В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Tanz der Vampire" » Die unstillbare Gier


Die unstillbare Gier

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

● Название эпизода: Die unstillbare Gier
● Место и время действия: 25 декабря, поздняя ночь, незадолго до бала
● Участники: Graf von Krolock, Helen Engelmann, Theresa Hermann, Eloisa Borghese
● Синопсис: Пока в замке заканчиваются последние приготовления к балу, пока вампиры по мере возможности пытаются привести себя в эстетически пригодный вид, граф фон Кролок отправляется на кладбище во дворе замка, где обрели свое последнее, хотя и беспокойное пристанище практически все члены его многочисленной свиты. Гробы и могилы уже пусты - паства покинула их с наступлением ночи. Однако в памяти графа один за другим воскресают образы тех, кого он приютил под крышей замка за триста лет, и неизбывная тоска окутывает его проклятую бесконечно одинокую душу.

0

2

Тишина и мрак ночной.
За тучи скрылась от меня луна,
От ужаса она трепещет предо мной.
Я один с моей тоской,
Ведь в этом мире я изгой.

Бледная огромная луна роняла свой призрачный свет на высокие стены замка, на узорные железные ворота и на каменные плиты, рядами укрывавшие пустынное кладбище. Он лился свободно, заполняя собой все пространство, развеивая прятавшийся в тенях безграничный мрак, будто умывая холодный камень плит - выщербленные и изрезанные временем, они хранили на себе полустертые образы людей, покоящихся за их надежным заслоном. Юная дева, чью улыбку уже не разглядеть, лишь складки платья. Рыцарь, сжимающий в раскрошившихся пальцах меч. Пышная женщина в роскошном, но растерявшем изящные подробности наряде. Все они взирали пустыми каменными глазами вверх, в равнодушные небеса, на ночное светило, что щедро умывало бледными лучами их шершавые щеки, потрескавшиеся руки, недвижимые складки одежд.
Могилы. Старые могилы - в несколько рядов, будто выстроены как полегшие на поле боя, но не сдавшиеся воины. Каждая плита скрывала за собой яму, нишу, в которой должно бы покоиться тело, такое же старое, как и стерегущий его камень, а возможно, и вовсе истлевшее в прах.
Но тот, кто пришел навестить в ночи это древнее кладбище, был уверен: сейчас все ниши пусты.
Еще совсем недавно плиты тяжело приподнимались и с грохотом отъезжали в стороны, на занесенных снегом дорожках шаркали неловкие ноги, износившиеся почти до тряпья ткани одежд цеплялись за неровный камень и углы надгробий, гремели железные, тронутые ржавчиной доспехи - металл гниет медленнее людей. Но все они, обитатели старых могил, ушли, схлынули, как морской прилив, и теперь на кладбище царила тишина.
Всеобъемлющая, будто вечная. Мертвая.

У кованых железных ворот стояла высокая темная фигура, закутанная в плащ - тяжелый бархат тускло поблескивал, стекая до самой земли, и утопал подолом в снегу. Укрытая резной тенью, фигура эта казалась статуей, недвижным мраморным ангелом смерти, охраняющим покой усопших, величественным и скорбящим, бесконечно прекрасным в своем горе, но наводящим священный трепет на любого, кто посягнул бы нарушить зловещую тишину. Бледное, точно искусно вырубленное из камня лицо хранило отпечаток застарелой боли, привычной, почти сливавшейся с бесстрастием. И лишь глаза на этом лице жили - холодные и пронзительные, бледные, как сам лунный свет, они вглядывались в каменные могильные плиты, а сквозь них будто бы и в саму вечность. Могут ли у мраморной статуи быть живые глаза?..
Иллюзия развеялась, когда граф фон Кролок легко вдохнул, прогоняя ненужный ему морозный воздух сквозь закостеневшие легкие, и поднял голову, взглядом приветствуя луну. Но то ли стыдясь, то ли испугавшись, она почти сразу ушла в хмурые тучи, лишая надгробия своей холодной ласки, а графа - единственной компании. Свет померк, отдавая кладбище во власть тут же выползших из своих укрытий теней. И хотя древнему вампиру он был не нужен, и острое зрение не подводило его даже в самом кромешном мраке, его проклятая душа содрогнулась.
"Боишься?" - мысленно воззвал он к луне, отгородившейся от него тучами. Привычная надменная улыбка появилась на его лице - но лишь на мгновение, потому что затем уголок губ дрогнул и пополз вниз словно под неизмеримой тяжестью, и исказившаяся улыбка обернулась гримасой вымученной безграничной тоски. Тоски, которая змеей выползала из давшего трещину кокона невозмутимости и спокойствия. Болезненной и всепоглощающей тоски, доверить которую нельзя было никому - даже предательнице-луне, разделившей с Кролоком вечность, но отвернувшейся от него сейчас.
Изгой в целом мире, он был безмерно, невыносимо, пронзительно одинок.

Кролок опустил взгляд и вновь посмотрел на кладбище, утопавшее во мраке. За каждой из этих могил скрывалась история, за каждой каменной плитой была чья-то изувеченная жизнь, чья-то погрязшая во мраке душа, чья-то непреходящая скука. Все они навечно заперты в своих износившихся телах, все реже получающих свежую кровь. Голодные, жадные, вкусившие до самого дна эту чертову вечную жизнь и успевшие от нее безгранично устать. Его свита, его паства, его дети. Он собирал их столетиями под своим крылом, под пологом своего плаща. Он окружал себя ими, стремясь бросить вызов мертвому богу и в то же время утолить гнетущее его чувство одиночества. Он создал для них собственный мир в пределах замка, ограничил их правилами, заставил любить и жаждать ежегодные балы. Эти чудовища, эти кровопийцы, они верили ему, боялись его, они ловили каждое его слово и подчинялись почти безоговорочно, но они... лишь оттеняли его одиночество, острое и пронизывающее душу насквозь. Какая восхитительная, какая ужасная ирония.
Медленно опустив сначала одну руку, затем другую, высвободив полы плаща, граф явил себя пустым гробам во всем своем великолепии - в поблескивающем парадном черном фраке с крупной тяжелой брошью и отполированными сияющими пуговицами, с тончайшим черным кружевом, мягко скрывавшим обилие перстней на длинных пальцах. Владыка, пастырь, почти бог. Что он мог дать им? Что, кроме бессмертной вечности, лишенной и сердца, и лица?..
Надгробия молчаливо внимали ему. С той же неторопливостью воздев над ними руки, как будто бы над головами своей свиты, граф медленно двинулся по проходу между могилами. Пустые, они не сумеют разгадать его тайн, и с ними он мог позволить себе быть чуть более искренним.

+4

3

Июльский вечер, золотой закат,
Это было ровно триста лет назад.
Шептал я нежные слова,
И над нами шелестела в поле трава.

Каждый шаг — иллюзия силы, иллюзия власти, будто репетиция к предстоящему балу, где Кролок так же будет шествовать сквозь строй своей свиты. Но тогда в его лице не мелькнет и тени той мрачной болезненной печали, что сейчас отметила его чело. Бал будет превосходен, тем более, что гостей (а, значит, и угощения) на нем ожидается предостаточно — куда больше, чем год назад. Граф обещал своей изголодавшейся пастве пир, и то ли с помощью мертвого бога, несуществующего дьявола, слепой удачи, то ли с их общего попустительства сумел воплотить предсказание в реальность. Будущее, пусть и столь скорое, не заботило графа фон Кролока. Сейчас все его мысли и чаяния были устремлены назад — в прошлое, сквозь века, сквозь пролитую им кровь и образы тех, кого он убил ради своей вечной жизни. Нескончаемая вереница фигур, многие из которых поблекли и стали почти неразличимы, а следом — туманные силуэты тех, кого он убивал дважды, не позволяя возродиться для нового, посмертного существования. Даже сейчас он мог бы утонуть в этом море напрасно оборванных жизней, неприкаянных душ, отлетевших из тел раньше времени. Его бесконечный путь вел все дальше, и на нем поджидало еще больше разнообразных лиц, в которые Кролок нередко даже не давал себе труда всмотреться. А прошлое восставало бессмертной армией теней, призраков смертных, уничтоженных им когда-то.
Граф смотрел на могилы и видел искаженные звериным оскалом, бледные и злые черты, горящие от жажды глаза. Вглядывался глубже, и перед ним ненадолго воскресали образы, навсегда утерянные в вечности — образы людей, которыми эти иссушенные голодом кровопийцы были когда-то. Помнят ли они себя такими? Счастливыми и несчастными, запутавшимися в сонме разнообразных человеческих страстей, жаждавшими ухватить вечно ускользающий миг, упивающимися скоротечной жизнью? Пылающими восторгом и измученными слезами частых горестей, но вкушающими бытие целиком? Не замечающими за своими житейскими бедами бессердечной вечности? Помнят ли?.. Кролок помнит.

Он замедлил шаг, выхватив из череды лиц одно, что врезалось в его память тверже других — особенное, в чем-то даже единственное. Лицо, которое он давно уже не выделял в разномастной толпе своей свиты, но и забыть был не в силах. Хотя, возможно, и хотел бы этого. Отринув коротким жестом руки все остальные образы, будто призывая их обождать, он опустился коленом в снег возле каменной плиты, со стороны ничем не отличавшейся от прочих. Облик на ней был почти стерт безжалостным временем, но граф коснулся его пальцами, мягко провел ладонью, будто лаская — и это было больше, чем он одаривал ту, что лежала под камнем, за последние триста лет. Хелен Энгельманн. Последняя любовь графа фон Кролока.
Закрыв глаза, словно не в силах видеть нынешнее и желая полнее окунуться в прошлое, он замер, все с той же странной, бережной нежностью касаясь камня. Его мысли неслись вскачь через века, воскрешая в памяти давно ушедшее время, и губы, дрогнув, изогнулись в почти ласковой улыбке — Кролок сделал судорожный вдох, с усилием заполняя легкие морозным воздухом, и, наконец, увидел ее так, будто это было лишь вчера. Живую, сияющую, с румяными щеками и чуть загорелой кожей, пахнущую свежестью и древесной стружкой, яблоками и едва заметно — полевыми цветами, которые она собирала, ожидая встречи. Солнечные лучи струились сквозь ее волосы, грели ее плечи и руки, но ее улыбка ласкала его, тогда еще имевшего человеческое имя, куда больше летнего солнца. Господи, ведь он любил ее. Или принимал за любовь последнюю страсть в преддверии старости, очарованность и стремление вкусить от запретного плода, в котором отказывал себе прежде? Нет ответа, истины уже не узнать. Но легкая дымка прежнего чувства окутала его душу, на несколько мгновений будто заставляя ее ожить.

Встречи на пустынном лугу, сокрытом массивом лесов от людей и дорог, долгие поцелуи под сенью высоких трав, пропускающих сквозь себя синь июльского неба... Душистый ветер, игравший с ее волосами, и переливчатый смех, устремлявшийся вверх, к пушистым облакам. Словно обретя вторую молодость, граф чувствовал себя счастливым и почти свободным. Нежные глупости, которых он прежде был чужд, срывались с его губ, и тихий шепот сливался с шелестом листвы и мягким говором луговых трав. Могло ли это длиться вечно?..
Хелен, Иляна, его последнее и яркое чувство, вспышка света перед бесконечным падением в бездну. Его последний грех. Все, что случалось после, уже не могло причинить вреда почерневшей, напитавшейся мраком душе, но она... Эта девушка озарила его позднюю зрелость своей свежестью, прелестью и чистотой, которую не могли запятнать ни неравная связь, ни эти тайно-явные встречи под полыхающим вечерним солнцем, когда день клонился к закату и запахи леса, луговых трав и прохлада, доносимая ветром с далеких, невозмутимых, увенчанных белыми шапками гор были так дурманяще сильны. Последние дни, недели, месяцы настоящей его жизни были полны ею. Воспоминания жалили, словно осы, однако Кролок не спешил прощаться с этим наваждением — не столь часто он позволял себе погрузиться в него. Выстуженный тянущимися мимо столетиями, почти позабывший настоящие чувства, безжалостный и жестокий, на эти несколько мгновений, унесших его в прошлое, он почти стал человеком... Тенью от самого себя.

+4

4

- Йохан! Йохан! – звонкий девичий голос напоминал колокольчик, который все звенит и звенит, не в силах остановиться.
Высокая изумрудная трава щекочет и покалывает ноги, а сердце бьется так часто, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Неужели удалось? Неужели получилось ускользнуть из-под пристального присмотра отца и одой из теток, вызвавшейся присматривать за «негодной развратницей»? Даже не верится…
Но тут их никто не найдет, на этой лужайке, в лесу они совсем одни! Можно не скрывать своих чувств, не бояться посторонних осуждающих взглядов. Наслаждаться каждой секундой, каждым мгновением проведенным вместе!
Ох, конечно после ей придется вернуться домой и выслушать много чего, относительно собственного распущенного поведения. И о том, что она позорит всю семью. И о том, что никогда более ни один приличный молодой человек не посмотри в ее сторону. И, про то, что  хорошо, что мать ее не дожила до этих времен. И, конечно же о том, что это богач непременно ею попользуется и просто на просто бросит. Возможно, даже получить пару оплеух от тетки…
Но ничто из вышеперечисленного Хелен не беспокоит. Ну как, как любовь может позорить семью? Или огорчать ее любимую матушку, которая с небес теперь присматривает за своей дочерью (по крайней мере, сама Хелен искренне в это все верила). Ведь только теперь она словно бы ожила и еще больше похорошела. В глазах появился блеск, на лице нежный румянец. То самое заветное желание, которое она загадала в Рождественскую ночь, на крыше замка сбылось.
От слухов и сплетен, гуляющих по деревне и окончательно погубивших ее репутацию, чернокудрая фроляйн так же отмахивалась, как от назойливых мух. Ничего эти глупые и невежественные люди не понимают в настоящей жизни. В том, ради чего стоит существовать на этой грешной земле!
И никакой другой «приличный и достойный» юноша ей не нужен, каким бы прекрасным человеком он не был.
Ей нужен только Йохан! Только он один, и более никто! Господи, как же она счастлива, как счастлива! Порой даже страшно становится, ну неужели же она заслужила такое вот счастье? Один только взгляд в небесно голубые глаза Его Сиятельства, и Хелен понимала, более ей ничего не надо, только бы быть рядом с этим величественным и таким спокойным мужчиной. А все те пережитые страдания, это несомненно плата за нынешнее счастье.
– Ах, как же я боялась, что ты не дождешься меня! Возьмешь да уйдешь, не дождавшись… Боялась, что я не смогу увидеть тебя, – торопливо частит Энгельманн, порывисто взяв руку любимого, и прижимая ее к груди. – Папа не позволяет выходить из дому, грозится и вовсе запереть меня в комнате.
Дыхание у фроляйн Энгельманн сбивалось от быстрого бега, и она, признаться честно, все еще не могла поверить, что ей таки удалось убежать из под надзора. Убежать со двора, никем не замеченной.
Что будет потом, когда ей придется возвращаться, думать как-то не хотелось. Радостная и чуть смущенная улыбка озаряет хорошенькой личико девушки. 
- А ты, ты ждал меня, любовь моя? Ну, хоть немного волновался, что я не смогу прийти?
Нежась в объятиях любимого, дочка резчика по дереву, более всего напоминает маленькую нахохлившуюся птичку, которая счастливо чирикает всяческие глупости, которые только в голову могли ей прийти.
О том, как сильно она любит Его Сиятельство. Про то, какие же красивые на этой лужайке цветы, в особенности вон те, по цвету похожие на ясное небо.  Непременно упомянуть про женихов, которых все еще пытаются сосватать ей тетушки, что бы ее любимый, ну хоть немножко, приревновал… Замолкает Энгельманн, только что бы подарить Его Сиятельству еще один поцелуй. И тут же едва заметно отстранившись, серьезно, даже чуть напугано смотрит в лицо, ставшее таким родным, и шепотом спрашивает:
- Йохан, ты ведь никогда не оставишь свою Иляну? Ты же будешь со мною? Навсегда?

+1

5

С ума сошли мы от любовных ласк,
Для нас обоих это было в первый раз.
Не могу забыть ее предсмертный крик
В объятиях моих.


Словно солнце осветило холодный могильный камень. Словно ясная синь июльского неба разверзлась над кладбищем. Словно триста лет как мертвое сердце сделало запоздалый удар — так явно, так четко Кролок вдруг увидел ее... Иляна. Хелен.

Высокая трава колосится, перешептываясь, мешая идти, будто игриво цепляется за юбки; цветы кивают пышными яркими головками. Запах знойной свежести опьяняет, кружит голову едва ли не больше, чем улыбка той, что, удрав из-под родительского надзора, спешит к Йохану через луг.

Затуманенный воспоминаниями взгляд Кролока выхватил эти видения, украл у холодной мрачной действительности, и теплый луч невидимого солнца упал на белую, словно алебастр, унизанную перстнями кисть. Трава всколыхнулась сквозь снег, пряча в своей душистой зелени могильные камни, и тот, у кого нынче не было имени, перенесся в далекое прошлое — в мираже из собственных фантазий, ненадолго позволяя иллюзии стать реальностью.
Запретное диковатое счастье, будто выкраденное тайно у мира, в котором подобному случаться не должно. Восхитительный пьянящий мезальянс. Но кому какое дело, если граф выполнил свой долг по отношению к семье и роду и теперь жаждал дать себе почувствовать полновесную свободу, быть может, впервые по-настоящему за целую жизнь? Старость уже касалась его холодными вялыми руками, но он забывал про это в объятиях девушки, ничуть не подходящей ему ни по возрасту, ни по статусу. Девушки, чье очарование отпугнуло болезни и дряхлость, заставило с новой силой биться уставшее сердце. Как давно все это было...

Словно бы он снова юн, время повернулось вспять, сделало петлю и вовсе замерло, позволяя соединиться двум любящим сердцам. Так легко отринуть все, отдаваясь на волю страсти, и пить неразбавленное счастье из воздуха и с губ Иляны. Что-то в груди трепещет, давно забытое чувство пьянит, голова кружится от близости той, что щебечет, как пойманная птичка, и от этого щебета так отрадно, так славно, что хочется бесконечно улыбаться. Йохан прячет эту улыбку в ее волосах, мягко трется щекой, перебирает длинными пальцами ее локоны. Он ждал, он скучал, но... нет, нисколько не сомневался, что она придет. Щедрый и милостивый Господь подарил ее ему, и это синее небо тоже, и жаркий июль, и эти синие цветы, которые ей так нравятся. И никто из женихов Иляны, к которым он нет, не испытывает и тени ревности, не сможет их разлучить.
Йохан с тихой улыбкой смотрит в ее встревоженное лицо, гладит щеку подушечками пальцев и опять склоняется к ней, легко и будто игриво касаясь ее носа своим. А потом целует со всей доступной ему нежностью, пьянея от вкуса ее губ, которым так трудно, почти невозможно насытиться.
— Навсегда...

Слово, произнесенное лишь мысленно, вспорхнуло с его уст будто стаей черных воронов, затрепетало тревожно хлопаньем жестких крыльев, разрослось черным облаком, скрыло синее небо и яркое теплое солнце... Как мог он не заметить опасности? Почему был так слеп, так непростительно беспечен? Увлекшись игрой в жизнь, он не видел бродящую вокруг смерть, закрыл глаза и позволил себе любить безоглядно. Как глупо, как неосмотрительно с его стороны было поддаться этой мнимой беспечности... Если бы он знал, как именно исполнится его обещание!

Тени сгущаются вокруг двоих влюбленных, утопающих в наслаждении друг другом, но мираж их счастья слишком силен, слишком ярок и слепит их, не позволяя увидеть реальность. И пока Хелен и Йохан шепчут слова, полные нежности, пока распаляют друг друга поцелуями, будущее их плетется черными сетями из боли и разочарования, и вечность уже всматривается в своих нерожденных во тьму детей, готовит для них каменное ложе, бледность и мертвую тоску. Йохан на миг бросает взгляд ввысь, на облако, ненадолго скрывшее солнце, и снова обращается всем своим существом, душой и телом к Иляне.
— Цвет мой весенний, как солнце восходит каждое утро, как свет его возрождается после ночи, так и я буду рядом. Навсегда.

Солнце погасло. Свет больше никогда не возродится. И рука графа фон Кролока, которой он, пребывая во власти иллюзий, потянулся к мягким локонам Хелен, бессильно опустилась в снег, соперничая с ним белизной. Призрачный свет, в котором граф так хотел снова увидеть солнце, оказался лишь бедным отблеском луны, выглянувшей между затянувших небо туч. Но образы прошлого все еще владели им, не опуская окончательно в холодное и пустое настоящее.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Tanz der Vampire" » Die unstillbare Gier