12 ноября. Обновлены посты недели.

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

30 октября. Поздравляем с днем рождения Генри Кавендиша!

17 октября. La Francophonie шесть лет! Мы от всей души поздравляем всех, кто отмечает этот день с нами или просто неравнодушен к форуму и заглянул на огонек!
Обновлены игроки месяца.

12 октября. Поздравляем с днем рождения Куколя!

Frida von Hammersmark Чудесный день, чудесный вечер, и Фриде очень хотелось завершить его... как-нибудь пикантно. Как-нибудь так, чтобы это нечаянное приключение осталось теплым и немного стыдным воспоминанием для них обоих. И, кажется, она была достаточно пьяна, чтобы совершить, наконец, истинное безумство. И была достаточно женщиной, чтобы пройтись аккуратно по острому краю между дружбой и соблазнением. [ читать полностью ]

Cecilia Baffo "Если Кормилица синьорины Капулетти надеялась таким образом узнать от меня что-то о Ромео... о синьоре Ромео, то ничего нового, чего бы она не знала, я не сообщила. Только говорила ведь я правду. Ромео действительно такой и... нет, много лучше, слов недостаточно для того, чтобы его описать. Но я так просто никому не отдам своего возлюбленного!" [ читать полностью ]

Kit Collum — Мисс, успокойтесь! Успокойтесь, прошу вас! Я пришел помочь. — Чтобы успокоить ее, пришлось взять за плечи, слегка тряхнуть, приводя в чувство, а потом прижать к груди, обещая защиту. Она прижалась, так доверчиво. Как маленькая птичка. Все еще тихо всхлипывая и вздрагивая. У Кита отлегло от сердца. Конечно, она — человек. Была бы вампиром, уже давно бы напала. Ведь шея его сейчас так близко от ее губ. [ читать полностью ]

Le Fantome ...Выбраться из клетки, чувствуя, как ноет затекшее тело, приказать себе действовать точно так, как много раз представлял себе в своих мечтах. Он сильнее, чем думает. Чем все они думают! И сейчас, стоя над мертвым цыганом, Эрик ощущал торжество волчонка, впервые вкусившего крови. Он больше не жертва, а хищник. И никогда не вернется в тот ужас, что ему довелось пережить. [ читать полностью ]

Herbert von Krolock "Я хочу твой секрет, выдай, ну выдай его мне", — говорил блеск в его глазах, вопреки односложности ответа графа, которая вновь намекала, что сын злоупотребляет и его доверием, и эксклюзивностью праздничной ночи, когда родители могут не отчитывать за беспечные поступки юных отпрысков, а благовоспитанные господа — не изображать благовоспитанных и не казнить себя за маленькие слабости. Доброй, доброй ночи. Сколько там ее осталось? Как жалко. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » The Art of Breaking


The Art of Breaking

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

● Название эпизода: The Art of Breaking | Искусство разрушать
● Место и время действия: 20 марта 1782, вечер, на одном из приемов в Вене
● Участники: Janusz Orlowski, Maximilian Menke
● Синопсис: Игра на струнах нервов, отвратительная какофония, злость и горечь, любовь и обожание, вместе и отдельно друг от друга. Как ты звучишь, Рене? Как звучит твоя боль? Как звучит твоя злость? Насколько сложно вывести тебя из себя?

0

2

Рене кинул взгляд на пришпиленные к стене старинные часы, где стрелки успели доползти до полдевятого, и досадливо цокнул языком. Идти на прием совершенно не хотелось, и причиной тому была обыкновенная лень. Если раньше он еще умудрялся cловить некое удовольствие от времяпровождения в кругу тщательно напудренных дам и господ (причем он не раз замечал, что последние пудрились куда старательнее), то теперь он с гораздо большим удовольствием провел бы время дома. Да все, что угодно казалось лучше этого. Можно было почитать книгу, можно было пойти прогуляться. Можно было напиться с Винсентом, а потом – чем черт не шутит – хорошенько потрахаться. Любая из этих перспектив уж точно звучала заманчивее, чем то, что ему предстояло. Но Винсент опять где-то шлялся, а за окном совсем не по-весеннему завывал ветер и, кажется, намечался дождь. Но самое главное: нельзя было терять хватку. Он и так порядочно распустился за последнее время. Немецкий аристократ, несколько месяцев подряд не выходящий в свет, мог стать отличной мишенью для сплетен и пересудов, тем самым вызывая совершенно ненужные подозрения. Кроме того, прием обещал быть действительно впечатляющим - а значит, там соберется много разных личностей, встретиться с которыми в обычное время было бы затруднительно. Если быть аккуратным и соблюдать осторожность, вполне можно что-то нарыть.

«Ты ведь именно за этим приехал в Вену», - в очередной раз напомнил себе Рене, стоя перед зеркалом в слабо освещенной прихожей и повязывая на шею белый шелковый платок. - «Работать. Работа прежде всего».

Человек в зеркале поднял бровь, однозначно давая понять, чего именно, по его мнению, стоит подобная мотивация. Еще недавно он думал, что нет ничего важнее хорошо выполненной работы и щедрого вознаграждения. Но с недавних пор его приоритеты поменялись. Рене не особо этому удивился – как-никак, ему шел третий десяток, и взгляды на жизнь, вполне логичные в двадцать, уже не казались ему столь убедительными.

Он вздохнул, задумчиво потирая пальцами гладко выбритый подбородок. Если уж ему предстояло провести этот вечер в компании чопорной знати, был смысл немного подбавить красок. Он вернулся в спальню. Порывшись в шкафу, выудил на свет маленькую деревянную коробочку и, зажав левую ноздрю, щедро втянул в себя щепотку ее содержимого. Мятный табак ударил в нос, пробивая себе дорогу куда-то вглубь мозговых извилин. Настроение почти сразу улучшилось.

Перед выходом он внимательно осмотрел себя на предмет прилипшей к носу белой пудры и, ничего не обнаружив, покинул манящую сонным уютом квартиру. Снаружи было холодно и промозгло, а ветер набирал обороты. Запрыгнув в первый попавшийся экипаж, Рене прислонился лбом к стеклу, наблюдая за размытыми зигзагами первых капель дождя. Их вид навевал тоску, но он надеялся, что яркий свет и музыка помогут с ней справиться.

+1

3

Марла, надежда – самое отвратительное из всех чувств. Оно заставляет нас гореть тогда, когда от нас остался только пепел, прах. Оно заставляет нас идти дальше, оно заставляет нас делать то, что мы не должны делать. Оно заставляет нас мучиться вопросами. Почему я не могу просто умереть и покончить со всем этим? Почему я не могу не делать этого? Почему я не могу сделать это? Надежда, Марла, это чувство, которое лучше душить в зародыше. Иначе дьявольский огонь разъест твои внутренности.
И я надеюсь, Марла, что Рене Делакруа появится сегодня здесь, покажет себя в окружении этих людей в сверкающих изяществом нарядах. Откроется мне, когда мы встретимся взглядами, как сундук с сокровищами. Помнишь, Марла, как мы мечтали, что найдем такой сундук? Кажется, спустя все эти годы, я его наконец-то нашел.
Марла тихо посмеивается над ним. Конечно, она далека от этих философских размышлений, даже Януш это понимает. Ей куда ближе практика. Разрезанные сухожилия, выдавленные глаза. Быть может, сдавленное горло, если мы говорим о более интимном убийстве. Она, конечно, понимает слишком буквально его метафору о дьявольском пламени и оставляет в его груди горящую свечу. Воск стекает по органам, застывая гладкой коркой.
Надежда не обманывает его. Когда появляется Рене Делакруа, Януш чувствует, как одиночный огонек превращается в огромный огненный шар, занимающий все его естество. Максимилиан Менке. Это имя ворочается на языке, гладкое, как шарик воска, такое же бесцветное на вкус. Янушу оно не нравится. Янушу нравится настоящее имя, и он хочет повторять его, снова и снова, как в лихорадочном бреду. Но он не делает этого. Сегодня и его имя ворочается на языке восковым шариком. Томас Дейвис.
Он просит представить их друг другу и, конечно, светится дружелюбием англичанина, когда они это делают. Он смотрит Максимилиану Менке в глаза, видит за ними Рене Делакруа, и, когда они, наконец, остаются наедине, позволяет себе дружелюбную улыбку.
- Мне говорили, что Вы лишь недавно вернулись из Франции. Это так? – говорит он, продолжая разыгрывать этот спектакль. В его взгляде уже пропадает что-то от Томаса Дейвиса, блеск в них вряд ли связан со светом свечей.

+2

4

«Merde».

Рене останавливает себя в последнюю секунду, проглатывая рвущееся наружу ругательство. А вот нечего быть таким растяпой. Сам виноват, что позволил застать себя врасплох. На приеме, столь грандиозном, как этот, вероятность нарваться на парочку-другую нежелательных лиц всегда более чем велика. Но почему-то ему ни разу не пришло в голову, что одним из этих лиц окажется Януш. Да чего уж там, с их последней встречи Рене почти о нем и не вспоминал. Он еще давно приучил себя забрасывать мешающие жить воспоминания в самую дальнюю часть головы. Очень здравый подход, но теперь за него, похоже, предстоит расплачиваться.

Рене выдавливает из себя улыбку, и она неряшливо ложится на губы, совсем как дешевая жирная помада, которую он не раз использовал, работая под прикрытием. Ему все еще непривычно видеть Януша в одежде аристократа. Нет, не таким он его запомнил. В те редкие минуты, когда Рене все-таки ловил себя на мысли о злополучном поляке, в памяти вырисовывался образ паренька с горящими глазами и в потной рубахе, образ одержимого смертью фанатика, которому совсем не место здесь, среди запахов изысканных блюд и дорогих духов, в изукрашенном шелком и золотом зале. Но с фактом не поспоришь: Януш (или, если верить представившему их друг другу пожилому лысеющему господину, Томас Дейвис) стоит прямо перед ним и держится ничуть не хуже прочих представителей знати. Ни дать ни взять молодой граф или герцог, мечта кисейных барышень. Вон та рыженькая кокетка в углу прямо-таки не сводит с него глаз. Правда, насколько Рене известно, романтично настроенной девице ничего светит. В этот вечер внимание объекта ее мечтаний всецело принадлежит ему.

Надо было остаться дома, и плевать на слухи. Вдобавок ко всему, он уже успел убедиться, что нюхательный табак и шампанское – не лучшее сочетание. Рене едва заметно морщится, стараясь вместо мигрени сосредоточиться на главной проблеме.

Януш задает вопрос, слегка коверкая слова на английский манер, и Рене кажется, что нездоровый блеск в чужих глазах можно углядеть за версту. Неужели все вокруг такие идиоты? Риторический вопрос. Большинство присутствующих действительно не может похвастаться высоким интеллектом.

Он гасит улыбку до позволенного этикетом минимума, потому что и дальше удерживать ее становится выше его сил.

- Вы совершенно правы, мистер Дейвис, - отвечает он, тщательно отмеряя тон и слова.  – Прекрасное место, прекрасные люди. Хотя Вы, конечно, со мной не согласитесь. Давно Вы прибыли из Англии?

+1

5

Януш видит в этих серых, цвета стали, глазах недовольство, немного разбавленное удивлением. Рене не ожидал? Так не ожидают искусно расставленных ловушек, точного удара, укуса гадкой твари, которая посреди ночи подкралась к постели. Живут ли чудовища под твоей кроватью, Рене? Приходится ли тебе их отгонять, смотреть на них с недовольством, укором и удивлением? Марла постоянно забирается под кровать, и утром Януш расчесывает ей волосы, тщательно выуживая из них соринки.
– Совсем недавно, – отвечает Томас Дейвис с допустимой этикетом долей дружелюбия. – Хотя пока у меня еще не было времени начать испытывать тоску по родине.
Он бы с удовольствием станцевал с Рене, если бы эта зала была пуста. Он бы спрятал в рукаве кинжал, чтобы вонзить его в чужое горло во время кульминации. Он бы подставлял лицо, шею и грудь льющейся крови. Но, увы, они не наедине. Им даже приходится играть в эту странную игру притворщиков и лжецов. Януш бы соврал, если бы сказал, что она раздражает его в большей степени, чем забавляет.
– Мне приходилось бывать во Франции, – продолжает Томас Дейвис, наклоняясь чуть ближе, но не настолько близко, чтобы это вызвало какие-то подозрения у снующих рядом людей. – Действительно прекрасное место. И, знаете, что бы кто ни говорил, но французское оружие приходится мне больше всего по душе. Есть в нем что-то особенное. Будто мастер, его изготавливающий, не жалеет крови… и пота, вкладывает все силы в нечто совершенное.
Он, конечно же, опять давит на прошлое. Довольно весело будет, если весь этот маскарад сорвется, да? Плевать на Кристиана Бонно, плевать на заказы, плевать на то, что придется отказаться от этой охоты. Все это абсолютно не важно, если он сможет причинить Рене боль.
Марла вскрывает его грудную клетку и смеется, потому что там нет сердца. Есть только дохлые бабочки. Она берет одну за крыло и открывает пасть. Пальцы ее испачканы в пыльце, и, облизнувшись, она говорит:
– Твои страдания такие вкусные. Давай, Виктор. Постарайся еще для меня.

http://funkyimg.com/i/2BYbx.png

+2

6

От яркого света режет глаза. Звякают бокалы, смех и разговоры не стихают ни на секунду, но Рене кажется, что внимание всего зала приковано только к ним. Зря он нюхал табак. Зря думал, что их пути больше не пересекутся.

- Вижу, Вы настоящий знаток, - говорит он. И добавляет про себя:

«Двуличный гаденыш».

Главное не перепутать мысли со словами. Сейчас между ними не так уж и много разницы. В голове он видит картинки: Януш словно бы рисует словами, заставляя его увидеть, как капает кровь с кончика рапиры. А еще он вспоминает отцовскую кузню и… Нет, не надо об этом.

Нужно было поступить так, как собирался сначала – утопить безумца в собственной ванне, вскрыв вены на остывающем теле. Такой исход устроил бы обоих, и проблема была бы решена. Не идти на поводу у жалости. Конечно, Януш ему этого не простил.

«Успокойся», - говорит он себе. – «Он безумен, а ты нет. Просто держи себя в руках, и все обойдется»

Это правда. Здесь слишком много свидетелей. Рене надеется, что не он один об этом помнит. Что коллега по ремеслу еще не настолько утратил рассудок, чтобы рисковать срывом их общего дела. Но, судя по лихорадочно блестящим глазам, Януш уже давно шагнул за черту того, что принято считать здравым смыслом.

Делакруа понимает, чего тот добивается – хочет вывести его из себя каверзными вопросами, воскресить призраков прошлого. Совсем как в их последнюю встречу, когда у него впервые за долгое, долгое время зашевелились волосы на затылке. Однако у меча, которым пытается поразить его Януш, два острия.

Он заново находит в себе силы улыбнуться. Нужно абстрагироваться, вот и все. Не пропускать словесную отраву через себя.

- Не думаю, что там есть по чему тосковать, - говорит Рене. – Насколько я помню, погода в Англии всегда была отвратительной. Постоянные дожди, слякоть… А уж эти речки. Я слышал, летом там чуть ли не ежедневно тонет по несколько человек. Вы сделали себе одолжение, уехав оттуда.

Отредактировано Maximilian Menke (26-07-2017 12:37:44)

+1

7

Слова Рене бьют точно в цель, точно в грудную клетку. Как выпущенная умелым лучником стрела. Маска едва не падает с лица Януша, маска дружелюбного спокойствия, скрывающая под собой оскал, скрывающая под собой боль, – и наслаждение этой болью – которую Янушу только что причинил Рене. Удерживают маску на месте тонкие, бледные пальцы Марлы и угрожающий свист трости Дюбе в воздухе, слышимый только им двоим.
– Поверьте, от пожаров гибнет куда больше людей, чем от этих речек, – качает головой Януш, и дружелюбное спокойствие разбавляется каплей грусти. – Какой бы отвратительной не была погода в Англии, дождь помогает унимать пожары. Знаете, если какой-нибудь оружейных дел мастер вдруг отвлечется...
– Ты опять давишь на то же самое больное место, милый Виктор, – укоризненно шипит Марла. – Найди другое, пока это не загрубело. Причинение боли – это, в первую очередь, поиск болевых точек, нежного мяса, а не панциря.
Томас Дейвис отводит взгляд, и Януш чувствует раздражение. Ему тесно в стенах светсткого этикета. Он видит в глазах Рене глубоко спрятанную надежду на то, что их маленькая игра не раскроется окружающим. Януш не хочет разрушать этой надежды.
– Почему нет? – усмехается Марла. – Ты надеялся, что он будет целиком твой, только твой и ничей больше. Что помешало Рене разбить эту надежду? Ты надеялся, что он убьет тебя, прямо там, в ванной. Что помешало Рене разбить и эту надежду тоже?
Заткнись. Это... другое. Он бог. Боги не могут не разбивать надежд верующих в них, но это их путь, их способ, он неисповедим.
– Впрочем, это довольно мрачная тема для разговора, – говорит Томас Дейвис, с улыбкой возвращая взгляд на Максимилиана Менке.

+2

8

Удар достиг цели. Рене понимает это не по каким-то конкретным признакам, а, скорее, интуитивно. Но все равно чертов безумец продолжает лезть на рожон, продолжает совать руку в осиное гнездо, прекрасно зная, что его ужалят.

Рене невольно проникается к нему уважением. Ничего не может с собой поделать.

И даже когда Януш наносит ответный удар, странное чувство не уходит. К тому же, он ведь это заслужил. Раз уж решил драться грязно, не стоит рассчитывать остаться чистым.

Речки, пожары. Вода, до краев заполнившая легкие, и едкий удушливый дым в горле. Каждый из них знает, что снится другому в кошмарах. Они могли бы помочь друг другу, но выбирают другой путь. Выбирают подлые удары в спину, выбирают всковыривать незаживающие раны. И, возможно, в чем-то это даже лучше. Им не нужна бессмысленная жалость. Нужно крепко стоять на земле, не прогибаясь ни под чьим давлением – только так можно выжить и сохранить ясность рассудка.

Янушу удается его удивить. После ответного удара Рене ожидает новый – еще ниже, еще больнее. Но противник решает отступить. Кажется, он опять его недооценил.

«Я слишком часто стал это делать», - думает Рене.

Он смотрит на улыбку напротив. Ему вдруг хочется провести рукой по чужим губам, чтобы проверить ее на прочность. Проверить, не дрогнет ли она под неожиданным прикосновением. Он мог бы сделать это незаметно для других. Реакция Януша, несомненно, будет стоить небольшого риска. Реакция - или ее отсутствие – может рассказать куда больше, чем обмен завуалированными угрозами.

Делакруа сдерживает несвоевременный порыв. Переступает с ноги на ногу, позволяя себе принять чуть более непринужденную позу. Свет ламп все еще кажется слишком ярким, но уже не так раздражает. В конце концов, он всегда предпочитал вызов скуке.

- Вы совершенно правы, мистер Дейвис, - говорит он, глядя в глаза Янушу. Прямой, отрытый взгляд. - Природа бывает жестока. Но я совсем не против мрачных тем. Они ничто иное, как отражение мира, в котором мы живем. А нынешние времена требуют от нас особой жестокости. Вы согласны?

+1

9

- Я соглашусь с Вами, но не полностью, - медленно говорит Томас Дейвис. Чужой язык неохотно поддается философским рассуждениям. - Люди всегда были жестоки. Жестокость у нас в крови. Такими нас создал Бог. По образу и подобию своему: жестокими и милосердными.
Януш думает, что в людях нет милосердия, люди просто жестоки. Если и была в них хоть капля сострадания, она исчезла, стоило первым людям отведать плод с древа познания. Они поняли, что милосердие - всего лишь извращенная, искалеченная жестокость.
- Как когда Рене решил не убивать тебя тогда, в ванной? - спрашивает с насмешкой Марла. Тебя там не было, напоминает ей Януш. Томас Дейвис ловит на себе взгляд какой-то милой фройляйн с рыжими кудрями, дарит ей мимолетную улыбку, а Януш торопится вернуться взглядом к лицу Рене Делакруа. Не Максимилиана Менке.
- Чаще всего, увы, конечно, жестоки, забывают о добродетели, - говорит Томас Дейвис с толикой горечи в голосе. Ее совсем чуть-чуть, как пикантной приправы. - Используют друг друга для того, чтобы получить удовольствие, а затем, наигравшись, оставляют потрепанную игрушку, а сами подыскивают новую. Конечно, иногда приступы ностальгии заставляют их возвращаться к своим старым вещам, но длится это считанные мгновения.
Конечно, он говорит о Рене. О их недавней встрече. Он знает: Рене слишком человечный Бог, извращенный милосердием. Он знает: сожаления наверняка дремлют где-то внутри, особенно если, как говорит Рене, “эта новая игрушка” действительно ему близка.
- Забавно, что некоторых из тех, кого используют, вполне устраивает такое положение вещей. Скажите, - усилий требует не выпустить рвущееся из глотки настоящее имя, - герр Менке, к кому Вы себя отнесете? К тем, кто использует, или к тем, кого используют?

+1

10

Януш изменился не только внешне. Пять лет назад вряд ли можно было услышать от него подобные рассуждения, и не держался бы он в высшем обществе с такой изящной непринужденностью. И еще: отвечая на его вопрос, он выбрал бы совсем другие слова, да вот только суть их осталась бы неизменной.

Он действительно в это верит, верит в каждое слово – в этом нет никаких сомнений. Несмотря на их обоюдные кривляния, несмотря на весь этот маскарад, Томас Дейвис говорит правду. Потому что это слова Януша, а не Томаса Дейвиса.

Рене с ним, в общем-то, согласен. Взгляды на мир у них похожие, но в остальном… тут многое зависит от условий, от слепой удачи. Янушу просто повезло куда меньше. И не в первый уже раз Рене думает, что, окажись он сам на его месте, то возможно, вышел бы из всего этого еще более искалеченным.

Последняя ночь была ошибкой. Услышь он эти слова раньше, не стал бы этого делать. И нечего прикрываться вызванным неожиданностью состоянием аффекта и желанием хорошо провести время. Он смотрит Янушу в глаза и видит там совершенно бесстыдно выставленную напоказ, ничем не прикрытую жажду смерти.

«Он прав. Если бы в тебе оставалась хоть капля сострадания, ты бы убил его тогда. Но ты предпочел им воспользоваться. Здесь не он безумец, Рене Делакруа. Совсем нет».

- Я предпочитаю мыслить несколько иными категориями, - уклончиво отвечает он, и от этого на душе становится как-то особенно противно.
«И это его ты назвал двуличным гаденышем?»

– Разумеется, люди друг друга используют, с этим ничего не поделаешь. По своей природе все мы эгоисты, не считая нескольких, быть может, удивительных исключений. Но я всегда смотрел на любые человеческие отношения, как на некое партнерство, взаимовыгодный союз, если хотите. И здесь я с вами согласен: если уж по какой-то причине я кого-то и использую, то лишь потому, что мне это позволяют. Но даже тогда этот самый используемый получает что-то от меня взамен. Другое дело, - тут его взгляд тяжелеет, становится острее, – когда мне уже просто нечего ему дать. В таком случае необходимость вышеупомянутого мной союза сама по себе отпадает. Вы меня понимаете, мистер Дейвис?

«Уходи, просто уходи, глупый ты мальчик. Уходи, иначе мне и правда придется тебя убить».

+1

11

Комок встает в горле, и на секунду Януш думает, что из его глаз сейчас польется соленая морская вода. Слова Рене Делакруа –или Максимилиана Менке – глубоко проникают под кожей, иглой проскальзывают в кровоток, а из крови по артериям и венам прямо в сердце. И холод не стали, но холод могильный проникает в истерзанный орган вместе с иглой. Януш теряется – на мгновение. И опускает глаза в пол.
Соберись, дряной мальчишка, соберись дряной мальчишка соберись соберись соберись соберись
Свист трости Дюбе. Звук удара, тяжелый, глубокий и глухой, пробирающий буквально до костей своей вибрацией.
Томас Дейвис стряхивает невидимую миру пылинку с манжета. Конечно, он поэтому и опустил взгляд. Потому что заметил эту досаднейшую пылинкуниточкуперышкосовершеннонеимеет значения. Не потому, что Рене Делакруа слишком болезненно вонзил свои слова в его грудную клетку.
Нечего дать. Неужели? Совсем нечего дать? И тем не менее, Рене, ты даешь. Ты отдаешь мне себя по кускам, даже когда просто разговариваешь так со мной. Я вижу безграничное количество, безграничное богатство в сундуках твоей личности, и мне приходится выпрашивать у тебя каждую монету, каждый чертов камешек, каждую...
– Продолжай дышать медленно и спокойно, – говорит Марла безразличным, даже скучающим тоном. Кивает куда-то в сторону. – Ты же не хочешь, чтобы он снова тебя ударил. Сохраняй спокойствие, Виктор, милый.
Она улыбается, разглядывая запекшуюся кровь под своими ногтями.
– Лучше нанеси удар сам. Ты же этого хочешь.
Вы меня понимаете, Мистер Дейвис? Вопрос пляшет, повторяется снова и снова, хотя губы Максимилиана Менке и Рене Делакруа плотно сомкнуты. Нет, я не понимаю, Рене, я не...
– Виктор, – повторяет Марла с нажимом. Ее голос становится почти угрожающим, и маска, которую Янушу едва удается держать на лице, крепче пристает к коже, будто под действием особо стойкого клея.
– Вы не верите в отношения, где один отдает бескорыстно, а от другого ничего не ждет взамен? – Янушу кажется, что губы его онемели и едва двигаются, но голос Томаса Дейвиса звучит уверенно и спокойно, как ни в чем не бывало. – Отношения ребенка и матери, например. Что маленький младенец может дать своей родительнице, кроме бессонных ночей? Конечно, рано или поздно он вырастает, но и тогда не так уж велика вероятность, что он просто не разорвет эти отношения. Покинет отчий дом, покинет мать.
От этого странного сравнения с матерью Янушу тянет смеяться, причем смеяться громко, так, чтобы смех его отскакивал от потолка и от стен, разлетался в бокалы с вином и угощения, застревал в зубах и барабанных перепонках.
Ох, Рене, я бы прижал тебя к своей груди, я бы баюкал тебя и пел бы тебе колыбельные. Тебе ведь этого не хватает? Ты ведь был так рано лишен материнской ласки, разве нет?

+1

12

Пускай сегодня Рене более рассеян, чем обычно, от него все равно не ускользает эффект, который произвели на Януша его слова. Тут бы ему и поздравить себя с метким выпадом, но радости совсем нет. Может быть, раньше он воспринял бы это по-другому. В молодости он вообще отличался чрезмерной импульсивностью, да и жестокости ему было не занимать. Но глядя сейчас на результат своих усилий, он чувствует только усталость и легкое сожаление. А ведь он думал, что давно выжег в себе сентиментальность.

«Не будь таким идиотом. Он сам напросился и теперь получает по заслугам. Пусть это будет ему уроком»

Но почему так неприятно заныло в груди при виде промелькнувшей на чужом лице растерянности? Почему никак не стряхнуть грызущее его чувство вины? Рене не покидает уверенность, что вечеру суждено закончится чьей-то смертью. А поскольку преждевременная кончина ну никак не входит в его планы, то по всему получается, что…

«Да, да, ты же знаешь! Он хочет, чтобы ты его убил. Для безумца это будет высшим проявлением любви. Вы похожи, очень похожи, только он в своем безумии зашел чуть дальше. Но так ли долго до того, как ты его догонишь?»

Что-то такое есть в словах Януша, отчего во рту появляется горечь. Хороший ответ. Зря он вообще взялся рассуждать об отношениях.  Ведь он никогда никого не любил. И даже сейчас не уверен до конца, что то, что связывает его с Винсентом, можно назвать любовью. Привязанностью, страстью, взаимным любопытством… но любовью? А Януш смотрит на него именно так – им движет та всепоглощающая сила, что неотделима от ненависти. Выходит, он знает о любви куда больше. И ему должно быть очень больно. Куда больнее, чем он показывает.

Оба этим вечером проявляют чудеса самообладания, достойные аплодисментов. Но для кого они разыгрывают этот спектакль? Кроме заскучавшей рыжей кокетки на них никто и не смотрит. Что они пытаются доказать друг-другу?

Рене расслабляет лицо, заставляя себя улыбнуться – он изо всех сил надеется, что больше ему никогда не придется прикрываться этой подлой, насквозь фальшивой гримасой. В рукаве у него сохранился еще один козырь, и как ни гадко его использовать, он остается единственным. Янушу нечем будет крыть.

- Вот что, мистер Дейвис, - говорит он, придвигаясь вперед и касаясь ладонью обтянутого бархатом локтя. – Не желаете ли продолжить наш разговор снаружи? Здесь становится душновато.

Не отпуская чужого локтя, он тихонько, почти незаметно сгибает пальцы – так, что невозможно сказать, случайное это движение или сигнал.

+1

13

Он видит фальшь в изгибе чужих губ, и ему хочется стряхнуть ее, как стряхивают пудру, случайно попавшую на ткань одежды. Но затем Рене сокращает расстояние между ними, а хватка на его локте становится якорем, опускающим его на дно реальности.
– Да, действительно, душновато, – соглашается Томас Дейвис, улыбаясь в ответ столь же искренне. Янушу нравится прикосновение. Как жаль, что Рене не может схватить его за горло. Или за волосы За волосы легче тащить. Или Рене мог бы сломать ему руку. Вывернуть сустав в противоположную сторону. И тащить за нее.
Но вокруг слишком много свидетелей, и это портит все веселье. Это гниль на плоде с райского древа. Это золотая скорлупа орехов, когда ты умираешь с голоду, пытаясь ее раскусить.
Нет, это не духота. Это жар от огня, который горит все сильнее и сильнее, пожирает людей вокруг, пускай они этого даже не замечают. Это ласковый огонь, он знает, как добраться до самого сердца и выжечь только его, ничуть не повредив оболочку. Януш втягивает ноздрями этот запах горелой плоти. Его не скроешь за благоуханием духов.
– Давайте прогуляемся. Город необычайно красив в это время суток, – говорит Томас Дейвис, продолжая обворожительно улыбаться. Улыбка Томаса Дейвиса говорит: «Ударьте меня». – А потом можем вернуться сюда, если у Вас будет желание, герр Менке.
Марла уже у дверей, колотится в них, как сумасшедшая, выпустите, выпустите, выпустите из этого дома скорби, но Януш направляется к двери неспешно. Он дает ей насладиться страданием, пройти через катарсис. А «Менке» – время, чтобы подумать о красоте вечерних улиц и о том, что во тьме трудно разглядеть на земле в подворотне кровь.
Но затем двери все же раскрываются, Марла выбегает наружу, на свежий воздух, и Януш видит, как ходит ходуном ее грудная клетка. Он тоже вдыхает, впускает прохладный вечерний воздух в легкие. Пусть эти бесполезные хрупкие мешки, которые так легко порвать и покалечить раскрываются, подобно крыльям птицы. Быть может, это последний раз, когда он делает такой глубокий глоток кислорода. Во всяком случае, Януш надеется, что это так. Он даже молится про себя, пока Марла молится вслух, обращаясь к луне и звездам.

+1

14

Снаружи тихо и темно, и на них смотрит только один глаз – выпуклый и бледно-желтый, он подслеповато щурится из-за рваной завесы облаков. Они с Янушем делают вдох почти синхронно, как два ныряльщика, выплывших на поверхность, и в этом есть что-то успокаивающее. Больше никакого притворства. Очень хочется прибавить «никогда», но зарекаться о таких вещах – себе дороже. Никогда не знаешь, что первым придет на помощь – правда или ложь.

Вероятно, со стороны могло показаться, что у него появился какой-то план, что он вытащил их на улицу с четким намерением положить всему конец раз и навсегда – об этом говорит нездоровое возбуждение, даже предвкушение, которое читается в бегающих глазах его спутника. Может быть, все, что нужно – дать Янушу то, чего он так хочет, еще один раз замарать руки - и запереть всю эту неприятную историю в самый дальний ящик памяти, чтобы он пылился там до скончания веков. Никогда больше не вспоминать об этом пронзительном, безумном взгляде, где ненависть мешается с болезненным обожанием. Принять отведенную ему заранее роль.

Рене идет, глядя прямо перед собой, как будто никого рядом нет – ни Януша, ни его неразлучной мертвой подружки, ни подслеповатого ока луны. Не слишком быстро, но и не так чтобы медленно. Впереди дорога упирается в темную подворотню – как две капли воды похожую на ту, где сколько-то месяцев назад произошла еще одна судьбоносная встреча. Может быть, именно поэтому он сворачивает, не доходя до первой полоски абсолютной темноты. Место удобное, но не подходит, совсем не подходит их ситуации.

Холодный, по-мартовски сырой воздух выдувает из головы остатки дури. Мысли ворочаются медленно, но без скрипа, как шестеренки хорошо смазанного механизма. Теперь рассудок снова на его стороне, уже прошел приступ той странной, ненужной сентиментальности, которая один раз помешала ему довести дело до конца.

Он идет дальше, ведет их необычную процессию к месту назначения, как молчаливый Харон, пока впереди не слышится характерный скрип старых лодок и тихий плеск. Лунный свет красиво падает на воду, соединяя берега мостом из расплавленного серебра. Обычно здесь прогуливаются влюбленные парочки, но в такую погоду вряд ли кому-то придет в голову устраивать променад. От реки несет тухлой рыбой и холодом. И если запах еще можно терпеть, то с холодом совладать куда труднее. К сожалению, уходя, он не додумался захватить с собой плащ.

Он, наконец, позволяет себе сбавить шаг и повернуться. Свет падает Янушу на лицо, смягчая черты, почти исцеляя взгляд от безумия. Если бы такой же фокус можно было проделать и с разумом, то, возможно, они бы не стояли сейчас друг напротив друга на пустой набережной, и вода не плескалась бы у них под ногами, готовясь принять однажды ускользнувшую от нее жертву.

- Ну что, - говорит Рене, медленно сжимая и разжимая ледяные пальцы. - Как ты хочешь это сделать?

Отредактировано Maximilian Menke (25-01-2018 11:05:57)

+1

15

Рене ведет его, как Моисей. Через пустыню улиц. И, кажется, многие годы проходят прежде, чем Януш слышит плеск воды, которую Моисей должен раздвинуть своими руками. Холодом веет от воды, холодом свежераскопанной могилы. Януш вдыхает этот холод, позволяет ему осесть в легких и оставить в глотке дурной привкус мертвечины – тухлой рыбы и водорослей. Этот холод Янушу приятен. В нем можно нежиться, как в мягкой кровати, особенно, когда мучает лихорадка.
Этот жар внутри. Ты чувствуешь его, Марла? Ты чувствуешь его, Рене?
Рене оборачивается к нему. Рене тоже это чувствует. Януш видит это по его лицу, видит это в его взгляде. Рене спрашивает его, как бы он хотел это сделать, и дыхание, столь ровное до этого момента, внезапно отказывается покидать глотку.
– Какие неприличные вопросы, – посмеивается Марла, но Януш, даже не осознавая, что делает, отмахивается от нее. Он не слышит свиста трости, но жгучая боль в районе лопаток выгоняет воздух из легких. Януш снова может дышать. Марла кричит на него, яростно и бессловесно. Разгоняется и пропадает в холодной темной глади воды, не потревожив ее.
– Разве это было не весело? – посмеивается Януш. Еще несколько шагов, ближе, ближе, чтобы оказаться к Рене вплотную. Он смотрит Рене в глаза. Смотрит в глаза своему Богу, и реальность медленно растворяется, превращается в маслянистые разводы на непроницаемой поверхности канала. – Разве тебе не понравилась эта игра? Волнительно делать это там, где так много людей.
Януш вонзает зубы в нижнюю губу, как нетерпеливый ребенок. Тянет руки, цепляется за чужую одежду. Глупая преграда на пути к телу.
– Поддайся своим инстинктам и желаниям. Выпусти себя настоящего, жестокого и кровожадного. Не сдерживайся, Рене, – шепчет он торопливо. Слова пытаются ускользнуть от него, но он ловит их в последний момент. – Проникни в меня, проткни меня, разорви на куски зубами.
Пальцы сжимаются крепче, прежде чем отпустить. Широкая улыбка – перевернутый месяц, останки полной луны. Януш разводит руки в стороны.
– Делай со мной все то, что боишься делать с ним.

+1

16

Не то, все не то. Разве так ведет себя человек, оказавшийся перед лицом смерти? Разве так он должен смотреть - не со страхом, а с восторгом, как будто ему предложили испытать самое прекрасное, что только бывает на свете?

Он, конечно, чего-то такого и ожидал. Еще одной прихоти однажды столкнувшей их вместе судьбы, которая, очевидно, устала ждать и теперь настойчиво подталкивала их к неизбежной развязке.

Когда Януш встает к нему вплотную, Рене не отстраняется. Он и сам хотел сделать то же самое. Вблизи лучше видно глаза и легче отслеживать зачатки движений. Чем ближе стоять, тем глуше и эффективнее будет удар, тем безупречнее исполнение.

Прикосновение не без подтекста - подтекст неизбежен, после всего, что между ними было. Они стоят лицом к лицу, чередуя вдохи с выдохами. Несмотря на то, что в воздухе уже пахнет смертью, этим размеренным процессом дыхания они согревают друг друга, разгоняя холод, ненамеренно продлевая мгновения жизни.

Не сдерживаться. Нечасто ему приходится такое слышать. Это заманчиво, конечно, очень заманчиво. Но зачем это самому Янушу? Тогда, в ванной, он тоже позволил ему многое. И позволил бы еще больше, позволил бы все, несмотря на страх, несмотря на быстро ускользающие изо рта пузырьки воздуха и болезненно скрюченные пальцы на белом бортике. Не так-то просто расстаться с жизнью, как бы ты ни хотел умереть. Тогда Рене так и не спросил, почему Януш ему это позволил. Ему даже в голову не пришло спросить, потому что казалось, что это совершенно неважно. Тогда он был убежден, что они видят друг друга в последний раз. А теперь вдруг захотелось задать вопрос. Но какой ему прок от ответа?

- Ты не выглядел особо веселым, - вполголоса замечает Рене, не двигаясь с места. - Да и сейчас не выглядишь.

Он отпускает себя, а голос, напротив, звучит еще спокойнее, еще сдержаннее. Так происходит всегда, когда Зверь выходит из клетки. Так происходит, когда Рене Делакруа покидает сцену. Рене перестает все контролировать и становится просто наблюдателем.

- Насчет игры… Тебе-то самому понравилось? Я не пытаюсь тебя задеть, но, согласись, все забавы когда-нибудь приедаются - и тем быстрее, если делать это в одиночку. А ты уже давно играешь один, правда, Януш? Так давно, что совсем позабыл правила. Или, может, ты просто не знаешь, как выйти из игры и все закончить?

Один удар - резкий, в красиво подсвеченную луной скулу. Он бьет кулаком, и тяжелый сапфировый перстень на пальце - фамильный перстень немецкого магната Менке - рассекает кожу так же легко, как перочинный нож бумагу.

Он отступает на пару шагов, бросив быстрый взгляд на ставшие скользкими костяшки. Следы крови на них темные и блестящие, как ртуть, как чернила, как воды реки царства мертвых. Он не бьет снова, хотя мог бы - момент для этого самый что ни на есть подходящий. Но Рене предпочитает подождать. Если этой ночью ему и впрямь можно все, было бы глупо торопиться.

+1

17

Удар по скуле будит непрошенные воспоминания. Боль ведет его за руку по лабиринтам памяти. Кровь теплыми струйками чертит им стены.
Так его бил дядюшка, когда Януш пытался сопротивляться. Как быстро он понял, что чем меньше ты дергаешься, тем меньше боли? Терпи, терпи, терпи и не сопротивляйся, будь безвольной куклой в чужих руках – и, быть может, над тобой сжалятся.
Януш прикасается пальцами к распоротой скуле. Алая влага на пальцах. Януш пробует ее на вкус. Ему слышится пот, гарь, соленая морская вода.
Ты не выглядел особо веселым. Да и сейчас не выглядишь.
Веселье – понятие субъективное. Тебе было весело, Рене? Эта игра связана с болью, но это не делает ее менее веселой. Мы как котята. Они могут кусать друг друга так больно, до жалобного писка, но, тем не менее, они продолжают играть.
Ни звука не сбегает с плотно сомкнувшихся губ. Януш улыбается, но ничего не отвечает. Кровь выглядит черной в серебристом лунном свете.
– Поверь, Рене, мне было весело, – наконец, произносит Януш. Вновь сокращает расстояние между ними, шаг, еще шаг, пока они снова не оказываются вплотную друг к другу. – Мне и сейчас очень… ОЧЕНЬ весело.
Выйти из игры. Все закончить. Трость свистит в воздухе, как пуля. Ты знаешь, что именно тебе она уготована. Ты знаешь, что еще немного, и она вгрызется в твое тело. Остальное определяется только твоим везением. Плечо? Рука? Голова? Сердце?
– Ты сейчас так прекрасен, – говорит Януш, ловит чужую руку, губами касается скользких от крови костяшек. – Мой Бог, подари мне твое благословение.

+1

18

Рене качает головой. Губы, теплые и мягкие, щекочут его истекающие кровью пальцы, и боль отступает, нейтрализуется, как кислота под действием щелочи. Было бы здорово, если бы любая боль притуплялась так же просто.

- Сумасшедший, - говорит он со смехом, не отнимая руки. – Да ты же совсем чокнутый, Януш.

Что делают со взбесившимся животным? Его пристреливают. Это закономерно, даже считается за акт милосердия. Правда, взбесившееся животное бросается на вас, оскалив зубы, чтобы вырвать вам горло. А вот Януш почему-то не бросается на него, и это досадным образом все усложняет.

Надо его спровоцировать, решает Рене. Тогда есть хороший шанс, что позже, прокручивая в голове этот вечер, он не почувствует угрызений совести. Все-таки нет ничего отвратительнее, чем раскаивающийся убийца.

- Что, даже защищаться не будешь? – спрашивает он, повышая голос. Слова разносятся над стылой поверхностью воды и беззвучно падают на дно. –  Рад, что тебе весело, но обо мне ты подумал? Думаешь, мне доставляет удовольствие пачкать руки о такую тряпку?

Он отталкивает Януша - нарочито брезгливо - изогнув губы в презрительной улыбке. Параллельно отмечает, что уже изрядно завелся, как-то слишком быстро войдя в роль. Впрочем, ничего удивительного. Власть, которой его наделяет этот поехавший мальчишка, настолько огромная, что совершенно его опьяняет. Настолько, что в нем не остается почти ничего, кроме низменных животных инстинктов: подавить, отыметь, разорвать.

- На колени, если и впрямь хочешь благословения.

+1

19

Сумасшедший. Чокнутый. Это, Рене, то, что творит вера с человеком. Я верую, я схожу с ума. Я слышу голос Бога. Я вижу Его. Было бы странно, если бы я остался в здравом уме.
Вода плещется, шумит. Или, быть может, от удара шумит в ушах. Янушу, если честно, все равно. Его собственная кровь на чужих костяшках кажется вкуснее просто потому, что касалась кожи Бога.
Рене отталкивает его. Рене говорит, что ему не доставляет удовольствие пачкать руки о такую тряпку. Все эти слова, сказанные нарочито громко, звучат так театрально. Януш знает, что они не до конца правдивы. В Рене говорит человеческое. Говорит совесть, желание получить оправдание своих действий, в которых человеческого мало.
– Это доставляет тебе удовольствие? – спрашивает Януш. Вытирает тыльной стороной ладони кровь с рассеченной перстнем скулы. Он сам не узнает свой голос: низкий, спокойный на первый взгляд, но на самом деле исполненный возбуждения. – Доставляет ли тебе удовольствие бить того, кто наслаждается болью, приносимой твоими ударами?
Проклятье или благословение – это Божий дар. Конечно, Януш встает на колени. Делай со мной, что хочешь, говорит он глазами. Я полностью в твоей власти, шепчут, не размыкаясь, губы. Для меня не существует иного Бога, кроме тебя, бьется сердце.
– Можешь не отвечать, – говорит Януш все тем же, едва знакомым ему самому голосом. – Просто ударь меня еще раз. Ну же. Ударь еще.
Ему хочется протянуть руки, цепляться за одежду Рене, как грешники в аду цепляются за подолы одежд Бога, но он не дает себе пошевелиться. Он смотрит на Рене. Дыхание его учащенно. Вновь выступившая кровь стекает по щеке. Щекотно. И невыносимо, что от боли остаются лишь отголоски. Она больше не похожа на пик, на который взбираешься в мгновение крайнего наслаждения. Нет, она долина, в которую падаешь с этого пика.

+1

20

Рене сдерживает гримасу, глядя, как Януш безропотно выполняет нарочито унизительное приказание. Он-то надеялся, что в безумце взыграют остатки гордости, но, увы, просчитался. Ему хотелось бы схватить Януша за плечи, встряхнуть и крикнуть: «прекрати, идиот!», но не нужно и семи пядей во лбу, чтобы понять, что все окажется бесполезным. Не с таким лицом встают на колени, когда беспокоятся о чести.

Есть и еще кое-что: все-таки ему приятно. Приятно смотреть вот так, свысока, выпрямив спину, почти не ощущая кусачих поползновений ночного ветра. Словно в своем величии он стал неуязвим для любой стихии, сам сделавшись ее воплощением. Пусть Януш ошибается, принимая его, слепой инструмент в руках смерти, за нее саму – что, в конечном счете, меняет эта ошибка? Служа смерти, найдя в ней свое отражение, он вполне может считаться ее неотрывной частью.

Этот вывод успокаивает, приводит в порядок разбродившиеся мысли. Все правильно, все так, как и должно быть. Если на тебя надели корону, будь добр казнить и миловать. Воистину, божественная простота.

- Ударь меня еще раз, - просит Януш голосом конченого фанатика, голосом безумца, влюбленного в собственное безумие. – Ну же. Ударь еще.

Рене подходит ближе, совсем близко. Садится на корточки, поднося руку, как будто хочет потрепать по голове послушного пса. Ударить? Он это может. От него только этого и ждут. Но если Янушу это принесет удовольствие, то что же получит он сам, кроме подтверждения собственной бесчеловечности? Подношение, недостойное бога. Бессмысленное. Скучное.

Он замирает с вытянутой рукой, потом улыбается – не слишком явно, но все же вполне охотно. Своей улыбкой.

- Нет, не ударю.

Он проводит рукой по окровавленной щеке. Наверняка эта ласка причиняет боль, но едва ли Януш заметит, едва ли на физическом уровне почувствует разницу между приятным и неприятным. Если хочешь причинить настоящие страдания, бить надо не туда. Истинную боль можно почувствовать только вне несовершенной и ограниченной человеческой оболочки.

- Бедный, бедный мальчик, - проговаривает он, продолжая гладить Януша по лицу. – Боюсь, я могу только тебя пожалеть. Ты не достоин моих ударов.

+1

21

Рене приближается. Рене протягивает руку. Януш неотрывно следит за его рукой, хотя ему очень хочется закрыть глаза: так чувства, ощущения будут намного острее. В полной темноте он останется наедине со своей болью, а такая интимность располагает к откровениям.
Но Рене улыбается. И сердце Януша пропускает удар. Нет, это больше похоже на падение. Когда душа как будто отделяется от тела, не успевает за ним, а тело падает, падает, падает, оно все ближе к жесткой земле. И лишь через несколько секунд после тела всмятку разобьет душу.
Какую душу, Януш? Разве есть у тебя душа? Ты ее давным-давно отдал Дьяволу, а Дьявол, обманув тебя, оставил гнить.
– Нет, не ударю.
Его Бог ласково касается его щеки, и прикосновение это жжет, как будто ласкает его не рука, а раскаленное железо. Януш шумно выдыхает. Он чувствует, что сейчас расплачется, сглатывает, но горький ком в горле отказывается проскальзывать дальше.
– Ты не достоин моих ударов.
Януш отводит взгляд. Ему стыдно. Его губы шевелятся, но с них не слетает ни звука.
Каким Рене сейчас увидит тебя? Рыдающим сопляком? Конечно, ты не достоин его ударов. Это его благословение! Это его дар тебе! Откровение! Теперь ты знаешь, что с этим нужно делать.
Януш будто только сейчас замечает, что рука Бога все еще гладит его лицо. Отшатывается, как от ядовитой змеи, падает назад, на локти.
– Это жестоко, – шепчет Януш. – Это жестоко. Почему ты так жесток ко мне, мой Боже?
Никакие удары не сравнятся с этим. Это не удар. Это ампутация конечности. Так Януш и чувствует себя: будто от него отрубили кусок.
Конечно, от игривого настроения не осталось и следа. Конечно, следа не осталось и от возбуждения. Янушу уже не весело. Он дрожит, почувствовав, наконец, что ветер у воды холодный, пронизывающий до костей.
Но, тем не менее, он не пытается уйти.

+1

22

Все гениальное просто. Когда просят одно – давать другое, мучая нестерпимой жаждой и возводя несправедливость в Абсолют. Именно так поступают боги. Они не терпят, когда удовольствие приходится делить с жалкими смертными. Удовольствие – привилегия избранных.

Как ни странно, несмотря на дрожащие губы, несмотря на жалкое зрелище, которое он собой представляет, Януш теперь выглядит куда менее безумным, чем прежде. Он из породы тех, кого нужно сперва разбить, чтобы проявилось истинное лицо. Приравнять, как говорится, подобное к подобному.

- Жестоко? –  повторяет Рене, снова выпрямляясь и делая несколько шагов к булькающей внизу воде. – О чем ты говоришь?

Им действительно невозможно понять друг друга. И спрашивает он не для того, чтобы понять. Он всего лишь оттягивает момент, когда придется все закончить – в лучших традициях бесполезного сентиментализма. Право на исповедь, на последнее слово. Да что такого интересного может рассказать приговоренный к смерти?

Глаза бездумно вглядываются в лениво колышущуюся черную поверхность. Что-то ритмично ударяется о бортик привязанной к пристани лодки – кучка рыбьей трухи, мусора и чей-то запутавшийся в сетях трупик. Пожалуй, никто и не заметит, если к нему добавится еще один.

- Мы пришли сюда все закончить, - добавляет он. – Ну, так давай закончим. Спокойно и без лишних драм. Ты ведь уже замерз, да и я, как видишь, не захватил плащ.

+1

23

Он, должно быть, действительно не заслуживает своего Бога, потому что в этот момент не понимает до конца, что он имеет в виду. Они как будто говорят на разных языках – это чувство Януш испытывал часто в прошлом, особенно когда бродил по французским улочкам. Тогда он почти забыл саму человеческую речь. Он разговаривал только с Марлой.

Януш поднимается с земли, чувствуя слабость в теле. Будто в нем уже зияет рана. Януш чувствует ее невидимую пульсацию. Волна за волной, волна за волной. Так качает трупы утопленников вода канала.

И скоро он будет таким же. Еще одним утопленником, правда, если повезет, с кровавым подарком от своего Бога.
Он приближается к Рене, снова, хотя все еще дрожит, прижимается лбом к его плечу.

– Давай закончим, – говорит Януш хриплым, уставшим голосом. – Я все равно не вынесу, если ты оставишь меня снова. Я превращу в ад жизнь всех, кто тебе близок.

Он смеется так, как можно смеяться от неудачной шутки.

– Я очень ревнивый верующий.

В этом истинная сущность Богов. Они любящи и они жестоки. Пути Господни неисповедимы. Разве мог он понять Рене до конца? Конечно, он думал, что понимает. Но это уже не имеет значения. Совсем скоро он будет утопленников в море утопленников, он будет вечно дремать в колыбели волн. Как Алкиона.

И, может, ему даже повезет вновь встретиться с Марлой. Быть может, если он найдет путь к ней, и они, два утопленника, будут держаться друг за друга распухшими от воды руками, будут вместе качаться, качаться, качаться и биться о деревянные балки и стенки пристани, застревать в сетях, пугать рыбаков.

Это было бы просто чудесно.

+1

24

Слова Януша вызывают у него удивление. Удивляет главным образом, что тот прекрасно отдает себе отчет в том, что говорит и делает. Слова произносятся без привычного азарта, с бесконечной усталостью. Кажется, нащупывая слабое место, он случайно наткнулся на ахиллесову пяту.

Януш утыкается лбом ему в плечо, и этот доверчивый жест пробуждает что-то внутри. Уже не жалость, но, черт возьми, никогда еще он не выглядел таким… беспомощным и таким открытым.

Януш готов умереть, по нему это видно. В отличие от многих на его месте, он не блефует и ничего не приукрашивает. Тот, кто познал смерть во всей ее многогранности, может себе это позволить. Легко умирать фанатику, который верит, что после смерти его ждут райские кущи. Легко умирать неверующему, потому что его не пугает простая, похожая на сон, неподвижность тела и разума, в которой он уподобляется реке или камню.

Теперь он знает, чего ожидает Януш. Покоя, умиротворения. Смешно, что он не догадался об этом раньше. О чем еще может мечтать вечно мечущийся страдалец, запутавшийся в лабиринте собственного безумия? Но настолько ли он безумен? Или действительно просто верит в него, как не верил в отвернувшихся от него богов?

Холодно. Ему правда холодно, и медлить дальше не хочется. Вряд ли Януша удовлетворит, если ему по-быстрому свернут шею, но ведь и пожаловаться он потом не сможет. Какое-то время Рене раздумывает над этим, бессознательно прижимаясь к продрогшему, но все-таки теплому телу.

Почему-то не поднимается рука. Теперь, когда все уже решено, и остается только привести приговор в исполнение, он не может найти в себе сил это сделать. Это кажется ему несправедливым. И этот спокойный, хриплый голос, совсем не вяжущийся с обычным голосом Януша, тоже не дает ему покоя. При всех различиях, на глубинном уровне они слишком похожи. Их связывает смерть, и это сильнее любви, сильнее духовных и кровных уз.

- Может быть, - говорит он задумчиво, - мне больше не нужно тебя оставлять. Ты ведь сам говорил, что мы могли бы быть друг другу полезны. Что скажешь? Потом, когда дело будет сделано, я дам тебе то, что ты хочешь.

Отредактировано Maximilian Menke (28-03-2018 01:24:56)

+1

25

Почему он медлит? Секунда за секундой, все растягивается в агонии ожидания, размазывается, как мозги счастливчика под колесами экипажа. Но Януш не может сказать, что ему так уж неприятно это ожидание. Он чувствует исходящее от Рене тепло – тепло, уберегающее его от ветра собственного безумия.
– Мне больше не нужно тебя оставлять, – говорит Рене Делакруа,
– Мы могли бы быть друг другу полезны, – говорит Рене Делакруа,
– Я дам тебе то, что ты хочешь, – говорит Рене Делакруа.
Наверное, слух играет с ним злые шутки. Где-то за углом прячется Марла, нашептывает ему эти слова, хотя Рене на самом деле ничего не говорит. Но нет. Это голос его Бога. Его Бог говорит.
Януш поднимает взгляд на Рене. Улыбается ломаной, безумной улыбкой.
– Конечно. Приношение взамен на благословение. Как я раньше об этом не подумал.
Из его ушей, глаз, носа и рта текут темные воды. Они заполняли его мысли, но теперь Януш равнодушно смотрит в пропасть канала. Не сегодня, водные боги. Не сегодня, Алкиона. Твоя любовь к возлюбленному еще не достигла своего пика.
– Помнишь, что я тебе сказал тогда, в первую нашу встречу? – спрашивает Януш, хотя на самом деле ему не важно, помнит ли Господь его прегрешения и благие деяния. Он равнодушно смотрит в воды канала. Он все еще стоит к Рене близко, касается дыханием его плеча. Кровь засохшей коркой стянула щеку. Неприятное ощущение, но Янушу хочется думать, что то же самое чувствуют гусеницы, когда запираются в своих коконах перед тем, как превратиться в бабочек. – Я поднесу Бонно тебе на блюде, быть может, связанного и с яблоком во рту.
Смех вырывается из глотки, но его от губ отрывает ветер и уносит. Януш тянет Рене к себе и целует в щеку. Как Иуда.
– Хочешь скрепить этот уговор у меня? – шепчет он горячо ему в ухо.

+1

26

Снова эта пугающая, стремительная перемена настроения – кажется, достаточно одного неосторожно сказанного слова, взгляда, даже движения – и вот уже в чужой голос возвращается до неприличного благоговейное придыхание. Можно подумать, от одной только их близости Януш испытывает чуть ли не самый настоящий оргазм.

Рене терпеливо сносит поцелуй, хотя поначалу его тянет отдернуться. Но нельзя, иначе все усилия пойдут насмарку.

Зачем же ты сохранил ему жизнь, кретин?

Он не знает ответа и не хочет над этим думать. Сейчас нужно постараться извлечь максимум пользы из неожиданного поворота колеса судьбы. Раз уж решил пока не убивать, будет разумно в этот раз не терять столь опасного визави из виду. Тем более что Януш со своей стороны так поступать совершенно точно не намерен. Он сам об этом сказал - с наивной, очаровательной прямотой, присущей разве что детям и блаженным.

- Помню, - говорит он, все еще удерживаясь от желания потереть щеку. Поцелуй оставляет на коже теплый и влажный след – след крови и слюны обожания. – И я очень ценю твое предложение.

Он слишком хорошо знает, что Януш не воспримет прямой отказ. Но и повторять прежней ошибки он тоже не намерен. Ни к чему раздувать угли стихшего пожара, ни к чему будить уснувших призраков. Да и по отношению к Винсенту это было бы тем еще свинством. Не всегда цель оправдывает средства.

Он кладет руку Янушу на плечо – уверенным и, как он надеется, успокаивающим жестом.

- Я очень устал. Думаю, нам обоим лучше всего хорошенько выспаться. А завтра, если пожелаешь, мы можем обсудить дальнейший… ход событий.

+1

27

Рене не поддается шепоту змея-искусителя. Януш не может сказать, что ожидал другого. Отказ компенсируется прикосновением, от которого у Януша слабеют колени – уверенным, успокаивающим прикосновением к плечу.

– Завтра, – повторяет Януш. – Хорошо. Ты знаешь, где я живу. Или мне стоит прийти к тебе?

Он отстраняется, высвобождаясь от прикосновения, хотя ему очень хочется растянуть все ощущения в маленькую вечность.

Наверняка сейчас, Рене, ты думаешь о Винсенте Келлере. Ты думаешь о том, что это было бы жестоко по отношению к нему – так пойти и переспать с другим мужчиной, несмотря на то, что однажды ты уже совершил подобную ошибку. Знает ли он об этом? Я надеюсь, что да. Такова сущность богов: они благоволят недостойным и проклинают достойных.

Завтра. Завтра. Завтра. Несчастное слово вертится у него в голове, подхваченное вихрем безумия. Что значит завтра? Уже за полночь. Завтра значит завтра? Завтра значит сегодня? Когда наступит сегодня, завтра вновь сместится. Завтра – день, за которым ты гонишься, но который никогда не наступает.

Януш верит, что Рене сможет решить эту загадку.

– Можешь приходить в любое время, – говорит Януш, облизнув губы. – Я приготовлю для тебя кофе и… что-нибудь вкусное. Можешь даже привести своего фаворита.

Да, Рене, приведи его, чтобы я сломал ему шею на твоих глазах. Чтобы я схватил его и держал в своих объятьях, как удав держит задыхающуюся добычу, медленно переламывая все ее кости. Чтобы ты видел, что он ни в какое сравнение не идет со мной. Битва насмерть за любовь к Богу.

+1

28

- Завтра, - чуть нахмурившись, кивает Рене. – Ближе к вечеру. Я сам к тебе зайду. Один.

Он выговаривает слова отрывисто, словно командир, раздающий указания. События принимают странный оборот. Ему не привыкать к секретам, к утаиванию информации, но самое поганое, что происходит это именно тогда, когда в его жизни как будто бы стало меньше лжи. А теперь все по новой – недомолвки, иносказания. И где? В собственном, мать его, доме. С единственным человеком, который что-то для него значит. Уже за одно только это Януша следовало бы утопить.

Мысль эта очень забавная, если учесть, что менее чем минуту назад он (и, кажется, не без благородства) от нее отказался. Забавная еще и потому, что в перспективе она совсем его не отталкивает, даже наоборот, кажется привлекательной. Будоражит. Разве что хотелось бы провернуть все в другой обстановке. Не на этом собачьем холоде и без страха быть застуканным на месте преступления. Он вспоминает, как держал его под водой в тот раз – с упоением наблюдая, как всепоглощающая покорность, желание принести себя в жертву борется с инстинктом выживания. Тогда он не принял эту жертву, потому что не видел всего размаха. Не понимал, на что идет ради него Януш. Очень может быть, что в следующий раз все изменится.

Он улыбается слабой, непроизвольной улыбкой человека, только что осознавшего все время ускользавшую от него истину. Нет, вовсе не благородство и не жалость остановили сегодня его руку. Нехватка времени, только и всего. Недостаточная глубина удовольствия. И это окончательно примиряет его с собой. И с Янушем, который, не скрывая волнения, ждет его ответа, с готовностью выхватывая каждое слово, как величайшую драгоценность.

- Я надеюсь, - добавляет Рене уже мягче, - ты простишь мне сегодняшнюю грубость. Очень советую наложить повязку. У тебя ведь есть все необходимое? – он слегка сжимает теплое плечо онемевшими пальцами, прежде чем их разжать. – Идем. Воздухом мы вполне надышались.

Отредактировано Maximilian Menke (29-03-2018 15:07:51)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » The Art of Breaking