Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » The Art of Breaking


The Art of Breaking

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

● Название эпизода: The Art of Breaking | Искусство разрушать
● Место и время действия: 20 марта 1782, вечер, на одном из приемов в Вене
● Участники: Janusz Orlowski, Maximilian Menke
● Синопсис: Игра на струнах нервов, отвратительная какофония, злость и горечь, любовь и обожание, вместе и отдельно друг от друга. Как ты звучишь, Рене? Как звучит твоя боль? Как звучит твоя злость? Насколько сложно вывести тебя из себя?

0

2

Рене кинул взгляд на пришпиленные к стене старинные часы, где стрелки успели доползти до полдевятого, и досадливо цокнул языком. Идти на прием совершенно не хотелось, и причиной тому была обыкновенная лень. Если раньше он еще умудрялся cловить некое удовольствие от времяпровождения в кругу тщательно напудренных дам и господ (причем он не раз замечал, что последние пудрились куда старательнее), то теперь он с гораздо большим удовольствием провел бы время дома. Да все, что угодно казалось лучше этого. Можно было почитать книгу, можно было пойти прогуляться. Можно было напиться с Винсентом, а потом – чем черт не шутит – хорошенько потрахаться. Любая из этих перспектив уж точно звучала заманчивее, чем то, что ему предстояло. Но Винсент опять где-то шлялся, а за окном совсем не по-весеннему завывал ветер и, кажется, намечался дождь. Но самое главное: нельзя было терять хватку. Он и так порядочно распустился за последнее время. Немецкий аристократ, несколько месяцев подряд не выходящий в свет, мог стать отличной мишенью для сплетен и пересудов, тем самым вызывая совершенно ненужные подозрения. Кроме того, прием обещал быть действительно впечатляющим - а значит, там соберется много разных личностей, встретиться с которыми в обычное время было бы затруднительно. Если быть аккуратным и соблюдать осторожность, вполне можно что-то нарыть.

«Ты ведь именно за этим приехал в Вену», - в очередной раз напомнил себе Рене, стоя перед зеркалом в слабо освещенной прихожей и повязывая на шею белый шелковый платок. - «Работать. Работа прежде всего».

Человек в зеркале поднял бровь, однозначно давая понять, чего именно, по его мнению, стоит подобная мотивация. Еще недавно он думал, что нет ничего важнее хорошо выполненной работы и щедрого вознаграждения. Но с недавних пор его приоритеты поменялись. Рене не особо этому удивился – как-никак, ему шел третий десяток, и взгляды на жизнь, вполне логичные в двадцать, уже не казались ему столь убедительными.

Он вздохнул, задумчиво потирая пальцами гладко выбритый подбородок. Если уж ему предстояло провести этот вечер в компании чопорной знати, был смысл немного подбавить красок. Он вернулся в спальню. Порывшись в шкафу, выудил на свет маленькую деревянную коробочку и, зажав левую ноздрю, щедро втянул в себя щепотку ее содержимого. Мятный табак ударил в нос, пробивая себе дорогу куда-то вглубь мозговых извилин. Настроение почти сразу улучшилось.

Перед выходом он внимательно осмотрел себя на предмет прилипшей к носу белой пудры и, ничего не обнаружив, покинул манящую сонным уютом квартиру. Снаружи было холодно и промозгло, а ветер набирал обороты. Запрыгнув в первый попавшийся экипаж, Рене прислонился лбом к стеклу, наблюдая за размытыми зигзагами первых капель дождя. Их вид навевал тоску, но он надеялся, что яркий свет и музыка помогут с ней справиться.

+1

3

Марла, надежда – самое отвратительное из всех чувств. Оно заставляет нас гореть тогда, когда от нас остался только пепел, прах. Оно заставляет нас идти дальше, оно заставляет нас делать то, что мы не должны делать. Оно заставляет нас мучиться вопросами. Почему я не могу просто умереть и покончить со всем этим? Почему я не могу не делать этого? Почему я не могу сделать это? Надежда, Марла, это чувство, которое лучше душить в зародыше. Иначе дьявольский огонь разъест твои внутренности.
И я надеюсь, Марла, что Рене Делакруа появится сегодня здесь, покажет себя в окружении этих людей в сверкающих изяществом нарядах. Откроется мне, когда мы встретимся взглядами, как сундук с сокровищами. Помнишь, Марла, как мы мечтали, что найдем такой сундук? Кажется, спустя все эти годы, я его наконец-то нашел.
Марла тихо посмеивается над ним. Конечно, она далека от этих философских размышлений, даже Януш это понимает. Ей куда ближе практика. Разрезанные сухожилия, выдавленные глаза. Быть может, сдавленное горло, если мы говорим о более интимном убийстве. Она, конечно, понимает слишком буквально его метафору о дьявольском пламени и оставляет в его груди горящую свечу. Воск стекает по органам, застывая гладкой коркой.
Надежда не обманывает его. Когда появляется Рене Делакруа, Януш чувствует, как одиночный огонек превращается в огромный огненный шар, занимающий все его естество. Максимилиан Менке. Это имя ворочается на языке, гладкое, как шарик воска, такое же бесцветное на вкус. Янушу оно не нравится. Янушу нравится настоящее имя, и он хочет повторять его, снова и снова, как в лихорадочном бреду. Но он не делает этого. Сегодня и его имя ворочается на языке восковым шариком. Томас Дейвис.
Он просит представить их друг другу и, конечно, светится дружелюбием англичанина, когда они это делают. Он смотрит Максимилиану Менке в глаза, видит за ними Рене Делакруа, и, когда они, наконец, остаются наедине, позволяет себе дружелюбную улыбку.
- Мне говорили, что Вы лишь недавно вернулись из Франции. Это так? – говорит он, продолжая разыгрывать этот спектакль. В его взгляде уже пропадает что-то от Томаса Дейвиса, блеск в них вряд ли связан со светом свечей.

+2

4

«Merde».

Рене останавливает себя в последнюю секунду, проглатывая рвущееся наружу ругательство. А вот нечего быть таким растяпой. Сам виноват, что позволил застать себя врасплох. На приеме, столь грандиозном, как этот, вероятность нарваться на парочку-другую нежелательных лиц всегда более чем велика. Но почему-то ему ни разу не пришло в голову, что одним из этих лиц окажется Януш. Да чего уж там, с их последней встречи Рене почти о нем и не вспоминал. Он еще давно приучил себя забрасывать мешающие жить воспоминания в самую дальнюю часть головы. Очень здравый подход, но теперь за него, похоже, предстоит расплачиваться.

Рене выдавливает из себя улыбку, и она неряшливо ложится на губы, совсем как дешевая жирная помада, которую он не раз использовал, работая под прикрытием. Ему все еще непривычно видеть Януша в одежде аристократа. Нет, не таким он его запомнил. В те редкие минуты, когда Рене все-таки ловил себя на мысли о злополучном поляке, в памяти вырисовывался образ паренька с горящими глазами и в потной рубахе, образ одержимого смертью фанатика, которому совсем не место здесь, среди запахов изысканных блюд и дорогих духов, в изукрашенном шелком и золотом зале. Но с фактом не поспоришь: Януш (или, если верить представившему их друг другу пожилому лысеющему господину, Томас Дейвис) стоит прямо перед ним и держится ничуть не хуже прочих представителей знати. Ни дать ни взять молодой граф или герцог, мечта кисейных барышень. Вон та рыженькая кокетка в углу прямо-таки не сводит с него глаз. Правда, насколько Рене известно, романтично настроенной девице ничего светит. В этот вечер внимание объекта ее мечтаний всецело принадлежит ему.

Надо было остаться дома, и плевать на слухи. Вдобавок ко всему, он уже успел убедиться, что нюхательный табак и шампанское – не лучшее сочетание. Рене едва заметно морщится, стараясь вместо мигрени сосредоточиться на главной проблеме.

Януш задает вопрос, слегка коверкая слова на английский манер, и Рене кажется, что нездоровый блеск в чужих глазах можно углядеть за версту. Неужели все вокруг такие идиоты? Риторический вопрос. Большинство присутствующих действительно не может похвастаться высоким интеллектом.

Он гасит улыбку до позволенного этикетом минимума, потому что и дальше удерживать ее становится выше его сил.

- Вы совершенно правы, мистер Дейвис, - отвечает он, тщательно отмеряя тон и слова.  – Прекрасное место, прекрасные люди. Хотя Вы, конечно, со мной не согласитесь. Давно Вы прибыли из Англии?

+1

5

Януш видит в этих серых, цвета стали, глазах недовольство, немного разбавленное удивлением. Рене не ожидал? Так не ожидают искусно расставленных ловушек, точного удара, укуса гадкой твари, которая посреди ночи подкралась к постели. Живут ли чудовища под твоей кроватью, Рене? Приходится ли тебе их отгонять, смотреть на них с недовольством, укором и удивлением? Марла постоянно забирается под кровать, и утром Януш расчесывает ей волосы, тщательно выуживая из них соринки.
– Совсем недавно, – отвечает Томас Дейвис с допустимой этикетом долей дружелюбия. – Хотя пока у меня еще не было времени начать испытывать тоску по родине.
Он бы с удовольствием станцевал с Рене, если бы эта зала была пуста. Он бы спрятал в рукаве кинжал, чтобы вонзить его в чужое горло во время кульминации. Он бы подставлял лицо, шею и грудь льющейся крови. Но, увы, они не наедине. Им даже приходится играть в эту странную игру притворщиков и лжецов. Януш бы соврал, если бы сказал, что она раздражает его в большей степени, чем забавляет.
– Мне приходилось бывать во Франции, – продолжает Томас Дейвис, наклоняясь чуть ближе, но не настолько близко, чтобы это вызвало какие-то подозрения у снующих рядом людей. – Действительно прекрасное место. И, знаете, что бы кто ни говорил, но французское оружие приходится мне больше всего по душе. Есть в нем что-то особенное. Будто мастер, его изготавливающий, не жалеет крови… и пота, вкладывает все силы в нечто совершенное.
Он, конечно же, опять давит на прошлое. Довольно весело будет, если весь этот маскарад сорвется, да? Плевать на Кристиана Бонно, плевать на заказы, плевать на то, что придется отказаться от этой охоты. Все это абсолютно не важно, если он сможет причинить Рене боль.
Марла вскрывает его грудную клетку и смеется, потому что там нет сердца. Есть только дохлые бабочки. Она берет одну за крыло и открывает пасть. Пальцы ее испачканы в пыльце, и, облизнувшись, она говорит:
– Твои страдания такие вкусные. Давай, Виктор. Постарайся еще для меня.

+2

6

От яркого света режет глаза. Звякают бокалы, смех и разговоры не стихают ни на секунду, но Рене кажется, что внимание всего зала приковано только к ним. Зря он нюхал табак. Зря думал, что их пути больше не пересекутся.

- Вижу, Вы настоящий знаток, - говорит он. И добавляет про себя:

«Двуличный гаденыш».

Главное не перепутать мысли со словами. Сейчас между ними не так уж и много разницы. В голове он видит картинки: Януш словно бы рисует словами, заставляя его увидеть, как капает кровь с кончика рапиры. А еще он вспоминает отцовскую кузню и… Нет, не надо об этом.

Нужно было поступить так, как собирался сначала – утопить безумца в собственной ванне, вскрыв вены на остывающем теле. Такой исход устроил бы обоих, и проблема была бы решена. Не идти на поводу у жалости. Конечно, Януш ему этого не простил.

«Успокойся», - говорит он себе. – «Он безумен, а ты нет. Просто держи себя в руках, и все обойдется»

Это правда. Здесь слишком много свидетелей. Рене надеется, что не он один об этом помнит. Что коллега по ремеслу еще не настолько утратил рассудок, чтобы рисковать срывом их общего дела. Но, судя по лихорадочно блестящим глазам, Януш уже давно шагнул за черту того, что принято считать здравым смыслом.

Делакруа понимает, чего тот добивается – хочет вывести его из себя каверзными вопросами, воскресить призраков прошлого. Совсем как в их последнюю встречу, когда у него впервые за долгое, долгое время зашевелились волосы на затылке. Однако у меча, которым пытается поразить его Януш, два острия.

Он заново находит в себе силы улыбнуться. Нужно абстрагироваться, вот и все. Не пропускать словесную отраву через себя.

- Не думаю, что там есть по чему тосковать, - говорит Рене. – Насколько я помню, погода в Англии всегда была отвратительной. Постоянные дожди, слякоть… А уж эти речки. Я слышал, летом там чуть ли не ежедневно тонет по несколько человек. Вы сделали себе одолжение, уехав оттуда.

Отредактировано Maximilian Menke (26-07-2017 12:37:44)

+1

7

Слова Рене бьют точно в цель, точно в грудную клетку. Как выпущенная умелым лучником стрела. Маска едва не падает с лица Януша, маска дружелюбного спокойствия, скрывающая под собой оскал, скрывающая под собой боль, – и наслаждение этой болью – которую Янушу только что причинил Рене. Удерживают маску на месте тонкие, бледные пальцы Марлы и угрожающий свист трости Дюбе в воздухе, слышимый только им двоим.
– Поверьте, от пожаров гибнет куда больше людей, чем от этих речек, – качает головой Януш, и дружелюбное спокойствие разбавляется каплей грусти. – Какой бы отвратительной не была погода в Англии, дождь помогает унимать пожары. Знаете, если какой-нибудь оружейных дел мастер вдруг отвлечется...
– Ты опять давишь на то же самое больное место, милый Виктор, – укоризненно шипит Марла. – Найди другое, пока это не загрубело. Причинение боли – это, в первую очередь, поиск болевых точек, нежного мяса, а не панциря.
Томас Дейвис отводит взгляд, и Януш чувствует раздражение. Ему тесно в стенах светсткого этикета. Он видит в глазах Рене глубоко спрятанную надежду на то, что их маленькая игра не раскроется окружающим. Януш не хочет разрушать этой надежды.
– Почему нет? – усмехается Марла. – Ты надеялся, что он будет целиком твой, только твой и ничей больше. Что помешало Рене разбить эту надежду? Ты надеялся, что он убьет тебя, прямо там, в ванной. Что помешало Рене разбить и эту надежду тоже?
Заткнись. Это... другое. Он бог. Боги не могут не разбивать надежд верующих в них, но это их путь, их способ, он неисповедим.
– Впрочем, это довольно мрачная тема для разговора, – говорит Томас Дейвис, с улыбкой возвращая взгляд на Максимилиана Менке.

+2

8

Удар достиг цели. Рене понимает это не по каким-то конкретным признакам, а, скорее, интуитивно. Но все равно чертов безумец продолжает лезть на рожон, продолжает совать руку в осиное гнездо, прекрасно зная, что его ужалят.

Рене невольно проникается к нему уважением. Ничего не может с собой поделать.

И даже когда Януш наносит ответный удар, странное чувство не уходит. К тому же, он ведь это заслужил. Раз уж решил драться грязно, не стоит рассчитывать остаться чистым.

Речки, пожары. Вода, до краев заполнившая легкие, и едкий удушливый дым в горле. Каждый из них знает, что снится другому в кошмарах. Они могли бы помочь друг другу, но выбирают другой путь. Выбирают подлые удары в спину, выбирают всковыривать незаживающие раны. И, возможно, в чем-то это даже лучше. Им не нужна бессмысленная жалость. Нужно крепко стоять на земле, не прогибаясь ни под чьим давлением – только так можно выжить и сохранить ясность рассудка.

Янушу удается его удивить. После ответного удара Рене ожидает новый – еще ниже, еще больнее. Но противник решает отступить. Кажется, он опять его недооценил.

«Я слишком часто стал это делать», - думает Рене.

Он смотрит на улыбку напротив. Ему вдруг хочется провести рукой по чужим губам, чтобы проверить ее на прочность. Проверить, не дрогнет ли она под неожиданным прикосновением. Он мог бы сделать это незаметно для других. Реакция Януша, несомненно, будет стоить небольшого риска. Реакция - или ее отсутствие – может рассказать куда больше, чем обмен завуалированными угрозами.

Делакруа сдерживает несвоевременный порыв. Переступает с ноги на ногу, позволяя себе принять чуть более непринужденную позу. Свет ламп все еще кажется слишком ярким, но уже не так раздражает. В конце концов, он всегда предпочитал вызов скуке.

- Вы совершенно правы, мистер Дейвис, - говорит он, глядя в глаза Янушу. Прямой, отрытый взгляд. - Природа бывает жестока. Но я совсем не против мрачных тем. Они ничто иное, как отражение мира, в котором мы живем. А нынешние времена требуют от нас особой жестокости. Вы согласны?

+1

9

- Я соглашусь с Вами, но не полностью, - медленно говорит Томас Дейвис. Чужой язык неохотно поддается философским рассуждениям. - Люди всегда были жестоки. Жестокость у нас в крови. Такими нас создал Бог. По образу и подобию своему: жестокими и милосердными.
Януш думает, что в людях нет милосердия, люди просто жестоки. Если и была в них хоть капля сострадания, она исчезла, стоило первым людям отведать плод с древа познания. Они поняли, что милосердие - всего лишь извращенная, искалеченная жестокость.
- Как когда Рене решил не убивать тебя тогда, в ванной? - спрашивает с насмешкой Марла. Тебя там не было, напоминает ей Януш. Томас Дейвис ловит на себе взгляд какой-то милой фройляйн с рыжими кудрями, дарит ей мимолетную улыбку, а Януш торопится вернуться взглядом к лицу Рене Делакруа. Не Максимилиана Менке.
- Чаще всего, увы, конечно, жестоки, забывают о добродетели, - говорит Томас Дейвис с толикой горечи в голосе. Ее совсем чуть-чуть, как пикантной приправы. - Используют друг друга для того, чтобы получить удовольствие, а затем, наигравшись, оставляют потрепанную игрушку, а сами подыскивают новую. Конечно, иногда приступы ностальгии заставляют их возвращаться к своим старым вещам, но длится это считанные мгновения.
Конечно, он говорит о Рене. О их недавней встрече. Он знает: Рене слишком человечный Бог, извращенный милосердием. Он знает: сожаления наверняка дремлют где-то внутри, особенно если, как говорит Рене, “эта новая игрушка” действительно ему близка.
- Забавно, что некоторых из тех, кого используют, вполне устраивает такое положение вещей. Скажите, - усилий требует не выпустить рвущееся из глотки настоящее имя, - герр Менке, к кому Вы себя отнесете? К тем, кто использует, или к тем, кого используют?

+1

10

Януш изменился не только внешне. Пять лет назад вряд ли можно было услышать от него подобные рассуждения, и не держался бы он в высшем обществе с такой изящной непринужденностью. И еще: отвечая на его вопрос, он выбрал бы совсем другие слова, да вот только суть их осталась бы неизменной.

Он действительно в это верит, верит в каждое слово – в этом нет никаких сомнений. Несмотря на их обоюдные кривляния, несмотря на весь этот маскарад, Томас Дейвис говорит правду. Потому что это слова Януша, а не Томаса Дейвиса.

Рене с ним, в общем-то, согласен. Взгляды на мир у них похожие, но в остальном… тут многое зависит от условий, от слепой удачи. Янушу просто повезло куда меньше. И не в первый уже раз Рене думает, что, окажись он сам на его месте, то возможно, вышел бы из всего этого еще более искалеченным.

Последняя ночь была ошибкой. Услышь он эти слова раньше, не стал бы этого делать. И нечего прикрываться вызванным неожиданностью состоянием аффекта и желанием хорошо провести время. Он смотрит Янушу в глаза и видит там совершенно бесстыдно выставленную напоказ, ничем не прикрытую жажду смерти.

«Он прав. Если бы в тебе оставалась хоть капля сострадания, ты бы убил его тогда. Но ты предпочел им воспользоваться. Здесь не он безумец, Рене Делакруа. Совсем нет».

- Я предпочитаю мыслить несколько иными категориями, - уклончиво отвечает он, и от этого на душе становится как-то особенно противно.
«И это его ты назвал двуличным гаденышем?»

– Разумеется, люди друг друга используют, с этим ничего не поделаешь. По своей природе все мы эгоисты, не считая нескольких, быть может, удивительных исключений. Но я всегда смотрел на любые человеческие отношения, как на некое партнерство, взаимовыгодный союз, если хотите. И здесь я с вами согласен: если уж по какой-то причине я кого-то и использую, то лишь потому, что мне это позволяют. Но даже тогда этот самый используемый получает что-то от меня взамен. Другое дело, - тут его взгляд тяжелеет, становится острее, – когда мне уже просто нечего ему дать. В таком случае необходимость вышеупомянутого мной союза сама по себе отпадает. Вы меня понимаете, мистер Дейвис?

«Уходи, просто уходи, глупый ты мальчик. Уходи, иначе мне и правда придется тебя убить».

+1

11

Комок встает в горле, и на секунду Януш думает, что из его глаз сейчас польется соленая морская вода. Слова Рене Делакруа –или Максимилиана Менке – глубоко проникают под кожей, иглой проскальзывают в кровоток, а из крови по артериям и венам прямо в сердце. И холод не стали, но холод могильный проникает в истерзанный орган вместе с иглой. Януш теряется – на мгновение. И опускает глаза в пол.
Соберись, дряной мальчишка, соберись дряной мальчишка соберись соберись соберись соберись
Свист трости Дюбе. Звук удара, тяжелый, глубокий и глухой, пробирающий буквально до костей своей вибрацией.
Томас Дейвис стряхивает невидимую миру пылинку с манжета. Конечно, он поэтому и опустил взгляд. Потому что заметил эту досаднейшую пылинкуниточкуперышкосовершеннонеимеет значения. Не потому, что Рене Делакруа слишком болезненно вонзил свои слова в его грудную клетку.
Нечего дать. Неужели? Совсем нечего дать? И тем не менее, Рене, ты даешь. Ты отдаешь мне себя по кускам, даже когда просто разговариваешь так со мной. Я вижу безграничное количество, безграничное богатство в сундуках твоей личности, и мне приходится выпрашивать у тебя каждую монету, каждый чертов камешек, каждую...
– Продолжай дышать медленно и спокойно, – говорит Марла безразличным, даже скучающим тоном. Кивает куда-то в сторону. – Ты же не хочешь, чтобы он снова тебя ударил. Сохраняй спокойствие, Виктор, милый.
Она улыбается, разглядывая запекшуюся кровь под своими ногтями.
– Лучше нанеси удар сам. Ты же этого хочешь.
Вы меня понимаете, Мистер Дейвис? Вопрос пляшет, повторяется снова и снова, хотя губы Максимилиана Менке и Рене Делакруа плотно сомкнуты. Нет, я не понимаю, Рене, я не...
– Виктор, – повторяет Марла с нажимом. Ее голос становится почти угрожающим, и маска, которую Янушу едва удается держать на лице, крепче пристает к коже, будто под действием особо стойкого клея.
– Вы не верите в отношения, где один отдает бескорыстно, а от другого ничего не ждет взамен? – Янушу кажется, что губы его онемели и едва двигаются, но голос Томаса Дейвиса звучит уверенно и спокойно, как ни в чем не бывало. – Отношения ребенка и матери, например. Что маленький младенец может дать своей родительнице, кроме бессонных ночей? Конечно, рано или поздно он вырастает, но и тогда не так уж велика вероятность, что он просто не разорвет эти отношения. Покинет отчий дом, покинет мать.
От этого странного сравнения с матерью Янушу тянет смеяться, причем смеяться громко, так, чтобы смех его отскакивал от потолка и от стен, разлетался в бокалы с вином и угощения, застревал в зубах и барабанных перепонках.
Ох, Рене, я бы прижал тебя к своей груди, я бы баюкал тебя и пел бы тебе колыбельные. Тебе ведь этого не хватает? Ты ведь был так рано лишен материнской ласки, разве нет?

+1

12

Пускай сегодня Рене более рассеян, чем обычно, от него все равно не ускользает эффект, который произвели на Януша его слова. Тут бы ему и поздравить себя с метким выпадом, но радости совсем нет. Может быть, раньше он воспринял бы это по-другому. В молодости он вообще отличался чрезмерной импульсивностью, да и жестокости ему было не занимать. Но глядя сейчас на результат своих усилий, он чувствует только усталость и легкое сожаление. А ведь он думал, что давно выжег в себе сентиментальность.

«Не будь таким идиотом. Он сам напросился и теперь получает по заслугам. Пусть это будет ему уроком»

Но почему так неприятно заныло в груди при виде промелькнувшей на чужом лице растерянности? Почему никак не стряхнуть грызущее его чувство вины? Рене не покидает уверенность, что вечеру суждено закончится чьей-то смертью. А поскольку преждевременная кончина ну никак не входит в его планы, то по всему получается, что…

«Да, да, ты же знаешь! Он хочет, чтобы ты его убил. Для безумца это будет высшим проявлением любви. Вы похожи, очень похожи, только он в своем безумии зашел чуть дальше. Но так ли долго до того, как ты его догонишь?»

Что-то такое есть в словах Януша, отчего во рту появляется горечь. Хороший ответ. Зря он вообще взялся рассуждать об отношениях.  Ведь он никогда никого не любил. И даже сейчас не уверен до конца, что то, что связывает его с Винсентом, можно назвать любовью. Привязанностью, страстью, взаимным любопытством… но любовью? А Януш смотрит на него именно так – им движет та всепоглощающая сила, что неотделима от ненависти. Выходит, он знает о любви куда больше. И ему должно быть очень больно. Куда больнее, чем он показывает.

Оба этим вечером проявляют чудеса самообладания, достойные аплодисментов. Но для кого они разыгрывают этот спектакль? Кроме заскучавшей рыжей кокетки на них никто и не смотрит. Что они пытаются доказать друг-другу?

Рене расслабляет лицо, заставляя себя улыбнуться – он изо всех сил надеется, что больше ему никогда не придется прикрываться этой подлой, насквозь фальшивой гримасой. В рукаве у него сохранился еще один козырь, и как ни гадко его использовать, он остается единственным. Янушу нечем будет крыть.

- Вот что, мистер Дейвис, - говорит он, придвигаясь вперед и касаясь ладонью обтянутого бархатом локтя. – Не желаете ли продолжить наш разговор снаружи? Здесь становится душновато.

Не отпуская чужого локтя, он тихонько, почти незаметно сгибает пальцы – так, что невозможно сказать, случайное это движение или сигнал.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » The Art of Breaking