшуюся. - Петухом ходил вокруг меня на одном приеме, пока меня не затошнило от приторности его комплиментов и я не сбежала домой. Он что-то рассказывал о себе, конечно, но мне было так интересно, что я не слушала.
Она повела плечом, обезоруживающе улыбнулась Гельмуту, давая понять, что Шелленберг интересует ее ничуть не больше, чем прежде. А потом, уже делая шаг вперед, чтобы обойти кресло и грациозно опуститься в него (о, это особое искусство, особенно если ты в первом ряду ложи и на тебя волей-неволей глазеет весь зал), машинально и по привычке взглянула на оркестр.
Маркус. Он был там, улыбался кому-то, возился со своей скрипкой и о прощальном подарке Адалинды напоминала разве что некоторая неловкость, с которой он держал смычок - просто держал, а не виртуозно взмахивал, как прежде, будто ему не терпится начать играть. Как? Как такое может быть?! Она ведь наступила ему на руку - каблуком, со всей силы, на которую была способна. И слышала хруст, была уверена, что хруст костей. Он не должен брать скрипку в руки еще несколько месяцев, а то и вообще никогда. Или... Боже, он сам дьявол?! Это невозможно, невозможно! И... все-таки это правда.
Кровь отхлынула у Адалинды от лица, и живой почти полностью естественный румянец сменился нездоровой бледностью, соперничающей с цветом рисовой пудры. Запнувшись, Ада так и не сделала шаг вперед, лишь нескладно переступила на месте, покачнулась и, чувствуя, как в висках быстро-быстро барабанит кровь, перегоняя то ли остро вспыхнувшую ненависть, то ли удивление, то ли страх, снова ухватилась за руку Гельмута. Неловко, не глядя, больше наугад стиснула вмиг поледеневшими пальцами край камзола и манжету над запястьем, обжигаясь о его кожу. А потом проговорила чуть слышно, не в силах уложить в своем взрывающемся разуме невозможное:
- Гельмут... мне нехорошо.

+1

11

Беспечный ответ Адалинды, пожалуй, смог бы удовлетворить Шелленберга, будь тот на месте Гельмута. Ее обезоруживающая улыбка наверняка ослепила бы его так, что бедняга забыл бы, о чем спрашивал. Гельмут же собрал губы в снисходительную ухмылку, в уме деля на два тот ноль полезной информации, который супруга ему скормила. Он не спрашивал, было ли ей интересно. Не спрашивал, нравились ли Адалинде комплименты ее знакомого, ибо это верх неуверенности в себе. Не спрашивал даже, где они познакомились - понятно, что у кого-то в гостиной, а не в поле, собирая рожь. Гораздо полезнее было бы узнать, у кого в гостиной, кто Шелленберга туда пригласил, кто еще присутствовал, ведь контингент, с которым человек водит знакомство, может многое сказать о нем. Однако ответ Адалинды не давал даже такого намека, а спроси барон Ферлаге прямо, он, несомненно, получил бы точно такое же "Не помню". Возможно, она и правда не помнила - кто знает, сколько минуло времени с того момента, как их с Шелленбергом друг другу представили. Тот вполне мог влюбиться в баронессу без памяти и начать преследовать ее хоть сразу после отъезда Гельмута, чьи первые попытки наверстать упущенное и вновь войти в курс жизни Адалинды пока нельзя было назвать успешными. Кто такой? Человек, у которого губа не дура, потому что ему нравится баронесса Ферлаге. Чем занимается? Тем, что ухлестывает за чужой женой и наивно желает от нее какой-то взаимности, не ожидая последствий. То есть единственное, что пока удалось узнать о Шелленберге, - это то, чему Гельмут очень скоро положит конец. Остается дырка от кренделя, а не сведения. Небрежная таинственность, которую Адалинда невольно напустила на своего незваного ухажера, доставляла барону неудобство, как если бы на сиденье его кресла в ложе водрузили гранитную плиту. И дело было даже не в Шелленберге самом - без лишней самонадеянности, барон не сомневался, что этот имбецил их больше не побеспокоит, - а в отсутствии информации, которая не просто удовлетворяла естественное желание мужа знать, каким занятиям предавалась его благоверная в его отсутствие, но и давала ощущение контроля. Для барона Ферлаге это чувство было сродни покою и благополучию.
- Ты вела себя восхитительно неучтиво, - проговорил он с ироничным одобрением, как будто выражая похвалу за то, что Адалинда не купилась на дешевые ухаживания и вела себя достойно... в тот конкретный раз за больше чем тридцать месяцев. Скольким мужчинам его яркая и харизматичная супруга дала от ворот поворот, а кому - свою улыбку, время и вдруг что-то еще? Мысль, не приходившая Гельмуту в голову в Германии, сейчас удивительно легко и логично вплелась в общую картину. - Неудивительно, что герр Шелленберг так... - Гельмут сделал ленивую паузу, словно подбирая слово помягче, - страстно жаждал твоего внимания.
Между тем шутливо-снисходительный тон словно возвышал барона над недавним инцидентом и говорил о том, что он продолжает тему по инерции и ничуть не против замять ее, когда она иссякнет, потому что черт с ним, с Шелленбергом, это даже не соперник. У Адалинды сейчас были все основания считать себя прощенной и за несодержательный ответ, и за скрытность, и за внешнее легкомыслие и эгоцентричность. Баронесса говорила о себе на вопрос про другого человека беззастенчиво, красиво, как дышала. И в конце концов, разве не за талант ставить себя в центр внимания Гельмут в свое время выбрал ее на фоне скромниц, жизнь с которыми по определению не могла быть  интересной? В этом барон себя не обманывал, да, грешен, и "не помню" Адалинды, произнесенное с невинностью, на какую были способны лишь лживые женские уста, звучало просто очаровательно. Однако это не значило, что появление Шелленберга под очи Гельмута пройдет для нее бесследно и не подденет ее терпение потом, в менее подходящий момент. Ведь барон вывел супругу в свет, чтоб она барахтались на грани самообладания и истерики, сидела как на иголках, внутренне воя от скуки, чтобы быть с ней обходительным и одновременно невыносимым, чтобы ей было не по себе и нехорошо... Нет, не в прямом же смысле!
Гельмут не успел по-настоящему забеспокоиться, не успел задуматься, что могло стать причиной внезапного недомогания его спутницы, его рука просто сама инстинктивно ответила на лихорадочное прикосновение Адалинды, предлагая опору и помогая ей опуститься на сиденье и проделать это с такой же грацией, с какой баронесса вошла в ложу минуту назад. Адалинда, которую он знал до своего отъезда, едва ли согласилась бы выглядеть как субтильная обморочная дева, не проникшись модой на экзальтированность. Заботясь не только о том, чтобы баронесса продолжала чувствовать себя великолепной, но и о ее физическом самочувствии, Гельмут участливо склонился над нею сбоку, провел рукой от ее локтя до запястья, задел пальцами висевший на нем веер и деликатно толкнул его Адалинде в ладонь. Свежий ветерок должен был непременно привести ее не только в чувство, но и в форму для дальнейших словесных баталий, как и негромкая шутка, почти бесстрастно слетевшая у барона с языка:
- Опять от Шелленберга затошнило?

+1

12

Быть может, ей просто почудилось? Быть может, она настолько привыкла видеть Маркуса в оркестре, что и теперь глаза обманывают ее, подсовывая привычное вместо действительного? Ада отвела взгляд от музыкантов, вскользь посмотрела на зал, присаживаясь, полностью отдаваясь на волю выработанных инстинктов - машинально двигаясь, однако не теряя при этом изящества. Сердце колотилось под грудью, тяжело стукаясь о затянутый корсет, но дышать стало чуть легче. Особенно когда Адалинда все так же бездумно, не в силах полноценно осознавать реальность, ухватилась за веер, и его тонкий край создал освежающий ветерок, мягко овеявший горячий лоб и похолодевшие щеки.
- Должно быть, так. - Голос ее дрогнул, и ответила она мужу не сразу, но воздух от колебания веера дал ей возможность почувствовать себя лучше.
Нет, наверняка Адалинда ошиблась. Этот дрянной музыкантишка уже никогда не оскорбит ее взора - его нелепая и неудачливая карьера подошла к концу в тот миг, когда каблук баронессы Ферлаге расколол тонкие кости в руке, ведущие к пальцам. Не может же быть, что хруст ей только послышался?! Ада скользила взглядом по залу, старательно удерживая себя от того, чтобы снова посмотреть на приготавливающийся к представлению оркестр. А ведь как хотелось! Убедиться в самообмане, и... Но нет. Если все не так, если Маркус и впрямь будет играть, она имеет все шансы всерьез упасть в обморок. У него, паршивца, на глазах. Нет, ни за что баронесса не доставит поганому содомиту такого удовольствия. Потерпеть несколько бесконечно долгих секунд, дышать, прогоняя веером недомогание, и только потом, потом. Потом посмотреть снова.
Она нашла взглядом несколько знакомых, кому-то кивнула, пусть и без полагающегося приличиями счастья на лице, а потом взор ее опять уперся в Шелленберга - тот болтал с каким-то приятелем, но прервал беседу и подобострастно поклонился в ответ на ее нечаянное внимание.
- Если мне станет хуже, ты знаешь, кого в этом винить, - негромко бросила Адалинда мужу, усилием воли стараясь усмирить головокружение. Да-да, все дело только в Шелленберге, пусть Гельмут не сомневается, этот франтоватый ухлёсток выводит ее из себя и заставляет злиться, вот и все.
Сделав еще несколько глубоких вдохов (настолько глубоких, насколько позволял корсет), она почувствовала, что голова перестает кружиться, и только после этого обратила взор на оркестр. Чтобы убедиться, в конце концов, что ей действительно привиделось, и никакого Маркуса Монтальво там нет в помине. Тогда все это нелепое происшествие с внезапной слабостью можно будет выкинуть из головы и даже подарить глупцу-Шелленбергу одну из улыбок, пусть мается весь вечер, не в силах сосредоточиться на представлении. Но... тщетно.
Высокий, ослепительно привл... э... смазливый, с глазами, лучащимися итальянским солнцем, он был там. И действительно готовился играть в оркестре, несмотря на сломанную кисть - она ему, похоже, не так уж и досаждала. Неужели кости остались целы? Но как, как?! И все это время, когда Ада мнила себя хотя бы частично отмщенной, этот мерзавец продолжал жить обычной жизнью, не потеряв ничего, кроме... самой Адалинды?!
Внутри нее пылал огонь, раздирая душу ненавистью и ощущением несправедливости происходящего, но ничто кроме бледности и сверкающих негодованием глаз не выдавало этого. На оркестр она смотрела недолго - лишь убедилась, что Маркус ей не померещился, и снова отвела взгляд. Откинулась на спинку кресла и продолжала машинально, механически обмахиваться веером с той лишь разницей, что дурнота отступила и голова больше не кружилась. Теперь Адалинду охватила самая настоящая злость, и, будучи не склонной к тому, чтобы скрывать от мира истинные эмоции, она отчаянно давила ее в себе. Как же мерзко, как противно, Господи, провались он пропадом, этот Маркус Монтальво... Сегодняшний вечер должен был стать ее триумфом, когда Гельмут, пусть и не признается в этом открыто, но желает поддразнить ее новым увлечением, а она искренне насладится, поставив его в тупик. А теперь триумф превратился в пытку, потому что скотина Монтальво просто не имеет права оскорблять ее взор своим присутствием! И никому об этом даже не рассказать...
- Мне надоело.
Ада швырнула веер на колени и с негодованием уставилась на занавес, тяжелым бархатом спадавший от высокого потолка до пыльных подмостков. Раздражение привычно нашло выход, устремившись в расщелину, разделявшую некогда счастливых в браке супругов, вынуждая ее расшириться еще больше. Самое простое и естественное разрушение для человека, в котором так легко обвинить внешние обстоятельства.
- Этот спектакль слишком скучный. Поехали домой.

+1

13

Дуновение воздуха, пришедшего в движение от веера Адалинды, приятно пощекотало Гельмуту лицо, и барон со скрытой жадностью отметил мимолетную прохладу - ей бы очень обрадовалась его вспотевшая под париком лысина, но увы. Это была дополнительная причина, по которой он не торопился выпрямиться, невольно наслаждаясь ощущением на лбу и щеках, и пробыл подле супруги чуть дольше. Еще пару минут барон участливо нависал над Адалиндой в позе заботливого супруга. Его рука то символически опиралась о спинку ее кресла, то ненавязчивым, похлопывающим движением касалась плеча баронессы в том месте, где заканчивалось платье и начиналась белая кожа. С легким напряжением и настороженностью Гельмут следил за взглядом супруги на публику, на Шелленберга, на оркестр, прислушивался к ее глубоким вдохам и с рассеянным удовольствием наблюдал, как от них колышутся ее перси в разрезе платья. Не по назойливому поклоннику.
- Наказать негодяя, - подхватил барон Ферлаге тоном, которым утешают ребенка, капризно показывающего на обидчика пальчиком. Но тем самым он больше подбадривал готовность Адалинды отшучиваться в полуобморочном состоянии, чем поддразнивал ее. Да, сегодня Гельмут планировал над ней издеваться, но при этом знал, где заканчивается территория болезненных колкостей, а где пролегает опасная грань полного унижения достоинства и начинает работать принцип "Не бей лежачего". У барона не было причин вести себя подобным жестоким образом, по крайне мере пока Адалинде не станет лучше. Она должна была чувствовать себя сегодня королевой - тем в большее бешенство баронессу будут приводить попытки испортить ей настроение и уколоть. Но вместо них Гельмуту сейчас следовало бы, наверно, подумать, не связано ли легкое недомогание супруги, исключительно гипотетически, с отдаленным прибавлением в семействе Ферлаге. В отличие от игр на нервах, это было очень серьезно. Особенно учитывая тот факт, что барон в городе без году неделя, а до этого Адалинда была полностью предоставлена сама себе...
Недовольный тем, что у него некстати и по далеко не приятной теме разыгралось воображение, Гельмут опустился в кресло рядом с баронессой. Проклятье. Это все этот гороховый шут Шелленберг, засевший в их разговоре, как слово-паразит. Есть такие люди, которые привлекают к своей персоне незаслуженно много внимания, хотя сами по себе ничего достойного не представляют. Безвкусица потому и засоряет неокрепшие умы, что она доступна и легка для запоминания... К счастью, неторопливо-раздраженное течение мыслей барона Ферлаге почти сразу оборвал и избавил от назойливого присутствия Шелленберга требовательный тон Адалинды.
- Рад, что тебе лучше, - улыбнулся Гельмут, нисколько не скрывая подтекст: "доводить меня до белого каления - твое нормальное, здоровое состояние, я вижу, что к тебе вернулись силы, дорогая".
Скучно ей, ишь ты! А ведь были времена, когда, притомившись на светских мероприятиях и сражаясь с зевотой, они обращали взгляды друг на друга, и под их огнем скука таяла, словно масло на горячей сковороде. Адалинда смотрела на него, барон отвечал, и если бы занудливые дамы и господа только знали мысли в их головах в этот момент, они бы немедленно покраснели как вишня и закрылись веерами. Что же теперь? Продолжает чувствовать себя плохо, но скрывает это из гордости и не придумала ничего лучше, чем устроить скандал? Охладела и за три года забыла об их играх в гляделки? "Чушь", - самодовольно усмехнулся Гельмут, бросив знойный взгляд на бордовый занавес. Прошлая ночь напомнила ему об обратном. Поэтому да, Адалинде было скучно, но едва ли это было связано с оперой, которая еще даже не началась.
- А мне нравится спектакль, Liebling, - возразил барон Ферлаге, невозмутимо пожав плечами. "...который ты устраиваешь, да". Он не сделал и малейшего движения, чтобы встать и проводить супругу к выходу. - Смотри, все очень увлекательно, волшебно, неистово! - с саркастически наигранным энтузиазмом добавил Гельмут, кивком на еще закрытый занавес как бы намекая, что музыка еще не играет, певцы не выходят, а баронесса высасывает свои претензии из пальца, и он не такой дурак, чтобы это не раскусить. - Мы никуда не пойдем, я хочу досмотреть и узнать, что будет дальше. - Последовала не менее саркастическая улыбка. - К тому же, тебе хорошо бы посидеть еще немного, а то опять закружится голова.

+1

14

Неужели Ада всерьез ожидала, что Гельмут поведется на капризное "не хочу" вкупе с плохим самочувствием и отвезет ее домой? Разумеется, нет. Хотя и надеялась, что уж там. Надеялась, что супруг, изнемогающий под ненавистным ему париком, достаточно вкусил высокого искусства в фойе театра, чтобы теперь сдаться и позволить им обоим избавить друг друга от пытки оперой. Разве баронесса не самая восхитительная женщина этого вечера? Разве барон не пересекся разом с множеством знакомых, чтобы заявить о себе вернувшемся? Ну вот и хватит, а теперь - домой, домой, к скучающему по хозяевам Цицерону, к привычным семейным пикировкам перед сном, к уютной супружеской постели... которой, впрочем, Адалинда сейчас не жаждала. Все равно едва ли получится избавиться от мыслей о Маркусе, а воспоминания эти ничуть не способствовали телесному удовольствию. И меньше всего ей хотелось сейчас воскрешать в памяти то, что всколыхнулось само собой - от этих неосторожных мыслей, от случайного взгляда на Маркуса, от всего его облика, будто отпечатавшегося в ее сознании и не желавшего уходить. Неужели она в него и впрямь влюблена?! Нет уж, какой вздор. Просто его поступок был слишком внезапным, непредсказуемым и омерзительным, а потому и задел ее до глубины души. Любовь здесь не причем. Лишь задетое самолюбие, которого у Адалинды всегда было в достатке. Лишь ощущение свершившейся острой несправедливости, не посещавшее ее с тех пор, как она догадалась об изменах Гельмута. Лишь новая волна жажды мести, которой она упивалась прежде, наставляя рога мужу. А теперь круг замкнулся, и еще один мужчина, оскорбивший ее, продолжает радоваться жизни, хотя должен подыхать от голода и боли в сломанной кисти в какой-нибудь дешевой ночлежке. В то время как сама Адалинда пылает от желания... наступить ему на руку еще раз. И теперь уж убедиться, что хрустят кости, а не слабые доски паркета, или что там посмело хрустнуть в тот момент, когда баронесса Ферлаге вершила правосудие.
Поцелуи Маркуса горели на ее коже и губах, и она бы попыталась стереть их яростными, брезгливыми движениями, не проникни они глубже, не своди они ее с ума своей призрачной реальностью. Вероятно, Гельмут убил бы ее у всех на виду, узнай он, о чем сейчас думает его едва не лишившаяся чувств супруга. И убил бы дважды, если б осознал, насколько ее мысли далеки от его собственных.
- О, пока еще он неплох, - Адалинда с плохо сдерживаемой яростью взмахнула веером. - Но когда поднимется занавес, станет намного хуже, поверь. А музыка и вовсе убьет всю атмосферу славного вечера. Если почувствуешь дурноту, умоляю, будь аккуратен.
Она раздраженно повела плечом, будто наигранно сторонилась Гельмута, вовсе не проявлявшего признаков слабого желудка, на который намекала баронесса. Впрочем, она ерничала скорее по инерции, будучи не в силах отказаться от заманчивого и удобного выхода из крайне неприятной для нее ситуации - раз Гельмут дал ей ясно понять, что домой они не поедут. Что ж, она измотает его придирками, комментариями, намеками, глупыми разговорами, взбесит его так, что он сам будет не рад своему решению остаться. И, быть может, все же сдастся. Господи, за что ей это.
Адалинда прикрыла глаза, обмахиваясь веером и мысленно моля время нестись вперед побыстрее... или нет, остановиться. Чтобы занавес никогда не поднялся, и она не увидела, как Маркус Монтальво играет на скрипке со своей сломанной кистью, продолжая свою нечестивую жизнь. Чтоб он сдох.
- Пусть мне подадут воды. Нет, вина. Нет, вина, разбавленного водой. Нет, шампанского. И марципаны. Ты, кстати, обратил внимание, как подурнела графиня Кляйбер? - Адалинда качнула веером в сторону графини, премило беседовавшей со своим молодым спутником, по всей видимости, любовником, в ложе почти напротив них. - Старая калоша посмела мне заявить, что я одета слишком вызывающе - это у Либкнехтов в ноябре, представляешь? А все потому, что Клаус, ее новый протеже, с меня глаз не сводил. А у самой декольте чуть не до кринолина. Боже, ну они там все уснули что ли?!
Она царственно, хотя и несколько порывисто обернулась к выходу из ложи, в полной уверенности, что потребованное ей обязаны были доставить сию секунду, еще до того, как она окончательно сделала выбор. Если бы взглядом можно было поджигать, в занавеси сейчас появилась бы дымящаяся дыра.

0

15

"А пускай бы и уснули", - подумал Гельмут про себя, пряча ухмылку в уголке рта с противоположной от супруги стороны, правда, вовсе не из опасения, что, не сдержав переполняющей ее ярости, Адалинда треснет его по физиономии веером при всем честном народе. Сделав это, баронесса наверняка выпустила бы пар и перегорела, как спичка. Так не лучше ли тогда приберечь довольную мину до того момента, как она немного успокоится, и подкинуть в пламя ее досады, пока оно не успело потухнуть? Ведь Гельмут только начал получать удовольствие от происходящего, более не беспокоясь о самочувствии любимой жены, а значит испытывая вместо угрызений совести из-за того, что насильно держит Адалинду в  лучшем театре на неплохой - наверно - постановке, ироничное любопытство. Какая муха ее укусила? Неужели правда графиня Кляйбер задела самолюбие баронессы столь сильно, что при одном взгляде на нее так остро помнится? Как же! Барон Ферлаге, конечно, был в отъезде три года, однако все предшествующие годы брака вполне себе присутствовал и знал супругу достаточно хорошо, чтобы понимать, что графиня просто попалась ей не под горячую руку, так под острый язык. Как и он сам, как и эта опера, которую Адалинда заведомо ругает.
- Откуда знаешь? Уже имела удовольствие послушать? - спросил барон тоном ценителя высокого искусства. - Могла бы и раньше сказать.
Он разыграл угрюмое неудовольствие супруга, показывающего своей половине постановку, которую та уже видела, но на самом деле был на девяносто процентов уверен, что дальше живописи с изображением себя любимой увлечение Адалинды искусством не зашло. Гельмут просто подтрунивал над ней, без какой-либо четкой цели, сам не понимая, куда ведет и чего конкретно этой фразой хочет получить. При этом барон царем сидел в кресле со спокойствием человека, готового ко всему, в том числе к мощному удару высокой культуры и даже к меняющимся каждую секунду запросам Адалинды. Приподняв руку, он подозвал замешкавшегося лакея небрежно-властным движением пальцев и, заодно издеваясь и над ним тоже, просто потому что мог, негромко спросил:
- Слышал, что ее милость сказала?
Барон Ферлаге увидел ответ на лице слуги еще до того, как тот что-то неуверенно, но утвердительно промямлил: там было написано "Помогите!" Бедняга, как любой трезвомыслящий или просто подзависимый человек в подобной ситуации, ожидаемо не понимал, следует ему выполнять все заказы баронессы, или каждый последующий все же отменяет предыдущий и нужно не превращать ложу в ресторан, а просто догадаться, чего на самом деле от него хотят. "Нелегкое это дело, парень, понять, чего желает женщина", - позлорадствовал Гельмут про себя, упиваясь не просто замешательством лакея, а тем, что сам, в отличие от него, не был стеснен необходимостью угождать Адалинде в любом ее капризе. А вот позаботиться о ее здоровье все же стоило - спиртное могло вскружить баронессе голову в совсем не веселом смысле.
- Воды. И марципанов, - добавил барон после едва уловимой паузы, из-за которой Адалинда, если применит присущее ей богатое воображение, могла принять приказ за завуалированную угрозу держать ее на воде и хлебе. Всего на полсекунды. Но так приятно. Черт побери, какая же она огненная, когда у нее где-то болит. Гельмут перехватил руку баронессы, которой она указывала на графиню Кляйбер, невольно заставляя разжать пальцы и бросить веер висеть на запястье, и коротко поцеловал. - В ноябре, говоришь? И что на тебе было надето? - игриво приподнял бровь барон и едва заметно скосил глаза на кружево, украшавшее лиф ее платья.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: анонс » Спектакль возникает только тогда, когда его играют