В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



By the road of doubt

Сообщений 1 страница 30 из 66

1

● Название эпизода:  By the road of doubt | По дороге сомнений
● Место и время действия: лето 1890 года, деревенька близ замка Шлосс
● Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish
● Синопсис: ***

Отредактировано Henry Cavendish (18-06-2017 15:33:17)

0

2

Жак ощущал себя самым несчастным человеком на свете. Пригорюнившись, он сидел на завалинке у трактира, да курил сигареты, одолженные, а на деле стащенные у его господина, тем более, тот все равно не заметит их пропажи, ведь он болел. И впору тут было задуматься невезучему слуге над смыслом жизни и над теми прихотливыми путями, что избирает для нас судьба. Разве мог он в детстве, являясь сыном барона, аристократом, пусть и упраздненным из-за проклятой Республики, но, тем не менее, наполненным благородным самосознанием, предположить, что окажется в ситуации настолько же странной, насколько и безвыходной. Разумеется, устраиваясь на должность валета к странному джентльмену, а Генри Кавендиш изначально показался месье Шарби именно таковым, он предвидел некоторые неприятности связанные с новой работой, но что бы они были вот такими… Уж нет, увольте, о таком он и не думал.
А виной столь унылому настроению, был никто иной, чем сам пресловутый Кавендиш, лежавший сейчас ничком в своей мягкой кровати и сжигаемый странной лихорадкой. Впрочем, лихоманка не была столь уж странна, по чести говоря, жар, метание в бреду, бессознательное состояние были объяснимы хотя бы тем, что он всю чертову ночь провалялся на стылой земле и подхватил сильную простуду, вполне возможно и пневмонию.    Странными, а если быть точным - настораживающими в этом деле было два момента: отчего-то его рвало время от времени. Рвало тяжко, буквально выворачивая наизнанку, после чего в комнате стоял пугающий медный кровяной запах, словно он выблевывал свои внутренности или же… Нет, о том, что же может быть или, Жак даже думать боялся. Даже чуть-чуть, даже украдкой, притворяясь, что он и не думает вовсе о том, иначе впору было спешно собирать саквояж, да бежать опрометью, не разбирая дороги, прочь, куда глаза глядят.
Вторым странным моментом были обстоятельства сей болезни. Казалось весьма подозрительным, что Генри и в самом деле понесло ночью в лес, да еще он был столь невезуч, что поскользнулся и приложился о удачно поджидавший его камень, почти виском. А проныра Жак, многое повидавший на своем коротком веку, немало общавшийся с дном Парижского общества, промышлявший разными вещами, за которые его уж верно не возьмут в пансион благородных девиц, прекрасно знал, как выглядят травмы головы нанесенные намеренно. И глядя на глубокую ссадину у виска своего господина, он мог поклясться даже на распятье, что эта рана была больше похожа на то, что некто хорошенько приложил ученого каменюкой по виску, да бросил валяться. Но тогда мотив? Ведь и драгоценные золотые часы оставались при нем, и портсигар тисненной и крашеной кожи, и костюм дорогого лондонского сукна… Так что вариант с тем, что его ограбили просто отпадал. Да и еще и Ион этот, не просыхающий упырь от которого за милю несло перегаром и чесноком настолько остро, что Жака буквально выворачивало подле него.
Подумать только, приволок ранним утром бездыханное тело господина, да лопоча что-то на своем грубом, варварском наречии, скинул прямо на пороге, переполошив при том весь клятый трактир. А вызов лекаря оказался всего лишь очередным разочарованием в этой череде горьких событий,  ибо этот знахарь, с позволения сказать доктор от сохи, выдал какие-то травки, сушеные листики, что в пору было заваривать в чае, а не потчевать ими больного. А где позвольте узнать, лауданум (опийная настойка на спирту; в 25 каплях лауданума содержалось около 60 мг или 1 гран опиума), что бы снимать боль, где героин от кашля, где кокаин и барбитураты, как прикажете лечить господина, в таких скотских и нецивилизованных условиях? 
И лишь потом, когда Генри был умыт и раздет, уложен и укрыт, когда лекарь уже завершил свой визит, Жак вспомнил о том, что было бы неплохо разузнать у Иона обстоятельства. Но черт возьми, даже переводчик не сумел помочь в том, ибо этот бородатый неандерталец, только и знал, что твердить, как Полишинель, что мол шел он себе и шел по лесу, куда направился собирать хворост да дрова и набрел на молодого господина, лежавшего ничком, с окровавленной головой. По всей видимости тот неудачно поскользнулся, да приложился хорошенько головой…
И вот от чего и родилось ощущение полной беспомощности, что и привело веселого Жака в столь унылое настроение, да и усадило его на завалинку у трактира…
[NIC]Zhak Sharbi[/NIC] [AVA]http://s9.uploads.ru/t/cktOd.jpg[/AVA]

Отредактировано Henry Cavendish (21-07-2017 23:22:32)

+2

3

Иногда, когда ты понимаешь, что привычный мир неожиданно перевернулся с ног на голову так, что просто хуже быть не может, коварный злой рок или же судьба тут же готова доказать тебе обратное! Оказывается, хуже еще может быть! Хуже настолько, что нынешние твои неприятности вскоре покажутся тебе детской забавой, глупейшим недоразумением, по сравнению с обстоятельствами, пришедшими скоро им на смену.
И злоключения мсье Жака не заставили себя долго ждать, нагрянув с наступлением захода солнца вместе с неожиданным визитером, ибо когда ты столь истово клянешь судьбу и жаждешь получить помощь, не стоит потом сокрушаться, что, мол, получил ее не оттуда, вовсе не так, как рассчитывал, и не от тех сил, которые по своему неразумению для того призвал.  Хотя, если быть откровенным, мсье Шарби нарочно мог бы призвать разве что простуду да и то, если бы крепкое здоровье от природы его чудесным образом подвело.
А меж тем теплый летний вечер, располагающий к самому приятному времяпровождению, был затянут для француза серой пеленой тоски и раздражения. Пребывай тот в более благодушном расположении духа, то непременно бы отметил и прекрасную погоду, что пришла на смену жаркому дню, неся с собой долгожданную горную прохладу, и красоту чистого безоблачного неба, на котором крупицами драгоценных камней рассыпались звезды, тишину и благодать, не имеющую ничего общего с теми зловещими видениями, ночными кошмарами, которые будили в его впечатлительной натуре подспудный ужас глухими дождливыми ночами. Даже собаки сегодня лишь задорно переругивались между собой, вместо того, чтобы тоскливо оглашать округу своим одиночным воем. Вообщем, все располагало к тому, чтобы нервы камердинера таки получили заслуженный отдых, а сам он смог найти себе утешение хотя бы в разливающейся вокруг мирно благодати неспешной провинциальной жизни.
Из мрачной задумчивости молодого человека вывел не зловещий скрип ставни, не таинственные тяжелые шаги за спиной, сопровождавшиеся зловонным дыханием, но обычный легкий стук в дверь комнаты господина. Совершенно деликатный, вежливый, этот звук не имел ничего общего с тем сотрясающим хлипкие доски грохотом, возвещавшим о прибытии Иона или раздражающее царапанье, как бывало, когда приходила прислуга. Нет, скорее этот звук соответствовал тому, что может услышать человек, спокойно сидящий в своем кабинете, когда хорошо вышколенный дворецкий решил сообщить о визите вежливости, нанесенном неожиданно. И именно это несоответствие его привычной обстановке и грубым манерам окружающих могло вызвать некую степень удивления и заинтересованности, ибо Жак сейчас находился вовсе не в своем кабинете, а в трактире, что стоял в Богом забытой местности подле векового соснового леса.
А меж тем звук повторился после приличествующей случаю вежливой паузы, когда в первый раз никто не ответил и не поспешил открыть дверь. Совершенно очевидно, что тот, кто стоял по ту сторону двери имел достаточный запас терпения и точно знал, что хозяева находятся на месте. Неожиданный визитер явно не собирался уходить, хотя, впрочем, и излишней грубой настойчивости не проявлял, не суетился, не топал и вообще вел себя просто возмутительно прилично как для деревенского обитателя.

+2

4

[AVA]http://s9.uploads.ru/t/cktOd.jpg[/AVA] [NIC]Zhak Sharbi[/NIC] [SGN]-[/SGN]

Вкрадчивый стук не был услышан поначалу, по причине совершенно банальнейшей и даже прозаичной: истомленный утренней и дневной нервотрепкой, Жак, элементарно задремал на стуле, свесив голову на грудь, сидя подле кровати своего господина, который кажется, задремал так же. По крайней мере, он уже добрых пару часов не дергался и не бормотал себе под нос, взывая к некой мичине, обращаясь к ней на итальянском.
Стук же, что повторился второй раз, заставил камердинера подпрыгнуть, просыпаясь и едва не свалиться со стула, на котором он так удобно устроился. Откровенно говоря, обычно чуткое ухо француза, умеющее различить оттенки стука в дверь и отделить поскребывание слуг от грохота того же Иона, не уловило нынче никакой разницы, просто потому, что мужчина охваченный дремотным состоянием не был восприимчив к подобным нюансам.
Так что сонный, потирающий затекшие плечи, Жак направился к двери, и не особо не вдумываясь в то, кто же его там может ждать, распахнул ее настежь.
- Oui? – Особо не разобравшись и не сообразив даже того, что вряд ли кем-либо будет понят его французский, он тотчас же исправился, перейдя на английский: - What? – И лишь после этого, картинно и звучно хлопнув себя по лбу, он осознал, что пытается общаться с местными на иностранных для них языках, а румынского он, увы, даже и не пытался освоить. Даже пары общепринятых фраз он не постиг, грубо нарушая обязанности личного слуги джентльмена, призывавшие его к тому, что в случае дальнего путешествия, именно валету полагается постичь язык, дабы служить толмачом.
И пожалуй лишь в этот момент впору было ему пожалеть о своей лени, да о снисходительности господина, спустившего ему подобное небрежение, ибо визитер, что столь нежданно посетил сию скромную обитель, оказался вовсе не докучливым местным прислужником, ни дюжим Ионом или еще кем либо из этой засиженной мухами деревеньки, но дева, чье свежее и милое личико так и лучилось красотой. Красотой тем более необычной, что была необычна для местных девиц. Хрупкая, неземная, легкая и воздушная сравнимая разве что с серебряным светом луны. И в то же время, какая-то потустороння, и в чем то даже пугающая, что чувствительный Жак отметил так же, но пока лишь краешком своего сознания, ибо в первую очередь его, как большого любителя женского пола, отвлекла именно внешность девицы.
- О-ля-ля, и кого же это мы видим здесь? – Усмехаясь радостно, и щегольски проводя пальцами по усам, воскликнул он, в первую очередь для самого себя, ибо он и не наделся, что будет понят. – Нимфа ли это прелестная пришла к нам, или же девица вполне земная? Ох дьявол, надо же позвать толмача, ибо это проклятое шипение, каким слышался ему румынский, по прежнему оставалось для него непреодолимым барьером в соблазнении местных, с позволения сказать, красоток.
- Ну, проходи-проходи красотка, коль пришла. – Приглашающим, радушным жестом он повел рукой вглубь комнаты. Не думая о том, что она принадлежит ни ему, и что на кровати покоится его больной господин. – Только обожди немного, я сейчас, за толмачом сбегаю. – И для наглядности, он указал себе на рот, а после на уши, и напустил на лицо выражение безысходности, пытаясь пояснить гостье, что не понимает ее язык.

Отредактировано Henry Cavendish (18-06-2017 17:57:42)

+2

5

И справедливости ради стоило отметить, что столь неподобающая реакция Жака, не избалованного пока что вниманием местных красавиц, была вполне понятна, ибо пришедшая неожиданно гостья, судя по ее облачению, принадлежала к тому сословию, что в кругах француза считалось низшим, а значит, допускало и более вольное к себе обращение. По крайней мере, ни одному уважающему себя, пусть и обедневшему аристократу не пришло бы в голову расшаркиваться шибко перед крестьянкой. Даже перед очень-очень странной крестьянкой.
И странности эти стали заметны едва ли не с того момента, как дверь была столь неосмотрительно и доверчиво распахнута беспечным Жаком. По - первой незнакомка, вместо того, чтобы привычно присесть в книксене перед благородным господином, рассыпаясь в приветствиях, величественно застыла на пороге, будто это сам француз заявился к ней неожиданно, а никак не наоборот. Изящная, белая холеная рука едва заметно приподнялась, будто бы для приветственного поцелуя, но, затем плавно опустилась вдоль тела, будто бы гостья внезапно передумала. Не смотря на скромный белоснежный чепец и легкое ситцевое платье, обычный в этих местах деревенский наряд, молодая женщина имела вид донельзя серьезный, если не сказать – высокомерный, что никак не вязалось со столь безыскусным гардеробом. Когда же она с легким снисхождением ответила на французский лепет сдержанным кивком, проходя в комнату, камердинер отметил и безупречную осанку, и горделиво приподнятый точеный подбородок, ту чуть замедленную вальяжную грацию, что мог часто зреть в прошлом, бывая на светских приемах. Примечательным оказалось и то обстоятельство, что, как оказалось, незнакомка прекрасно понимает его, что нашло тут же подтверждение, когда она ответила тому на безупречном французском:
- И вам доброго вечера, мсье. Можете не утруждать себя, я говорю на вашем языке.
Совершенно проигнорировав фривольные неуместные комплименты и всяческие вопросы, вежливо, но веско произнесла гостья, глядя на разыгрываемую пантомиму молодого человека с видом средневекового феодала, наблюдающего в компании гостей за кривлянием своего шута с примесью скуки и легкого отвращения, когда исполняемые им кульбиты выходили за рамки пристойности.
- Я здесь по поручению одного человека, весьма обеспокоенного судьбой мсье Кавендиша и намерена со всевозможным тщанием исполнить возложенную на меня миссию.
Тон, которым это было произнесено, не отставлял никаких сомнений в том, что говорит сия юная особа, которой едва перевалило за восемнадцать весен, совершенно серьезно и более того – выполнит задуманное во что бы то ни стало.
- Судя по всему, я имею удовольствие видеть перед собой мсье Шарби, служащего у лорда Канвендиша камердинером, верно?
Деликатно напомнив молодому человеку о его истинном положении, в котором тот находился, гостья прошла к дальнему стулу, находившемуся в тени, и застыла подле него, явно ожидая, что его отодвинут для нее. В сторону лежащего больного она даже не взглянула.

+2

6

Немая пантомима непонимания, что только что была разыграна Жаком, моментально сменилась иной, обозначить которую можно было лишь одним словом – удивление. Хотя это слово было, пожалуй, слишком слабым для того, что бы передать те эмоции, что отразились на, богатом мимикой, лице француза: шок, изумление, ошеломление, эти слова были более подходящими. Право, заговори с ним лошадь, обратись к нему собака на улице на безукоризненном английском и попроси сигарету, да разверзнись перед ним земля и выпрыгни оттуда сам Люцифер, он бы и то не был бы столь поражен, как сейчас. Широко распахнутые глаза, глупо открывшийся, а после со щелчком закрывшийся рот и поза, в которой он замер перед дверью, словно гостья заморозила его, вот какова была его реакция на неожиданно прозвучавшую родную речь, которая к слову для его слуха казалась слишком вычурной, старомодной, да на барские повадки селянки.
- Э-э-э-э… Позвольте…- Пробормотал он, все еще пребывая в полнейшей растерянности и в состоянии полной прострации захлопывая дверь за ее спиной.
- Но позвольте… - Снова глупо повторился он, громадным усилием воли стряхивая с себя ту одурь, в которую его повергла, бесспорно прелестная, гостья. – Кто же эта личность, и каким боком, то есть я хотел сказать, за каким правом вы вторгаетесь столь бесцеремонно?
Постепенно состояние шока проходило, и к Жаку возвращались его снисходительные замашки, естественные для горожанина, общавшегося с деревенщиной. Хотя, ему пришлось чуть ли не одернуть себя, чтобы не ринуться тотчас к замершей гостье и не пододвинуть ей угодливо стул. Но более всего его смущало то, что он был не в силах определить ее происхождение. Наметанный глаз отказывался судить, а сознание отказывалось принимать действительность, ибо костюм крестьянки никак не вязался с походкой, осанкой, жестами и безупречным произношением. Отчего то сейчас ему и в голову не приходило то, что сия прелестная дева вполне могла явиться сюда инкогнито, и что именно она и являлась причиной столь необычного поведений его господина, что вполне подходило под определение  влюбленности.
- Да, да, вы совершенно правы, ma jolie (моя прелесть фр.), именно так и есть, шевалье Шарби, к вашим услугам, к собственному удовольствию. – Витиевато выразился он, склоняясь в легком поклоне, приличествующем случаю, когда молодой аристократ представляется даме. 
Но, наконец-то взяли свое не только воспитание, но и тяга Жака к женщинам, ибо он никак не мог пропустить столь прекрасный цветочек, что только что посетил его юдоль. Двигаясь спешно и легко он сократил расстояние меж ним и, придвинув стул к ней стул, тотчас же подхватил ее за тонкую ручку, словно намереваясь помочь даме усесться, а на деле же склоняясь к ней, в стремлении покрыть ее страстными и нежными лобызаниями, чтобы ошеломить простушку своей галантностью и куртуазностью, надеясь, что, быть может, хоть эта сочтет возможным благосклонно взглянуть на него и послушать таки стихи Бодлера. В конце концов, теперь меж ними не было языкового барьера и не приходилось изъяснять через глупо ухмылявшегося толмача.
А дела, что привели сию селянку, да и больной господин были благополучно забыты и отметены в сторону перед блистательными перспективами, что рисовало живое воображение страстного француза…
[AVA]http://s9.uploads.ru/t/cktOd.jpg[/AVA] [NIC]Zhak Sharbi[/NIC] [SGN]-[/SGN]

Отредактировано Henry Cavendish (18-06-2017 20:03:53)

+2

7

В устоявшемся представлении итальянской знати хорош тот хозяин, что не только добр и милостив к своей челяди, заботливо пекущийся об их благополучии, но умеющий вовремя пресечь на корню любые попытки неповиновения, дерзости и неуместного панибратства, не говоря уже о халатно выполнимых обязанностях. Удел же хорошо вышколенного слуги - почтительная молчаливость на уровне мебели и исполнительность. Прискорбно, что лорд Кавендиш оказался настолько дурным господином, что служащие его вели себя столь вольготно и непочтительно по отношению к визитерам хозяина. Страшно было бы представить, в каком плачевном состоянии в таком случае находится его имение, где слуги столь халатны, беспечны и того и гляди, начнут указывать своему господину, вместо того, чтобы совестливо исполнять свои обязанности. Как вовремя, все - таки, она решила зайти. Пожалуй, несколько уроков ведения домашнего хозяйства Генри, будь он в здравии, смог бы получить.
Ответом на изумленные возгласы камердинера было совершенно непроницаемое выражение лица гостьи, когда она, придирчиво обведя холодным строгим взглядом царящий вокруг беспорядок, наконец, остановила его на лице Жака. Один лишь этот взгляд, без всяких длинных витиеватых речей, ясно выражал всю ту степень порицания, глубокого неудовольствия увиденным, тогда как мелодичный глубокий голос прозвучал по спокойной сдержанностью человека, услышавшего донельзя абсурдный вопрос:
- Осмелюсь вам напомнить, мсье Шарби, что вы сами меня пригласили. Что-же до глубинных причин моего появления здесь, то вас, милейший, по роду службы, это беспокоить никак не должно. Тем более, когда вы имеете более насущные, более важные заботы, как – то должный уход и поддержание соответствующего порядка в опочивальне господина, чего я, увы, не наблюдаю здесь.
Когда же воспрянувший духом ловелас умудрился подскочить к стулу, изливая столь бесцеремонно свое гостеприимство, ответом ему был взгляд, который заставил остановится бы и более отвязного ухажера. Голубые глаза девы на миг сверкнули голодным злым огнем, хищно исказив прелестные черты и выражая не только лишь неудовольствие, отвращение, но и ясную угрозу. Угрозу, которая могла бы исходить от затаившегося в ночи чудовища, которых опасался Жак. Уймись, предупреждал этот взгляд, а иначе…
- Я в состоянии присесть самостоятельно, благодарю вас.
Прозвучал сдержанный голос, когда видение схлынуло, а перед изумленным мужчиной вновь предстала излучающая спокойную уверенность молодая женщина, рука которой под пальцами Жака оказалась ледяной, будто на улице за окном царила зима, а сама она закоченела от холода.
- Когда мы с вами закончим, полагаю, вам следует выйти подышать свежим воздухом и подыскать себе более подходящую компанию на кухне трактира или скотном дворе. Но только – когда закончим.
Подытожила гостья, уже присаживаясь на стул и церемонно складывая на коленях изящные руки, давая понять, что готова перейти к делу:
- Итак, мсье Шарби, я желаю самым подробнейшим образом ознакомиться с обстоятельствами столь плачевной участи лорда Кавендиша. Так же извольте изложить все о текущем состоянии его здоровья, не упуская деталей. Приступайте, прошу вас…
Грациозным и плавным движением точеной кисти Элоиза указала французу на соседний стул.

Отредактировано Eloisa Borghese (18-06-2017 19:01:07)

+2

8

Если уж день не задался, то он не задался целиком и полностью, иначе, как объяснить то, что в довершении всего, незадачливый повеса был столь жестоко отвергнут. Он словно налетел на каменную стену, столкнувшись с ледяным взглядом гостьи и к ужасу своему ощутил, как ледяной пот струиться по его загривку от одной мысли о том хищном и злом выражении, что одномоментно приняли черты лица столь миловидной девицы. Жаку стало настолько страшно, что он даже отпрянул и, запнувшись о видавший виды потертый ковер, скорее половик, едва не упал, замахав руками, словно собирался взлететь прямо сейчас. Он еще некоторое время на то, что бы отдышаться, глотая воздух с выпученными глазами так, как будто он только что был вытащен из воды, где тонул. У впечатлительно француза натурально сперло дыхание, и на минуту он даже забыл, как дышать, настолько был он напуган. И в виду того, он даже пропустил мимо ушей унизительное предложение поискать себе компанию на скотном дворе.
Но зато благоприятные изменения в его поведении и почтительности были налицо. Он вытянулся в струнку настолько идеально, что впору было завидовать вышколенным английским дворецким, а выражение его потупившихся глаз было столь почтительным, что Элоиза должна была остаться довольно. Впрочем и перебарщивать ей не стоило, ибо того и гляди трусливый Жак просто сбежит, да так, что только пятки сверкать будут. Готовность к бегству так же легко читалась в его напряженной позе и в том, с какой силой вцепился он в спинку стула подле себя.
- Я пригласил? Но… - Попытался было оспорить он заявление Элоизы, которая, по его мнению, сама вломилась в покои его хозяина, ибо о том, что он только что имел на нее планы и от того легко впустил в комнату, камердинер благополучно позабыл.
- Но разумеется. – Уже обреченно добавил он, отступая на шаг назад и далее не рискуя приближаться ближе, чем на расстояние в шесть футов к прекрасной и страшной одновременно гостье. – Спасибо, я так постою. – Ответил он на предложение ее присесть, после чего же, помяв слегка губу начал рассказывать то, что было ему известно.
- Извольте. Сегодня поутру, ну как поутру, рассвет едва занялся, на постоялый двор ввалился Ион, в охапку с шевалье Кавендишом. По его словам, по крайней мере, мне так пояснил толмач, выходило, что понесла его нелегкая в лес за дровами, хотя кто ходит так рано за дровами, и там он нашел шевалье, в очень плачевном состоянии. Месье Кавендиш, видимо впотьмах гуляя, не заметил корень, споткнулся да и расшиб себе голову о камень. Вот и ссадина имеется. Ну и пролежал он там почти всю ночь на стылой земле. Только вот кажется мне это слишком подозрительным. Шевалье может и чудной, но не идиот же, и не стал бы шляться, то есть гулять по ночному лесу. Да и удар этот, мамой клянусь, выглядит скорее так, словно его камнем приложили, а не так, словно он упал на него, уж я-то в этом деле смыслю кое-что. Но если б его ограбили, это бы все объясняло, а так, ничего не понимаю… - Внезапно для себя он решил поделиться теми наблюдениями и выводами, что угнетали его целый день, в надежде, что быть может, эта грозная мадемуазель поймет, что к чему, или же то лицо, что послало ее. – Мне больше кажется, что его хотели напугать не убивая, отогнать от чего, вот и приложили камнем посредь ночи. Он же ученый, вот может и нашел что. Вдруг клад этого, как его, ну он еще колы втыкал… Колосажателя, Цепеша, во! А состояние у него плохое. – Вновь пригорюнился Жак. – Горячка, бред, постоянно зовет некую мичину, да лопочет что-то на итальянском. Что-то про грудь, да бедра, не знаю, не силен я в нем. Ну и еще рвет его время от времени. Приходил знахарь местный, принес листиков да травок, а что с ними делать прикажете? Жевать давать? Ни опиатов, ни микстур, ни пилюль, ни-че-го… - И разведя руками, камердинер лишь сокрушенно вздохнул. В конце концов, становилось понятно, что может слуга он и нерадивый, но за лорда своего переживает искренне. Впрочем, оно и ясно, учитывая то, что он был единственным источником денег для него в этой глуши.
[AVA]http://s9.uploads.ru/t/cktOd.jpg[/AVA] [NIC]Zhak Sharbi[/NIC] [SGN]-[/SGN]

Отредактировано Henry Cavendish (19-06-2017 21:56:22)

+2

9

С предельной внимательностью нежданная гостья слушала короткий отчет Жака, не перебивая и не стремясь задавать вопросы, которые служили бы сейчас помехой, ибо излагал свои мысли тот весьма сбивчиво и эмоционально. На точеном аристократическом лице лишь однажды, при упоминании камердинером ссадины, что обнаружилась на голове пострадавшего, мелькнуло выражение неудовольствия, что нашло отражение в досадливо опущенных уголках губ и странно сощурившихся глазах, будто женщина изо всех сил сдерживала готовый выплеснуться и затопить все вокруг гнев. Но, к величайшему облегчению молодого человека, когда тот закончил свою историю, гостья снова являла собой образец достоинства и выдержки, непоколебимого и уверенного спокойствия. Словно сжалившись над встревоженными чувствами камердинера незнакомка заговорила негромко, почти ласково и тон ее голоса странно убаюкивал, мягко обволакивая пространство:
- Весьма отрадно видеть, что вы столь печетесь о благополучии лорда Кавендиша, что проявили столь пристальное внимание к обстоятельствам произошедшего несчастья. Вы славно потрудились. Видимо, действительно, ваш господин попал в столь незавидное положение по чьему то неразумению или же злому умыслу, но то вас, милейший, уже заботить не должно. Скажу лишь, что тот, кто причинил вред мсье Кавендишу, свое получит.
Почему то в истинности утверждений, произнесенных этой странной гостьей с пробирающими холодными глазами, сомневаться не приходилось, особенно, когда она говорила со столь поразительным хладнокровием человека, которому ничего не стоит убить. Просто поразительно, каким удивительными порой бывают румынские крестьянки, приходящие с важным поручением, а ведь с виду такая хрупкая и милая особа.
Заметив, как бледен и испуган молодой человек, Элоиза участливо проговорила, стараясь хоть как то умерить произведенное ею впечатление, ибо ей требовался сейчас человек рассудительный:
- Вы, видимо, излишне переволновались накануне. Не стоит, милейший мсье Жак, я здесь затем, чтобы всячески поспособствовать тому, дабы ваш господин пришел в чувство и доброе здравие. Конечно, без вас мне в этом не обойтись. Но, уверяю, все не столь скверно обстоит, как вам то показалось поначалу…
В самом деле, если не считать нанесенного тупицей Ионом увечья, которое тот нанес, совершенно превратно истолковав ее приказ, все выходило наилучшим образом. Крепкий организм ученого, перенесший легкое отравление кровью вампира, весьма благополучно очищался, исторгнув ее самым естественным способом, а ,значит, превращение ему не грозило. Осталось справится лишь с лихорадкой да облегчить головную боль от удара, и здесь не нужно было быть мастистым лекарем, ибо каждая толковая хозяйка в Италии знает уйму домашних способов облегчения подобных страданий. Конечно же, при условии прекрасного уровня домашнего образования, которое затрагивало самые различные области.
Гостья меж тем плавно приподнялась со стула, уверенно и неспешно отправившись к столу, где уже приметила упомянутые Жаком травы, что оставил Ион для лечения больного. Осторожно, самыми кончиками пальцев она подхватила маленький пучок местной флоры, поднося его к носу и деловито осмотрев:
- Никуда не годится. Таким образом вы скорее загоните своего лорда в гроб и останетесь здесь в одиночестве без всяких средств к существованию. И если эта участь вас не прельщает, то вы с точностью выполните мои указания.
Демонстративно отложив в сторону вязанку с бесполезной сейчас ромашкой, молодая женщина вновь обернулась к Жаку, скрестив на груди изящные руки:
- Соблаговолите для начала поутру распахнуть ставни и прибраться здесь, больному необходим свежий воздух, свет и чистые простыни. Надеюсь, вас это не затруднит излишне.
Прозвучало это скорее как утверждение, а не вопрос, после чего гостья уверенно отодвинув стул, села за стол и потянулась к письменным принадлежностям Кавендиша с видом человека, точно знающего, что необходимо предпринять в данной ситуации и не терпящим возражений. Размашистым, витиеватым почерком она стала быстро выводить что-то на бумаге, задумчиво хмуря тонкие брови и не отрываясь от своего занятия продолжила:
- Вы получите подробнейшие инструкции к тому, что необходимо приобрести для скорейшего выздоровления вашего господина. К слову, это вам обойдется совершенно в незначительную сумму, которую вы, как преданный слуга, позаимствуете из личных средств лорда Кавендиша. Итак, телега Иона доставит вас завтра поутру в ближайший населенный пункт с более-менее внушительной аптечной лавкой часа за четыре, при плохой погоде на это уйдет в большем случае пять-шесть. Предварительно вы спуститесь к трактирщику, где, уплатив необходимую сумму, возьмете в наем пару местных девиц, которые за время вашего отъезда присмотрят за больным. Выбирайте тех, что просят больше монет да лицом хороши, ибо страждущему требуется не только уход, но и приятные глазу виды, а те, кто за свои услуги требует достойной платы более расторопны. 
Закончив письмо, молодая женщина аккуратно сложив лист вдвое, протянула его Жаку:
- Вы еще здесь? Полагаю, вам уже пора собирать саквояж в дорогу, путь не легок и захватите провизию.

Отредактировано Eloisa Borghese (19-06-2017 22:10:40)

+2

10

Реакция Жака на таинственную гостью оказалась весьма неоднозначна: с одной стороны он и рад был свалить на кого-то тяготы по уходу за больным, ответственность за его здоровье, а так же и процесс излечения, с другой же молодая девица начала наводить на него настолько животной ужас, что находиться подле нее ему уже становилось невмоготу. А потому внимал он ей с особым вниманием, дабы не приходилось после переспрашивать и, не дай бог, задержаться в обществе этой, леденящей кровь, мадемуазель, еще на лишнюю минуту. О том, что он оставляет в ее обществе своего господина, да еще в беспомощном положении, слуга даже и не думал, в первую очередь, переживая за самого себя.
И в его поведении эта нервозность сказывалась особенно ярко. Право, ему было еще очень и очень далеко до знаменитой невозмутимости настоящего английского слуги. Он едва ли не подпрыгивал, столь интенсивно переминался с ноги на ногу, а уж кивал в знак понимания столь яростно, что право, могло показаться, что голова его того и гляди свалиться с плеч и покатиться по полу. Когда же он ему были даны все распоряжения, и он был отправлен по ним, то скорость, с которой он схватил листок бумаги и выбежал из комнаты вон, могла бы показаться потешной. И лишь там снаружи, звучно хлопнув дверью, он позволил себе прислониться к стене и шумно выдохнув, утереть пот со лба.
- Кошмарная женщина… - Пробормотал он себе под нос, спускаясь по крутой лестнице и пребывая в глубокой задумчивости. Теперь уже становилось очевидным, что она вовсе и никакая не крестьянка и, несмотря на маскарад, было глупостью хотя бы на миг предположить такое. Каждый миг общения с нею был наполнен ее незримым давлением, превосходством, что исходило, прежде всего, изнутри нее. Пожалуй, с подобным он сталкивался лишь в обществе самых родовитых, самых богатых аристократов, чье состояние к тому же подпиралось высокими государственными должностями. Впрочем то была небольшая ложь перед самим собою, ведь вряд ли кто либо из вельмож подобного калибра мог бы обратить внимание на месье Шарби, максимум он мог наблюдать подобных лишь издали…
Да и руки ее, тонкие и изящные кисти, хрупкие музыкальные пальчики, мягкая и нежная кожа никак не могли принадлежать к деве, что хотя бы раз в жизни утруждала себя чем либо, кроме, как игрой на арфе. О да, руки у нее в первую очередь, помимо осанки и походки, выдавали высокое происхождение. И тут Жака осенило! В голове его словно бы щелкнули и совместились куски мозаики, хотя все было очевидно и без того… Он осознал теперь, ради чего, а вернее ради кого торчат они в этом проклятом захолустье и очевидными становились причины столь странного поведения его господина. Взять хотя бы тот крайне необычный ужин глубокой ночью, на две персоны, что он велел накрыть. И его прогулки по окрестностям по ночам и его странное поведение. Именно эта дама и была тому виной! Видимо являясь дочерью хозяина местных земель, а может быть супругой, она тайком сбегала на свидания с Генри.
- Вот пройдоха… - Буркнул Жак себе под нос, отчасти возмущенно, а отчасти и завистливо. – Значит пока я здесь вожусь с неумытыми крестьянками, он тут с графинькой забавляется… Да еще и иностранкой явно… Точно не француженка, ее бы я распознал… Не англичанка, не немка… Испанка? Итальянка? – Рассуждал он, рассматривая эту задачку и так и этак до тех пор, пока не спустился вниз и, найдя толмача, не занялся исполнением поручений со всем рвением. Особенно ему понравилась та часть, где он выбирал смазливых девиц, подойдя к этому делу со всей придирчивостью, на которую был способен… А все остальное уже потом: и уборка, и проветривание, и поездка в соседний городок на тряской телеге.
Что же до несчастно Генри, что остался наедине с синьориной Боргезе, пусть и не зная о том, то молодой мужчина все еще находился в полубессознательном состоянии.  Он часто дергался, переворачивался с боку на бок, ерзал. По лбу его тек обильный пот, а от тела так и отдавало жаром, говорившим о том, что лихорадка крепко вцепилась в него. То и дело с губ его, сухих и потрескавшихся, срывались стоны боли, но порою они подозрительны походили на звуки томления, так что можно было предположить, что бред его порою принимает весьма красочные образы…
[AVA]http://s9.uploads.ru/t/cktOd.jpg[/AVA] [NIC]Zhak Sharbi[/NIC] [SGN]-[/SGN]

Отредактировано Henry Cavendish (19-06-2017 21:56:36)

+2

11

Элоизе же, пристально наблюдавшей все это время за мсье Шарби, открывались весьма примечательные детали. Оказалось, что служащий лорда Кавендиша относился к тому типу людей, что подсознательно ощущают потустороннее, обладая к тому врожденной способностью, хотя едва ли сам Жак об этом догадывался. Такие люди буквально чуют подобных ей, распознают ту тяжелую ауру Смерти, что исходит от «не умерших» , тогда как большинство поддается поистине магнетическому обаянию вампира. Скорее всего, Жак, не смотря на мягкость ее тона, ощущает подспудный дискомфорт, находя ему сотни объяснений, тогда как на деле ее присутствие подавляет его вовсе не из социального превосходства, которое тот, судя по выражению его взгляда себе вообразил, разгадав ее маскарад.  Будь на ее месте любая смертная аристократка, желавшая остудить его пыл путем гневных взглядов – вряд ли бы добилась своего. Но живущий во время технического прогресса человек скорее сошлется на излишнюю нервозность и собственную впечатлительность, чем поймет, что дело вовсе в другом. В том, что в привычный уклад жизни никак не входит. В том, что находится за гранью его понимания, а ведь истина совсем рядом, стоит лишь довериться собственным чувствам больше. Но в любом случае определенного взаимопонимания, несмотря на излишнюю чувствительность камердинера, они все-таки достигли, и лорду Кавендишу не грозит скончаться от примитивной лихорадки в собственной постели.
Когда слуга, являя чудеса расторопности, как уже давно и следовало, отправился исполнять свои обязанности, Элоиза облегченно откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Чрезмерная суетливость Жака выводила ее из хлипкого равновесия, его бешено бьющееся сердце отдавалось в ее ушах набатом, заставляя неутоленную жажду напоминать о себе все сильнее. А ведь она не ела уже целую неделю, выжидая удобного случая вновь припасть к живительному источнику того смертного, чья кровь была подобна сладчайшему нектару, а запах чистого тела сводил с ума. Почему то деревенские обитатели все разом казались теперь совершенно не привлекательными, хотя она могла, не нарушая правил клана, полакомится кровью любого. Какая разница, когда все люди состоят из одного теста, точнее – крови и плоти, совершенно одинаковой. Но разница, будь она не ладна, была. Только вот в чем она заключалась? Чем этот чудаковатый англичанин был таким особенным, что, вместо того, чтобы вдоволь напиться его крови, досуха опорожнить его вены, зная, что ничего за это не будет, ибо правила приезжих не касались, она трясется над ним, словно нищий, нашедший в пыли золотую монету? Допустим, болтовня его была занятной, развеивала скуку, он обладал недюжинным для здешних обитателей умом, был образован и привлекателен, но, по существу – обычный мужчина, как и прочие не упускавший момента волочится за юбкой. Но вместо того, чтобы взять то, что ей хочется, как итальянка проделывала с тех пор, как смирилась со своей новой участью, она сидит здесь, выслушивая его слугу и наряженная в это дурацкое, убогое платье. Видимо, та тоска, которой она все время бросала вызов, таки настигла ее, а иначе вразумительно объяснения всему этому не было.
Не имея ни малейшего желания и далее обдумывать все это, Элоиза поднялась со стула, щепетильно разгладив складки на платье и находя в этом действе привычное успокоение. Генри Кавендиш – ее очередной каприз, вот и все, более тут не о чем размышлять. Он принадлежит ей и пока умеет ее развлечь – будет жить. А после…После либо останется при ней, получив дар бессмертия либо отправится в свой обожаемый Лондон. Последнее даже лучше, ибо обременять себя обязанностями по обучению новичка она не собиралась. Слишком мало у нее самой опыта для того, чтобы браться за других. Ее и так все вполне устраивало.
Неслышно приблизившись к постели больного, Элоиза, вновь ощутив манящий аромат его плоти, что не смог исчезнуть, растворится в запахе пота и болезни, застыла на месте, имея стойкое желание теперь уже отойти подальше. Ради благополучия ученого. Ради того, чтобы не завершить все здесь и сейчас, наплевав и на его беспомощность, и на свои благие намерения.

Отредактировано Eloisa Borghese (20-06-2017 10:22:25)

+2

12

Найти зрелище, что представлял из себя мужчина, прекрасным мог разве что чересчур утонченный эстет, или же соплеменник Генри, ведь те, как известно, обожали выглядеть «болезненно» и ученый, как нельзя лучше отвечал сейчас этому определению.
Но в его случае, болезнь, как ни странно и вправду отчасти красила его, особенно сейчас, когда его перестало выворачивать наизнанку, и дьявольская тошнота сменилась обычной горячкой, вызванной долгим лежанием на стылой земле. И возможно даже его выносливый организм и сам бы справился с этакой досадной проблемой, но подорванное здоровье, из-за встреч с его гостьей, давало знать о себе в виде подобных неприятностей.
Его лицо, бледное, восковое, шло на щеках лихорадочными красными пятнами, в то же время, как губы его казались бескровны. Его необычные, вытянутые к вискам глаза, придававшие ему неповторимый шарм, а так же подло выдающие то, что где то в его предках затесались не только лишь чистокровные англосаксы, казались двумя темными провалами, столь сильно запали они и столь явно были обведены черными кругами.
Он мог бы быть похож даже на мертвеца, если бы не шевелился бы время от времени, не менял свою позу, да не постанывал коротко и как-то жалобно. И случилась такая оказия, что при приближении его ночной грезы и одновременно заплечных дел мастера, он дернулся особенно сильно, изогнувшись всем телом. Руки, что до того момента покоились поверх плотного одеяла, поражая изяществом кистей и тонкими, голубыми прожилками на них, смотревшиеся так, словно и вовсе были изделиями искусного резчика по мрамору, взметнулись вверх, нырнули под одеяло, отчасти сбрасывая его, вместе с движением ног так, словно ему становилось чересчур душно.
Да впрочем, так оно и было, ибо Элоиза прекрасно почувствовала то, что тело его так и пышет лихорадочным жаром, что сжигает его изнутри. Так же выяснилось, что Жак вовсе не преувеличивал, сообщая, что господин изволит бредить, ибо с губ его вновь сорвался тот призыв, что повторялся раз за разом.
- О, моя кошечка, как же прекрасна линия твоих бедер… Я готов целовать… лобызать… ласкать… О, где же ты… - В самом деле, этом счастливчику, странным образом умудрявшимся извлекать толк даже из своей слабости, грезились не кошмары, не страхи и не ужасы, что он пережил, но то последнее, что ярко отпечаталось в его сознании: тайное любовное свидание с шаловливой итальянкой, что обернулось совершенно феерическим взрывом страсти.
Под одеялом же он представлял зрелище не менее любопытное, хотя быть может и несколько забавное, на взгляд итальянки. Впрочем, возможна мода на мужское исподнее и не претерпела слишком серьезных изменений, ибо мужчина, даже в момент тяжелой болезни оказался облаченным в скромную и закрытую ночную рубашку, длиной ему ровно до пят. Что кстати было заметно и до того, ибо ее хлопковые рукава обтягивали, жилистые мужски руки, а плотный и целомудренный ворот был затянут, аж под самое горло. Ткань та, бесспорно мягкая и теплая, но несколько неуместная на раскаленном мужском теле, уже потемнела, повлажнев и на его груди, плотно прилипая к ней и обрисовывая рельефный абрис тугих мышц, и подмышками, и даже живот был облеплен ею, что было и вовсе плохо, ибо на воздухе она начала стремительно стыть, усугубляя и без того, не самое сладкое положение больного мужчины.

+2

13

Но для того существа, бессмертного создания, что застыло в нескольких шагах от узкой постели больного сейчас не имели значения ни внешний облик страдающего, который едва ли мог его красить, ни снедаемая его лихорадка, ни те совершенно бесстыдные признания, что тот в плену жестокого недуга озвучивал пересохшими губами. Имела значение лишь та невидимая глазу борьба, что происходила внутри вампира, та чаша весов, которую, в итоге, перевесит одно из двух: нещадный голод или выдержка, смерть или жизнь, ибо сейчас она вряд ли удовлетворится малым.
Мучительная жажда, преступно долго удерживаемая теми остатками воли, что еще имелись, уже отдавалась леденящим холодом, сковывающим все члены и без того хладного тела. Она запускала свои острые шипы под кожу, жаля, терзая, требуя вновь принести жертву тому безжалостному хищнику, что поселился под привлекательным фасадом, вынуждая Элоизу крепко сцепить зубы, силясь снова овладеть собой, но.. Удары сердца, каждый треклятый робкий толчок, с которым оно разгоняло по венам кровь смертного, заставляли мучительно вздрагивать вампира, обещая блаженство и тепло, то тепло, которое изгонит на время дьявольский холод, заставит ощутить себя снова живой в той мере, на которую это вообще способно, вернет постепенно угасающие силы. Какая нестерпимая мука стоять и лишь взглядом касаться того, что сейчас, на это черное время, стало Смыслом из Смыслов, единственным, чему под силу подарить благословенное облегчение, а ведь их разделяет не гранитная стена, нет, всего несколько шагов. Стоит лишь преодолеть до смешного малое пространство, стоит лишь немного, совсем чуть-чуть двинутся вперед, ведь жертва едва ли окажет сопротивление, а те, кому вздумается неожиданно войти в незапертую комнату ничего не успеют сделать.  Три проклятых, ничтожных шага!
Едва ли сам Генри ощутил, борясь с лихорадкой, как сгустилось пространство вокруг, какое напряжение повисло в воздухе, когда темная тень молниеносным рывком метнулась к его постели выпущенной напряженной рукой стрелой. Дрожа, словно от дичайшего озноба, темный силуэт медленно опустился у постели, словно скорбная плакальщица, отдающая последнюю дань покидающему этот мир дорогому созданию. Он едва ли мог услышать тихий, едва различимый шелест одежд, знакомый дурманящий аромат, тяжелым облаком окутывающий его сейчас, ту тяжелую ауру превосходства, что принуждала чувствительных смертных искать спасения в вере своей.
Как волнующе шумели эти сладостные реки, несущие драгоценный живительный нектар под такой теплой, упоительно теплой кожей. Прильнув щекой к безвольно опущенной руке смертного, она впитывала эти ощущения, упивалась, благоговела, зная точно, где находится ее персональный рай. Зрачки Элоизы опасно сузились, уподобившись кошачьим, когда она силилась взглянуть в сторону лежащего мужчины, сладко жмурясь и вздрагивая от собственных страданий, которым никак не дано был получить облегчения. Силясь получить хотя бы частичку этого тепла, украсть ее, впитать своим хладным телом, она прижалась к широкому запястью губами, сомкнутыми крепко сейчас, словно фанатичный паломник, в экстатическом восторге касающийся святыни, смежив веки и поддавшись сладкой дрожи, что пробежала по ее телу в столь опасной близости от вожделенного тела. Пожалуй, ни одна из человеческих страстей не сможет передать того, что испытывает не мертвый, терзаемый жаждой и находящийся так близко от того, кто может ее утолить. Горячечная похоть, пагубная страсть, одержимость – все блекнет в сравнении с тем, что одолевает познавшего ночь, лишь при самом робком прикосновении к живому. Будь Генри в сознании, тот, право был бы напуган тем горячечным блеском, тем испепеляющим голодным огнем, что сейчас являл себя в полной мере во взоре его посетительницы.
А жажда меж тем лишь усиливалась, не будучи утоленной лишь тактильными ощущениями. Она жестоко вгрызалась в нутро Элоизы, подталкивая к решительному, необратимому шагу, захватывая все ее существо в один лишь безумный порыв. Желание запустить острые зубки в мягкую плоть, источающую нектар, словно в сочный перезрелый плод. Она затмевала разум, самообладание таяло, давая волю мятущемуся хищнику.
Медленно, неумолимо пунцово алые уста, дрожащие от предвкушения, уже готовы были припасть в смертельном поцелуе к шее, когда голова Элоизы склонилась над мужчиной, а тонкие пальцы потянулись к вороту, чтобы, наконец…
Как дичайшая боль, пронзившая все тело, заставила бессмертное создание не только резко шарахнуться в сторону, вмиг охватив своими огненными клещами сознание, но исторгнуть из нее преисполненный муки стон. Корчась на полу, сжавшись в комок, Элоиза поднесла дрожащую ладонь к лицу, со странной смесью изумления и какого - то болезненного торжества глядя, как тонкая бледная кожа, дымясь, расползается, обнажая бескровную плоть, образуя ровные края христианского символа, распятия, которое, судя по всему, надел на ученого предупредительный слуга. Она почти приветствовала эту боль, как одно из малых ощущений, все еще доступных бессмертным, то, что не удалось отнять мрачному Жнецу. Гримаса муки сменялась сардонической улыбкой, когда Элоиза лишь крепче сжала пальцы, ведая, что это лишь усугубит это ощущение, впитывая его жадно, как доселе собиралась впитать живительную кровь Генри и прикрыла глаза.
У нее еще достанет оставшихся сил покинуть сею обитель, дабы затем, превозмогая собственных демонов, продолжить, продлить свое удовольствие. Боргезе умеют ждать.

Отредактировано Eloisa Borghese (23-06-2017 20:49:34)

+1

14

И какое было несказанное счастье, какова удача для Генри в той непреднамеренной, суетливой предусмотрительности Жака, что столь неожиданно спасла ему жизнь. Но счастье еще было и в неведении, ибо мужчина, и без того раздираемый сомнениями, мучавшийся ими все то время, что заняло его выздоровление вряд ли бы обрадовался, узнай, что его темный гений едва не осушил его, не сумев перебороть жажду…
Но, ему было о чем подумать и помимо всего прочего. Разумеется, было предсказуемо, что сам англичанин моментально смекнет о том, кто же навещал его в момент кризиса болезни, и тем самым окажет ему величайшую услугу, ибо выздоровление с той поры и в самом деле ждать себя не заставило.  Тот чудодейственный рецепт, что был выписан синьорой Боргезе, не только привел в чувство англичанина, но и почти сразу же сбил жар, и дело оставалось лишь за тем, что бы его крепкий и молодой организм восстановился. Еще и Жак рассказывал, что аптекарь, которому он показал составленную таинственной гостьей запись, долго хмыкал, чесал свою лысину, а после, вот удивление то, попросил разрешения переписать сию тинктуру, сочтя ее чрезвычайно удивительной и кажется, очень действенной… И тут уж Генри оставалось только теряться в своих мыслях, пытаясь сообразить, что же было истинной причиной сего визита: настоящее ли беспокойство за его судьбу, здоровье и жизнь, или же… О том, что может крыться за этим «или же», он даже и думать не желал. Что же до расспросов любопытного слуги, который видимо, решил взять на себя обязанность развлекать господина пустопорожней болтовней на всем пути его выздоровления, то на них он лишь многозначительно улыбался, да покачивал головой время от времени, так и не отвечая ничего, что могло бы пролить хоть капельку света. Нет, он даже не стал ссылаться на воображаемую любовную связь, хотя это то уж было куда, как просто и могло объяснить если не все, то многое. Но даже в этом вопросе, весьма двояком к слову, даже на  взгляд морали Генри, он проявил ту деликатную щепетильность, что была свойственна настоящим джентльменам, и не стал порочить образ той дамы, что тот Жак, мог нарисовать в своем воображении. Пусть тот думает, что ему нравиться, в конце концов от того вреда не будет…
В остальном же выздоровление проходило на диво спокойно и быстро и там, где самые маститые доктора наук постановили бы, что вставать с постели ему будет позволено не ранее, чем через две недели, английский археолог выздоровел за неделю, по истечению которой чувствовал себя уже вполне бодро, позабыв про докучливую слабость, тошноту и головокружения. Разумеется, еще оставался ушиб на голове, но, да и тот уже почти пропал, оставив за собою обширный по площади синяк.
А нынче был такой славный случай выбраться на улицу! С утра уже шли приготовления, местное население сновало с деловым и радостным видом за окном, принарядившись в свои самые нарядные и яркие одежды. Послав Жака вызнать, что же стряслось и, узнав, что нынче случился один из тех народных праздников, которыми были так богаты Балканы, Генри пришел в живейший восторг! Пусть он и не был этнографом и не мог по достоинству оценить местные ритуалы, сравнивая их с иными, но тем не менее, натура ученого не могла не испытывать любопытства, пусть может быть и отчасти праздного, по поводу происходящего. Потому он спешно велел Жаку готовить его прогулочный костюм, дабы окунуться в происходящее, так сказать с головою, а не взирать на это безучастно из окна.
Хотя слуга сопротивлялся тому, указывая весьма разумно на то, что господин еще не оправился после болезни, но разве в силах его было удержать Кавендиша, уж коли тот вознамерился совершить очередную глупость? Глупость разумеется лишь, по мнению Жака. И тому пришлось, горестно вздыхая и причитая, приняться за дело. По мнению самого француза, не было ничего более скучного и безыскусного, чем эти деревенские праздники. Видел один, почитай видел все, ибо хоть они, может быть, и рознились от местности к местности: костюмами, танцами, совершаемыми обрядами, но суть оставалась одинакова. Напиться хмельного вусмерть, натанцеваться до упаду, да навеселиться. Казалось бы, весьма заманчивая перспектива для такого повесы, которым мнил себя француз, но увы, местные девки, может и симпатичные, вызывали у него отныне стойкую неприязнь своей грубостью нравов и не желанием понимать ни тонкого искусства ни флирта, ни ухаживаний. И, как ни странно, Жака это задевало, ибо не был столь уж неразборчивым ловеласом, видящим в женщинах лишь средство для ублажения собственной похоти, оказывается, ему требовались еще и их сердце в некоторой степени…
Что же до праздника, то, как сумел понять ученый, тот оказался из разряда религиозных:  Вознесение Девы Марии. Разумеется, сложно было разобраться в происходящем без постоянного перевода, а толмач, что сопровождал Генри и сам не прочь был повеселиться, так что ученый оказался, можно сказать, предоставленным самому себе. После дневных церемоний, отчасти ясных, что касалось шествия деревенских с деревянной фигурой святой, весьма необычных, что касалось потешной драки улицы на улицу за честь обладания фигурой, и отчасти совсем странных, вызывающих ассоциации отнюдь не с христианской религией, а с чем-то более древним, коренящимся в языческих культах, в которых Генри был большим доком и со знанием дела мог рассуждать и сравнивать, как например возложение срезанных колосьев на алтарь и выборы короля и королевы Луга, наступила более разгульная и веселая часть, посвященная хмельному, песням и пляскам…
Но не в ритуалах и обрядах было дело. Оно было в веселье, в ощущение счастья и раздолья, что буквально витало в воздухе. Оно струилось с дымом ритуальных костров вверх, оно плясало в пламени огня, оно выстреливало с искрами пихтовых бревен высоко в небо…
И оно было таким простым и понятным, что даже не требовало перевода. Что даже англичанин, скованный бесконечными условностями чопорный англичанин, невольно заряжался им. Генри задержался, чтобы пропустить мчащийся на него, бушующий, перекрывающий дорогу, орущий и дикий хоровод. Кто-то дернул его за рукав, пытаясь сунуть в руку деревянный, исходящий пеной жбанчик. Он легко, принял его из рук качающегося мужчины, разбрызгивающего вокруг пиво из бочонка, который держал под мышкой. Он не хотел пить, но внезапно ощутил, как в глотке пересохло, а рубашка взмокла на спине.
Каким неуместным он ощутил себя в этот момент: одетый с истинной английской элегантностью: в мягкие суконные брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги, в тесную бежевую сорочку с безупречно отглаженным воротничком и жилетку, посреди этой веселой, пестрой вакханалии,  он ощущал себя не просто не в своей тарелке, но, по меньшей мере, нелепо.
Неподалеку, на подмостках из березовых стволов, вздымающихся рядом с огромным костром, светловолосый Король Луга в венке из колосьев пшеницы, целовал рыжую Королеву Луга, тиская ее груди, выпирающие сквозь тонкую, пропотевшую полотняную рубаху. Монарх был более чем слегка пьян, покачивался, старался удержать равновесие, обнимая плечи Королевы, прижимал к ней пятерню, стиснутую на кружке пива. Королева, тоже не вполне трезвая, в венке, сползшем на глаза, обнимала Короля за шею и перебирала ногами. Толпа плясала под помостом, пела, верещала, потрясала палками, обмотанными гирляндами зелени и цветов.
- Dans! - крикнула прямо в ухо Генри юная невысокая девушка.
Потянув его за рукав, заставила вертеться посреди окружившего их хоровода.
Сама заплясала рядом, хлопая юбкой. Ее волосы развевались, полные цветов. Но тот, двигаясь словно деревянный, заторможенный, до предела смущенный тем, как высоко взвивались юбки вокруг, демонстрируя всем желающим крепкие девичьи бедра, не сумел ощутить себя свободно настолько, что бы продолжить веселье…
Вокруг возня, писк, нервный смех, изображающий борьбу и сопротивление очередной девушки, уносимой парнем в темноту, за пределы крута света.
Хоровод, покрикивая, извивался змеей меж кострами. Кто-то споткнулся, упал, разорвав цепь рук, разделив людей на небольшие группки.

Отредактировано Henry Cavendish (24-06-2017 21:50:08)

+2

15

И эта взрывающаяся всплесками задорного смеха, вздрагивающая пронзительными переливами скрипок и кобз, рокотом голосов атмосфера, подобно безудержной лавине, накрыла, захватила и понесла за собой англичанина. Люди в этих краях, как оказалось, не смотря на внешнюю суровость, умели и любили веселиться во всей широте своей души. Переполняющая их радость была шумной, радушной и заразительной. Она плясала отблеском костров в их жгучих черных глазах ,вздымалась в ночное звездное небо вместе с дымом костра, искрилась в переливах цветастых лент, вплетенных в косы женщин, читалась в каждом зажигательном движении танца. С наступлением праздника деревня преобразилась в шумный, пестрый улей, что сейчас резвился на лугу, выражая тысячью всевозможных способов ту радость жизни, ту благодать земного существования, которая переполняла местных. Всякий суеверный страх был отринут и на время позабыт, было довольно многолюдно, скорее всего, помимо вездесущих цыган, так любивших подобные развлечения, к обитателям деревеньки примкнули и их родичи, жившие в других поселениях и сегодня решившие навестить своих, поскольку, «яблоку было негде упасть» на этом поле.
Буйный хоровод, столь любимый местными гуляками и захлестнувший англичанина, потянувший его за собой вскоре распался, но вовсе не просто так, как мог тот вскоре понять и вовсе не хмель был тому причиной. Разбившиеся на группки люди, заголосили что есть духу, залихватски воздевая вверх руки:
- Hora! Hora!
Англичанин едва ли сумел опомнится, как оказался с настойчивой задорной доброжелательностью попросту  впихнут в компанию смеющихся молодых мужчин, которые, как оказалось, стояли по другую сторону поля для того, чтобы в ритме зажигательного местного танца сойтись с пестрой стайкой девушек в цветастых национальных костюмах, что уже подмигивали весело им, возложив руки на крутые бока и лишь поддразнивая своих партнеров.  Остальные же галдели и топали, призывая танцоров начать, а музыкантов налегать на струны весьма колоритных музыкальных инструментов. Шумная круговерть, царящая вокруг, всеобщее веселье лишь набирало обороты в сравнение с тем, что довелось узреть Генри днем на улицах деревни. Оказалось, что не умение англичанина танцевать мало кого здесь смущало, ибо ему в руки тот час же всучили кружку с пенным напитком и дружески толкнули в бок, мол, когда начнем, ты эти свои заморские замашки брось и отдохни.
Медленно, словно сомнамбула, Элоиза двигалась сквозь буйствующую пестрящую всеми красками радуги толпу, с предельной плавной точностью избегая соприкосновения плечом, пьяных рук молодчиков, и желающих всучить настойчиво напиток. В царящей вокруг суматохе мало кто бы мог обратить внимание на нее сейчас, определив за чужачку, ибо здесь сегодня из без того было множество прибывших гостей, тяжелая аура была приглушена голодом, а облачение ничем не отличалось от прочих женских костюмов: белоснежной льняной кэмяшэ( рубахи), на высокой груди, рукавах вспыхивающей вышитыми алыми маками, цветастой кантринцы (юбки) и неизменного пояса, подчеркивающего тонкость талии. Как и прочие молодые женщины, она оставила голову непокрытой, тогда как зрелые представительницы прекрасного пола бросались в глаза замысловатыми головными уборами, лишь разделила свои волосы на две толстых косы, вплетя алые и зеленые ленты.  Ее мистическую бледность лица несколько оживляли капли свекольного сока, нанесенных на губы и щечки, ибо достойной краски для лица в этих краях не водилось, не в пример ее родной страны. Правда, сегодня внешний облик итальянку не слишком волновал, более занятую выбором подходящей партии на нынешний вечер, которой по прихоти судьбы она утолит свою жажду.
Возможно, тот молодой скрипач подойдет, что столь самозабвенно отдается сейчас своей музыке? Или же смуглый белозубый цыган, что уже проводил ее пристальным взглядом? Или же остановить выбор на том молодчике, чей смех сейчас заглушал даже голоса его приятелей? Нет, не то.  Один – явно не относился к любителям водных процедур, от него так и разило потом, другой – явно обвешан своими оберегами и символами, слишком хлопотно, третий – излишне навеселе, кровь его пропитана просто таки обильными возлияниями. Нужен кто-то более подходящий, более привлекательный, чистый и трезвый.
Пока молодая женщина незаметно скользила избирательным, не слишком пристальным взором вокруг, ночное пространство взорвалось громким скандированием:
- Hora! Hora!
Замечательно, так даже лучше. Предоставлялась прекрасная возможность с самого центра луга осмотреться, а танцевать она была не против. Скользнув в стайку девиц, что собирались сойтись в центре поляны с молодыми людьми, Элоиза, под стать остальным, уперла изящные руки в бока и дерзко приподняла подбородок, отбросив роскошные косы за спину.

Отредактировано Eloisa Borghese (25-06-2017 00:52:34)

+1

16

Оказавшись втянутым в круг танцующих столь бесцеремонно, Генри всеми силами старался не выдать своего смущения. Он понимал, в самом деле понимал, что никто не желал оскорбить его, или же причинить зла, да и в отличие от своих спесивых соотечественников, не гнушался простого народа, но… Столь вакхическое, буйное веселье, что захватило вокруг все и всех, оказалось чересчур непривычным, слишком давящим, так что вторая кружка с пенным пивом, оказался весьма вовремя. Приняв ее с благодарной улыбкой на бледных губах, едва не облившись при том, столь настойчиво ему совали ее, англичанин залпом осушил ее, чем вызывал у своей случайной компании одобрительный гвалт и похлопывания по спине. Вопиюще панибратское отношение, как ни странно вовсе не раздражало англичанина, напротив, скорее раскрепощало. Или быть может дело в хмельном? И та легкость, что внезапно охватила Генри, та шальная свобода, раскрепощение от вечной зажатости и опасений что может подумать общество, было вызвано простым опьянением? Но, как легко, как вольготно было оказаться в кругу веселых, доброжелательных и очень, очень радушных людей, просто поражающих своим весельем. Хотя быть может, и в Англии было так же и просто он сам никогда не обращал внимания? И там крестьянские праздники были не менее веселы? Со стороны видимо было весьма интересно наблюдать за тем, как одно выражение его лица сменяется другим: как сведенные напряженно вместе брови постепенно разглаживаются, как сжатые губы, бледные и обескровленные, розовеют и складываются в улыбку сами собою, как расслабляется напряженная доселе челюсть, как выражение удовольствия снисходит на него.
Но да разве было время думать, анализировать себя и окружающее,  когда тебя с одной стороны тычут в бок, дыша запахом пива и чесночных колбасок, а с другой же уже тащат танцевать, да еще танец, о котором Кавендиш мало что знал. Оставалось лишь наблюдать и пытаться повторить, не сбиваясь уж слишком очевидно и смешно. О да, английский аристократ не мог позволить себе ударить в грязь лицом и стыдливо сбежать, поджимая хвост, как и не считал возможным он надменно удалиться, тем самым обидев этих добрых и радушных людей. Из своих наблюдений он лишь сумел уловить, что этот танец был родственен греческой хоре. По крайней мере, хороводный принцип был тот же, а в остальном, вряд ли кто ожидал от него выделывания тех же сложных па и коленец, какие показывали местные мастера. Право, на них можно было залюбоваться. То, как они лихо вскидывали ноги, прищелкивали каблуками, ударяли ладонями по пяткам и щелкали в такт пальцами, заслуживало если не восхищения, то уважения уж верно. А уж устоять перед зажигательными ритмами труб, скрипок, местных флейт и струнных было невозможно! От них ноги сами пускались в пляс, в груди загоралось пламя, хотелось двигаться, выплеснуть ту накопившуюся хандру, податься всеобщему разгулу и веселью…
И хора начался. Совершенно неожиданно и внезапно и никто не спросил у Генри, готов ли он и желает ли, в конце концов, принять участие в веселье. Его просто захватил хоровод из мужчин и он, подчиняясь той неодолимой волне, что родилась порывисто и внезапно и бала неодолимо, словно наводнение двинулся вперед. О том, как ему непривычно было ощущать на своих плечах чужие, грубые руки крестьян говорить и не стоило, но стоит упомянуть, какой же странный, необычный мимолетный стыд он испытал за то, что не умеет двигать так же ловко. Действительно, слишком необычное чувство, как для аристократа, ощущать свою неловкость перед крестьянами отсталой Румынии...
Он, конечно, пытался хоть немного вскидывать ноги им в такт, подпрыгивать, от чего ощущал лишь еще большую неловкость, но столь же ловко переступать, перескакивать с пятки на носок, даже и не пробовал. Неловкий, невзрачный танцор, вот кем он представился самому себе.
Но на рефлексию не было времени, ибо их строй уже сошелся с женским, что с меньшей скоростью и радостным, заливистым женским визгом несся на них. Внезапно руки разомкнулись, строй распался, Генри едва успевал реагировать, не зная правил танца, и в образовавшиеся прорехи пробежали девушки, для того, что бы тут же встать в кружок, начав отплясывать в той же неповторимо задорной и приятно бесстыдной манере, высоко вскидывая ножки, кружась и хлопая юбками, демонстрируя всем не только колени, но и бедра, а самые смелые… Генри мог поклясться, что видел и кое что поинтереснее, что вызывало лишь гулы одобрительного мужского хохота и очередные девичьи взвизгивания. Ну а мужская же часть, вновь взявшись за плечи, сомкнула более широкое кольцо, и начала кружиться вокруг довольных девиц.

Отредактировано Henry Cavendish (25-06-2017 02:07:00)

+2

17

И музыка, зажигательная, бодрая и темпераментная грянула, взмывая ввысь звездного бескрайнего неба, переливаясь тысячью самых невообразимых оттенков, приводя нетерпеливо стоящие ряды танцоров в движение. Она с первых задушевных аккордов захватывала и несла за собой, словно неутомимый бурный поток легкие щепки, брошенные на воду, и не было никаких сил противиться столь безудержному, искристому веселью.  Пожалуй, сейчас даже заморскому гостью, прихотью судьбы занесенному в эти края и не знающего местного наречия могла открыться сама суть, душа этого народа: необузданного, гордого, страстного, являя себя во всей своей полноте, выражаясь в танце.
Пространство вокруг взорвалось вихрем красок, переполняющих людей чувств, сокрытых ранее, оглушая и заставляя немного шалеть от подобного буйства. Стоило скрипкам грянуть, как ряды танцоров пришли в движение: мужчины, все, как один, обняв друг друга за плечи, вскинули сильные ноги, отбивая бешеный ритм и вздымая сапогами облачка пыли, приосанившиеся девушки, двинулись им на встречу с подчеркнуто величавой плавностью, будто бросая им вызов своей невероятной женственностью движений, задорными щелчками каблучков, легкими взмахами рук, что очерчивали невидимые линии в воздухе вокруг горделиво вскинутой, увенчанной лентами и цветами головки.  Казалось со стороны, что молодые люди в первую очередь красуются друг перед другом, стремясь перещеголять соседа и произвести впечатление на приглянувшегося человека, выражая это путем ритмичных, безостановочных движений сильных и гибких тел, которые лишь на первый взгляд казались безыскусными и простыми, тогда как на деле являли собой чудеса виртуозности и техники исполнения.
Когда длинный ряды молодых людей сошлись в центре луга, а затем столь же стремительно образовали широкий хоровод в хороводе, вновь разделившись на женщин и мужчин, ни на миг не прекращая своего движения, Генри пришлось не сладко с его английской медлительностью. Зато вынужденные неудобства с лихвой восполнялись видами прелестных юных дев, что сейчас, отплясывая в середине круга, стали быстро разделяясь на пары выходить в самый центр, демонстрируя всем свое мастерство. Пожалуй, Жак был бы весьма опечален, узнав, что он умудрился пропустить столь прекрасное зрелище. Рыжеволосые и русые, с косами темного дерева и жгучие брюнетки, девушки, обхватывая тонкий стан друг друга, попарно выделывали такие кульбиты своими неутомимыми ножками, что взгляд неподготовленного человека просто бы растерялся, в какую сторону ему смотреть: яркие ленты в волосах взмывали в воздух вместе с легкими пестрыми юбками, жаркие взгляды глаз приковывали к себе, румяные щечки алели маками на раскрасневшихся смуглых лицах, вызывая одобрительный гул среди танцующих парней и громкие хлопки ладоней в такт их движениям.
Оказавшись в паре с сияющей белозубой игривой улыбкой блондинкой, Элоиза прикрыла на миг глаза, позволяя страстной музыке возобладать над голодом, вытесняя все прочие мысли, с грациозной точностью повторяя ее движения. Величавый и одновременно призывный взмах руки, очерчивающей тело вокруг и застывая на краткий миг над головой, щелчок каблуком, когда одна из ножек, явив себя из-под кружащейся колоколом юбки, быстро и точно, согнутая в коленке, отбивает положенный ритм, легкий прыжок, когда тела на миг взмывают в воздух, дабы затем ловкие ножки вновь принялись зажигательно притоптывать землю, безупречная осанка и дерзко вздернутый точеный подбородок, когда брошенный призывный взор в сторону мужчин вновь упрямо направлен в сторону в выражении нарочитой скромности с изрядной долей упрямства. Пульсация жизненного огня, страсти, что должна была явить себя в движениях, вполне компенсировалась той безудержной голодной лихорадкой, что ее снедала, принуждая аквамариновые глаза сиять еще ярче, чувственно очерченные алые губы складываться в манящую улыбку, а тело просто легко парить на каблучках и носках сапожек, демонстрируя то пламя, что действительно выжигало ее изнутри. Уже приметив в толпе кандидата для своей важной цели, прекрасно подходящего под ее эстетические и вкусовые пристрастия, Элоиза бросила еще один пронзительно жаркий взор в его сторону,игриво приподнимая бровь, затем горделиво отвернулась, отбросив черные косы за плечи.

Отредактировано Eloisa Borghese (25-06-2017 20:51:52)

+1

18

Деревенские танцы оказались тяжким испытанием для Генри. Тяжким в первую очередь даже не незнакомыми ему движениями, не интенсивностью их и не сильной физической нагрузкой, после нелегкой болезни, но разнузданностью веселья, свободой поведения и выражения эмоций. Право, он не то что бы отвык от подобного, но, по сути, никогда и не был привычен. Ведь даже короткий срок пребывания в Италии, так же славившейся горячей кровью своих жителей никак не мог подготовить его к подобному, ведь там люди знали, кто он и относились с определенной деликатностью, сдерживая свои наиболее яркие порывы, в то время как здесь…
Буйство красок, буйство людей, буйство природы… Искры костров, дым, пляшущее пламя и тени, пляшущие девицы. Ах, как они плясали! Плясали так горячо и задорно, что даже у сдержанного англичанина не было ни сил, ни желания стыдливо опускать очи долу. Напротив, с жадностью он смотрел на этот веселый вихрь цветастых юбок, нарядных сапожек, округлых коленок и крепких, загорелых девичьих бедер. Где еще и когда представится ему шанс усладиться подобным зрелищем?
И право, если бы мог, то он видимо просто уселся бы прямо на примятую траву, сжав в пятерне кружку пенного пива, да и расслабился, но разве его собственная воля кинула его в этот круг сплетающихся рук? Мужской хоровод, в свою очередь ускорял свой шаг, кружась все быстрее так, что все происходящее в глазах англичанина начинало сливаться в единый калейдоскоп.
И казалось бы, радуйся Генри, забудь обо всем, насладись всем, что может тебе дать эта скромная, но гостеприимная страна, вкуси вина, хлеба, да ядреных девок, что так охоче глядят на тебе, видя в тебе диковинку, но… Подспудное ощущение давило на его плечи. Оно взялось неизвестно откуда и неизвестно когда и теперь уже казалось, что оно было рядом с ним, в нем, с самого начала праздника. Ужель то сказывалось смущение и глубинные моральные устои, что вытравить было не столь уж просто, как выяснилось? Или же дело в ином? Отчаянно хотелось разорвать круг, остановится, осмотреться, потереть глаза и виски в попытки то ли избавиться от потаенного гнета, то ли понять его природу…
Хотя куда там, если и без того смотреть было на что. Истинное пиршество для глаз разворачивалось в центре мужского круга, когда прелестные девицы, разбившись на пары, принялись лихо притопывать ножками, да вздымать свои юбки в кружении. И пусть их лица были не видны, ибо свет костров загораживали мужские тела, но зато белевшая плоть ножек, что и была главным зрелищем, просматривалась великолепно.
А хоровод уже распался сам собою, да англичанин оказался впихнут бесцеремонно в круг танцующих. Оказывается, он прозевал тот момент, когда первая фаза танца – общая, сменилась второй – парной.
Девушка, глядя на Генри из-под украшавших ее лоб лент, приблизилась, прижалась к нему, охватив руками, порывисто дыша. Он порывисто схватил ее, грубее, чем намеревался. Руки, прижатые к ее спине, почувствовали горячую влажность тела, проникающую сквозь тонкий лен. Они закружились в танце, простом и безыскусном со стороны мужчины и полным задорных прихлопов и притопов с ее стороны. Она подняла голову. Глаза были закрыты, зубы блестели из-под приподнятой верхней губы. От нее несло потом, дымом и желанием.
«А почему бы и нет», — подумал он, продолжая мять ее платьице и спину, тешась влажным, парящим теплом на пальцах. Девушка была не в его вкусе — слишком маленькая, слишком пухленькая, — он чувствовал под рукой место, где чересчур тесная рубаха врезалась в тело, деля спину на две четко различимые округлости там, где их быть не должно, хотя на лицо бесспорно была миловидна.
Ближайший костер с треском сожрал брошенные ему сухие растопыренные можжевелины, брызнул ярким золотом, залившим все вокруг. Девушка подняла голову, раскрыла глаза, взглянула ему в лицо и, по всей видимости, рассмотрела ту задумчивость, нерешительность и холодность. Он услышал, как она громко втягивает воздух, почувствовал, как напрягается, как резко упирается руками ему в грудь. Англичанин тут же отпустил ее. Она качнулась, отбросив тело на длину не полностью выпрямленных рук, но не оторвала своих бедер от его.
Потом опустила голову, отвела руки, отстранилась, глядя в сторону.
Они несколько мгновений не двигались, но вот возвращающийся хоровод снова налетел на них, захватил, развел. Девушка быстро отвернулась и убежала, неловко пытаясь присоединиться к танцующим. Оглянулась. Только один раз.
А он… Он даже не расстроился, напротив, вздохнул с потаенным облегчением, словно с плеч его свалился немалый груз. Хотя так оно и было. Груз выбора, что давил бы на него, не соверши та девушка выбор сама. И право, он не знал бы что выбрал в итоге…
Но ощущение, что давлело над ним, вновь дало знать о себе. По его внутренностям словно прошлась мягкая кошачья лапа, обдавая их лаской и морозом одновременно. Поразительно знакомое ощущение. Ощущение, что возникало лишь, когда Она была поблизости! Но где, как, почему? Неужто Элоиза здесь, на этом празднике жизни? Какая ирония…
Взмах руки, притоп ноги, горделивая посадка, вихрь черных кос… Смутно знакомо и так непривычно. С напряжением он начал всматриваться в темноту в надежде ее найти и в то же время потешаясь мысленно над своей глупой и наивной попыткой, будучи разумом уверенным, что ее здесь нет и быть не может.

Отредактировано Henry Cavendish (25-06-2017 20:42:25)

+2

19

Все складывалось гораздо лучше, чем она сама могла бы предположить. Атмосфера разнузданного веселья сама распаляла кровь того молодчика, с кем она оказалась в паре. В отличие от многих, кто очутился в случайной компании, сведенных вместе очередным переходом танца, сама Элоиза, виртуозно лавируя между танцующими, оказалась как раз напротив того, кого уже приметила в толпе. Тому едва минуло двадцать весен, судя по еще сохранившим юношескую мягкость чертам румяного лица, едва намеченной темной щетиной на щеках да той почти детской наивности, которую жизненный опыт и тяготы еще не успели изгнать из ясного взора черных глаз. Сам крепкий, жилистый, темноволосый и кудрявый, излучающий здоровье, он вел ее в зажигательной пляске, с легкостью подхватывая за талию, когда требовалось кружить партнершу. Со всем тщением изображая плохо скрываемую симпатию, Элоиза соприкасалась с ним ладонями вытянутых перед собой рук, изредка позволяя себе переплетать с ним пальцы и приходя в живейший восторг от бурного отклика, не требующего никаких внушений с ее стороны, никаких особенных усилий. Судя по тому горячечному нетерпению, что явственно читалось в его взгляде, дело было решенным. В очередной раз делая с ним круг против часовой стрелки, она позволила себе подпрыгнуть более ретиво, чем намеревалась, ибо не была сторонником являть всем напоказ свои ноги: легкая цветастая юбка, словно того и ждала, чтобы весьма интригующе вспорхнуть, обнажая белую плоть чуть выше приятно округлых коленок. В следующий момент, воздевая изящную руку вверх, коварная дева, будто случайно, соприкоснулась плечиком, одновременно отводя смущенный взор из-под полуопущенных мотыльков-ресниц в сторону, пока ноги ее отбивали энергично быстрый ритм. То, что ее уловки не пропали всуе, стало заметно, когда молодой мужчина, подбрасывая ее в воздух, словно пушинку, стал с излишней неторопливостью опускать вниз, принуждая ощутить грудью свои напрягшиеся мышцы широкой, горячей груди, блестевшей от пота и смачивающей уже им рубаху. Будто поощряя его рвение и настырность, она в ответ наградила его многообещающей улыбкой, на сей раз не отведя взгляда с его ухмыляющейся глуповато физиономии. В следующий миг, когда лица их оказались напротив друг друга, итальянка, в ответ на настойчивые попытки вызнать, чья она будет и откуда приехала, весьма дерзко ответила, подмигнув игриво:
- А ничья! Но если ты захочешь…
Снова круг вокруг собственной оси, затем шаг на встречу:
- Сегодня буду твоя! Попробуй только поймать!
Сопроводив свои шальные речи вызывающим взглядом, она плавно развернулась спиной, ныряя в самую гущу толпы, точно зная, что распаленный танцами и обещаниями простак своего не упустит. Правда, их планы на совместное времяпровождение несколько отличались.
Изредка бросая взгляд через плечо, будто дразня следующего за ней по пятам молодчика, Элоиза ловко миновала танцевальный круг, уводя свою жертву к тропинке, теряющейся в густой траве, которая вела к старому покосившемуся и давно не используемому амбару, мысленно поздравляя себя с неожиданной удачей. Какой роскошный ужин ее ждет! Как превосходно, что существуют праздники, на которых появляется прекрасная возможность отведать доброй, не отравленной смрадным чесноком, молодой крови. От восторга хотелось ликовать, вопить, но она лишь ускорила шаг ровно настолько, чтобы парень, ожидающий весьма интригующего завершения ночи, слишком не отстал и не потерялся. Совершенно не хотелось возвращаться обратно и начинать все по новой.

Отредактировано Eloisa Borghese (25-06-2017 22:04:44)

+1

20

Доводы рассудка проиграли в схватке с той мистической связью, что образуется меж вампиром и той его жертвой, что он намечает себе надолго, намереваясь пить из нее медленно и со смаком, как иной гурман потихоньку, наслаждаясь каждым глоточком, распивает бутылку марочного, редкого коньяка, уютно устроившись вечером у камина. Ибо Элоиза, его добрый и злой гений, женщина, что возносила его на небеса и низвергала в адские бездны, была здесь. Тугие черные змеи кос, пронзительный взгляд синих глаз, нечеловеческая грация и легкость движений. Все это завораживало в ней, пленяло, не давало отвести взор и теперь, найдя в толпе ее взглядом, испытав нечто, что напоминало удар током при этом, Генри дивился тому, как он вообще не сумел разглядеть ее раньше. Как он пропустил ее в этом вихре пляски, особенно тогда, когда мужской круг сомкнулся вокруг женского, ведь она, бесспорно, была здесь изначально.
Как же хороша она была в этом простом пестром крестьянском наряде. Как невыразимо ей шли эти цветастые ленты, белая, с синей оторочкой юбка-колокольчик, красные сапожки, да свободная блуза, с хлопающими на ветру рукавами-крыльями, присобранными у тонких запястий. Единожды привыкнув видеть ее лишь царственно-вальяжной, облаченной в величественные и вычурные платья ее эпохи, он теперь был удивлен до крайности, буквально поражен тем, насколько же живой, молодой и веселой она выглядела сейчас.
И видимо Генри был весьма забавен в своем удивлении, учитывая безобидные смешки танцующих вокруг пар. Замерший, как вкопанный столб посреди поля, высокий и сухопарый англичанин с широко распахнутыми глазами и заставшим выражением лица был, мягко говоря, неуместен сейчас. Но ему было все равно.
Испытывая болезненное любопытство, словно не в силах двинуться, словно будучи скованным магией, он смотрел и смотрел. Смотрел, как она весело смеётся, как беззаботно флиртует, как прыгает так, что оголяет коленки и особенно… Как она томно потирается грудью о грудь этого молодцам. О, тогда Генри ощутил чувство весьма непривычное и в чем-то постыдное: ревность, злость. Злость порождали в нем эти прыжки, зависть рождал этот веселый смех, а уж какая ярость подымалась в нем всякий раз, когда этот молодчик медленно, слишком медленно и слишком плотно прижимая ее к себе, опускал девичье тело после подбрасываний. Пожалуй, это было сравнимо с тем диким чувством, что он ощутил, читая ее дневники. Диким в первую очередь потому, что нельзя ревновать того, чего не имеешь, оно тебе не принадлежит и значит независимо. Но разве это объяснишь своим разбушевавшимся чувствам?
Его несколько толкали, задевая, кто-то пытался всучить ему очередную кружку пива, а некоторые девки и втянуть снова в танец. Но Генри словно выпал на время из реальности, слабо реагируя на окружение, чем вызывал лишь всеобщее удивление…
В тот же миг, когда о чем-то коротко переговорив и рассмеявшись белозубо, Элоиза легко побежала куда-то, а молодой парень двинул за нею следом, англичанин уже не рассуждая двинулся за ним. То и дело, натыкаясь на танцующие пары, извиняясь, уклоняясь, он старался не терять их из виду, ловя взглядом то черные, вьющиеся косы, то широкую спину обтянутую влажным полотном. Но то длилось до тех пор, пока очередной хоровод не налетел на него, окружая его девичьим визгом, мельтешением тел, цветов, рук, улыбающихся лиц. Его настырно пытались втянуть в танец, хватали за плечи и талию, на что Генри извиняясь, вымученно улыбаясь, уворачивался. Наконец-то ему удалось вырваться из этого веселого плена, поднырнув под руки танцующих и осмотреться.
Его сердце отбивало бешеный ритм, прическа растрепалась и часть черных прядей падала на лоб и глаза, рот был слегка приоткрыт, а глаза сверкали шальным блеском. Он явно искал кого-то и многие девицы, усмотрев в этом знак наперебой ринулись приглашать его, зазывно хлопая себя, кто по заду, кто по бедрам, сверкая задорно глазами и улыбаясь. Но мужчина и не замечал, ибо взор его был устремлен им за спины…
Вот ему показалось, что вдалеке, в районе амбаров мелькнула знакомая широкая спина и он пошел, почти побежал в ту сторону. Не зная, что же задумала Элоиза, он метался в своих мыслях от крайности к крайности. То он воображал, что она и в самом деле хотела лишь соблазнить этого парня и насладиться его крепким телом, ведь в его видении она была куда, как горяча, да и не знал Генри точно, имеют ли вампиры возможность плотской любви или же нет. И тогда красная ярость застила его глаза и заставляла ноги передвигаться быстрее. Но с другой же стороны, если думать о том более трезво и аналитически, то становилась очевидной и иная причина подобного поведения: она вампир и ей требуется еда. В таком случае, чем это отличалось от завлечения хищником в ловушку? Этакая аппетитная приманка, за которой ждут безжалостные зубы вампира. И в таком случае следовало спасать этого молодца.
К чести Генри следует отметить, что мысль о том, что успей он и прерви ее насыщение, то жертвой падет и он сам, а значит, неплохо было бы и задержаться, не приходила ему в голову, в самом деле он надеялся оберечь парня, не дать ему стать очередной жертвой вампирского голода, если то будет в его силах.
И вот, раздираемый этими противоречивыми мыслями, пребывая в сомнении и в то же время обладая твердым намерением прервать то, что бы там не происходило, он достиг таки амбара, а вернее амбаров, ибо там их было несколько. Потратив еще некоторое время на то, что бы найти нужный, забегая по очереди в каждый, он, наконец-то, отворил массивные двери в тот, где Элоиза и занималась тем, чем вознамерилась…

Отредактировано Henry Cavendish (26-06-2017 01:36:29)

+1

21

И сквозь резко распахнутую дверь на Генри хлынула тьма, густая, пропитанная запахом гнилых досок, лежалого сена, гари и затхлостью. В сравнение с ней на улице, под открытым, щедро усеянным звездами небом, казалось значительное светлее и уютней. Здесь же, в этой кромешной вязкой тьме единственным источником скудного света оказались маленькие оконца почти под самой крышей, что пропускали серебристый лунный свет внутрь, образуя на пыльном земельном полу причудливые дорожки, развеивая мрак лишь отчасти, настолько, что разглядеть удавалось лишь темные очертания предметов, того деревенского хлама, что обычно находится в забытых и отслуживших свое амбарах. Судя по налету сажи, в который пальцы Генри успели измараться от соприкосновения с дверьми, причина того крылась в банальном – помещение горело, а затем, пришедшее в негодность, было заброшено.   
Во мраке этом царила гнетущая мертвая тишина. Если ученый ожидал различить тихие голоса, шаги или суетливые движения, он мог бы быть разочарован. Единственным звуком, который доносился до его слуха, было пение цикад в траве снаружи, да звуки разудалого веселья, которые умудрялись долетать сюда с луга, не смотря на значительное расстояние. Шагнув во тьму, поначалу он ничего не увидел в царящем горестном безмолвии, лишь то и дело натыкался на мусор, оказывающийся под ногами: брошенное деревянное ведро едва не заставило его споткнутся, невпопад оказавшись под ногами, выпавшая со стены балка черной ломаной линией будто отделяла невидимую границу, за которую мужчина ступил, хотя на деле была лишь следствием того запустения, в которое пришло старое здание. Звук собственных шагов был единственным, что мог различать англичанин, осторожно шагая и пытаясь что либо разглядеть вокруг.
Наконец, в дальнем углу, скрытом, словно ширмой, завалом старых ящиков, мелькнуло нечто белое, белое настолько, что невольно выделялось даже в скудном лунном свете, льющемся из окошка напротив. То оказалось рубахой молодого человека, его темный силуэт, и без того находящийся в густой тени наполовину, был едва заметен, если бы не она. Молодой мужчина напоминал безвольную тряпичную куклу: он сидел на полу широко раскинув ноги и руки, курчавая темноволосая голова свесилась на грудь и казался мертвым, сломанной марионеткой, которую бросили в угол, обрезав ниточки, да так и позабыли.
Горячая, ароматная кровь приятно разносила тепло по окоченевшему было телу, немеющие члены вновь потеплели, становясь гибкими и обретая тот нежный оттенок белизны, вполне живой оттенок человеческой кожи. Силы бурлили внутри, подобно бьющему щедро фонтану, а какой изумительный вкус оставался на губах! Сладко проведя язычком по нижней губе, она собрала остатки живительной влаги, блаженно прикрыв глаза. Хорошо, теперь хорошо! Хищник, что доселе грыз ее нутро, вновь спрятался во тьме, более ее не терзая. Молодчик оказался крепок и вынослив, насытившись вдоволь, она даже оставила его жить в благодарность за то, что избавил ее от слишком хлопотных вещей, придя сюда сам. Единственное, чем она могла его разочаровать, так это подходом к столь деликатному делу. Пожалуй, она даже слегка напугала его, когда тот, вбежав внутрь никого не увидел, зато со спины потянуло мертвенным холодом, а после шею обожгла резкая боль, но растрачивать свои силы, милуясь с немытой деревенщиной – увольте. Так что ему оставалось теперь лишь выжить, да порадоваться тому, что она проделала все поспешно и быстро, напоследок наградив удовольствием укуса, тем наслаждением, которое тот вряд ли сможет испытать в своей реальной жизни или повторить.
Неожиданно острый слух уловил шаги и биение еще одного сердца, сюда явно кто-то спешил, поначалу плутая у двери и верно, проверяя каждое помещение. Неужели один из приятелей заметил исчезновение своего дружка, да бросился следом, изрядно опоздав? Скользнув в тень противоположного угла, Элоиза затаилась, решив поначалу определить личину человека, а уже после действовать.

+1

22

Поначалу Генри даже собирался уйти, ибо на первый взгляд здесь было пусто так же, как и в предыдущих двух амбарах. К тому же не верилось, что столь подчеркнуто аккуратная, практически педантичная Элоиза может избрать для насыщения, иле не дай бог, утех, столь грязное и заброшенное место. Право, даже самый ученый испытывал брезгливость, находясь в этом заброшенном месте. Амбре застарелой гари и прелого сена неприятного били в нос, вызывая невольную гримасу неудовольствия, так что можно говорить об утонченной итальянке?
Его нерешительность, помноженная на подспудное отвращение, едва не заставила его повернуться и выйди прочь, дабы продолжить свои поиски в местах куда более комфортных, но... В дело вмешался случай, а уж счастливый или нет, не ему было судить. Прихотливый луч лунной дорожки, что протянула сюда свои потоки света сквозь прорехи в крыше, словно исследуя мрачную утробу темного амбара серебряными щупальцами, на мгновение выхватил белую рубаху молодца, что последовал вслед за итальянкой.
И тогда Генри стремительно метнулся к нему, обеспокоенный не на шутку. Ибо одно уже местонахождение рубашки, то, что она находилась на уровне его коленей, говорило о многом. Словно наяву перед его глазами предстала картина: его несчастный слуга – Джон, точно так же сидевший, точно так же привалившийся спиною к яблоневому стволу, точно так же свесивший голову на грудь и по прихотливой случайности, одетый в сорочку точно такого цвета.
Порывисто англичанин склонился над парнем, первым делом щупая пульс. По началу, к ужасу своему и отвращению к деяниям Элоизы, ему показалось, что пульса нет, что сердце его не бьется, и она совершила очередное злодеяние. Но нет, слабый удар, затем еще и еще возвестили благую весть о том, что сердце парня бьется и она оставила-таки его в живых, по всей видимости, насытившись, как насыщалась самим ученым, и сбежав.
- Что же ты делаешь, Элоиза… - Прошептал он по английский себе под нос, распрямляясь, отряхивая руки и озираясь по сторонам с потаенным опасением, словно за этими ящиками притаились толпы монстров, только и ждущих момента, что бы растерзать его. И в очередной раз можно было проклясть собственную беспечность в том отношении, что он снова пошел гулять без револьвера, пусть тот и был защитой весьма слабой. Но казалось, что уж на празднике то, в окружении множества людей, точно ничего не должно было произойти!
Очередной лунный луч вырвался из-за облаков, что бежали по небу, выхватывая из темноты силуэт Генри, освещая его ярко, заключая словно бы в потоки света театральных софитов. Спутанные черные волосы, взмокшие от пота, растрепанные, закрывали его высокий лоб и отчасти прикрывали глаза. Безотчетным, механическим движением длинных, изящных пальцев он откинул их в сторону, открывая точеный профиль, а так же давая невидимому зрителю возможность в очередной раз удивиться необычному, кошачьему разрезу его глаз, чьим главным украшением служили, несомненно, яркие, агатовые зрачки, взиравшая на мир с неизменным интересом, что так и прорывался через барьер чопорности и холодности, что Генри часто напускал на себя. Его высокие скулы, его широкие губы и упрямый подбородок были напряжены. Он словно подобрался всем своим крепким, сухопарым телом, ожидая коварной атаки, ибо та мистическая связь, которую он еще осознавал слабо, но которая уже крепко связала узами крови охотника и его излюбленную жертву давала знать о себе, сигнализируя, что рядом находиться опасность.
От напряжения, на его высоком лбу проступили капельки пота, что начал медленно сбегать, сверкая и переливаясь в лунном свете, словно крохотные алмазы, по его лицу, минуя скулы, щеки, капая на сукно жилетки и лен сорочки, оставляя за собою темные пятнышки.
Но и оставлять парня здесь, на стылом полу, в заброшенном помещении, там, где неизвестно когда его найдут, он не мог, ибо это грозило незадачливому ухажеру верной смертью, а потому Генри, покряхтывая и покраснев от натуги, отвалил его от ящиков и, обхватив под грудью поволок наружу, намереваясь расположить его так, что тот был неминуемо замечен парочками, что так и сновали повсюду в поисках мест для уединения. Или же он пойдет и сам расскажет, что нашел его. По крайней мере, этого он еще не решил.

Отредактировано Henry Cavendish (26-06-2017 21:01:37)

+1

23

К вящему изумлению ученого, нервы которого и без того, судя по его внешнему облику, были напряжены подобно струнам, неожиданно на его плечо возлегла изящная маленькая белая рука, с неимоверной силой разворачивая того назад, принуждая едва ли не упасть вместе со своей незадачливой ношей. Оказавшись лицом к лицу с той, кого он лишь мгновение спустя поминал сокрушенно, Генри встретился взглядом со взором горящих аквамариновых глаз, сияющих сейчас подобно двум холодным огням в выражении легкого раздражения, которое, впрочем, не затронуло мягких линий ее алых губ, не исказило ни единой черты спокойного, чуть отрешенного лица:
- Вы так дрожите, словно увидели мертвеца, синьор Кавендиш.
С плохо скрываемой иронией прозвучал знакомый, протяжный голос, когда итальянка заметила то выражение испуга, что сопутствовало ее появлению и отражалось сейчас в глазах англичанина. Видимо, бедняга никак не мог привыкнуть к ее существованию, завсегда вздрагивая, будто не женщина перед ним возникала, но монстр о семи головах из старых сказок. Отпустив его плечо, итальянка привычным движением сложила руки под грудью и воззрилась на мужчину, явно ожидая от него объяснений своему появлению здесь, которые так и не спешили прозвучать.
Не взирая на незатейливое деревенское облачение, обмануться в принадлежности Элоизы к другому классу людей мог лишь слепец: она держалась с той вальяжной и одновременно плавной грацией, которая иную женщину сделала бы излишне вызывающей, даже вульгарной, не будь эти движения совершенно естественными. Не было ничего напускного, никакого напряжения в царственной осанке, которую итальянка с малых лет вынуждена была держать, будто уже с пеленок была такой. Двигалась она уверенно, но чуть медленнее, чем надлежало обычно при этом, каждым жестом источая невыразимую женственность. Даже сейчас, грубо схватив мужчину и в итоге отпустив, тому сложно было бы представить ее при этом, агрессивной или дерганной, столь быстро все произошло, а сейчас, глядя на нее и подумать было бы нелепо, что эта хрупкая, изящная донна может проявить грубость.  Что же до облачения, весьма неожиданного на ней, то оно вводило в легкий диссонанс, поскольку ни капли не соответствовало ни манерной породистости, читающейся в чуть приподнятой линии нежного подбородка, ни походке, легкой, скользящей, будто бы шествовала она не по земляному полу, но до блеска начищенному мрамору, подметая пол роскошными юбками.
- Вы, вижу, быстро оправились от болезни, оправились настолько, что сегодня, вместо того, чтобы остаться в постели, отправились в деревню, а после решили последовать за мной. Позвольте я угадаю, зачем: наверное, вам попросту не терпелось выразить мне свою благодарность за спасение вашего бренного тела?
Круто очерченная бровь чуть насмешливо приподнялась, когда Элоиза стала медленно, не торопясь, обходить мужчин по кругу, не отрывая испытывающего взора от лица Генри:
- Синьор, напрасно вы вцепились сейчас в этого бедолагу. Поверьте, ему совсем не больно, как раз наоборот – хорошо! Хорошо настолько, насколько это вообще возможно…хотя, вам ли о том не знать? Но, все же я желаю понять, какого дьявола вы здесь оказались?
Сталь, явно мелькнувшая в доселе медоточивом тоне ее голоса, теперь явила себя весьма очевидно. Ей действительно требовалось узнать, для чего англичанин, ведя себя сверх неразумно, отправился за ней в погоню, подвергая свою жизнь более, чем очевидной опасности. Неужто удар по голове окончательно лишил его способности трезво мыслить?

Отредактировано Eloisa Borghese (26-06-2017 21:51:47)

+1

24

Насмешка итальянки была вполне понятна, учитывая то, что Генри, сосредоточенно волочивший весьма тяжелого парня, на губах которого блуждала мерзкая, блаженная улыбочка, которую так и подмывало стереть, подскочил на месте, круто оборачиваясь. Так быстро, что Элоизи даже не пришлось прилагать усилий на то, что бы развернуть его, хотя он и успел ощутить своим плечом силу и крепость хватки этих прелестных и тонких пальчиков, что на деле могли ломать подковы и гнуть гвозди.
На лице его отразилась мимолетная растерянность и испуг, словно он был застигнут за чем-то весьма постыдным, к примеру, мужеложством, а не спасением ближнего своего. Но почти сразу Генри взял в себя в руки, придавая лицу то выражение холодной надменности, что проявлялось на нем во всякий удобный и не слишком, моменты, являясь в первую очередь защитным рефлексом, нежели истинным внутреннем состоянием молодого мужчины.
- Я дрожу от сырости и холода, что царят в этом амбаре, синьорина. – С достоинством отвечал он ей, решив проигнорировать ее шпильку, хотя в ответ хотелось сказать, что да, именно мертвеца он и видит перед собою, столь зол он был на нее. Зол за безответственность, за ее хищную натуру, не поддающуюся его осмыслению, за то, что она позволила себе затащить этого несчастного в амбар, буквально на его глазах и, в конце концов, за то, что тот теперь улыбается, словно последний кретин, плавая в тех дивных грезах, что она даровала ему через свой укус-поцелуй. О, за последнее, пожалуй, он был зол более всего.
- Жак мне рассказал о том, что некая таинственная незнакомка явилась прознать, как мои дела, после того, как мое, бренное, как вы изволили выразиться, тело было доставлено в трактир. – С холодным достоинством, сжимая при этом кулаки, отвечал ей Генри, надменно вскидывая свой острый подбородок в свою очередь и держась с величественностью не меньшей, чем его визави. В конце концов, не она одна была голубых кровей здесь и не она одна могла вести себя с исключительно аристократической вальяжностью. А злость и ревность, что Генри ощущал лишь помогали ему не испытывать сейчас того пиетета, к которому он и она привыкли, да не бояться, ибо память о том кошмаре, что он пережил то ли во сне, то ли наяву, когда эти прелестные пальчики отрывали голову мелкому монстру, была еще слишком свежа, что бы игнорировать ее.
- И я весьма благодарен вам за это. Мало того, я чувствую себя за это вам обязанным и именно оттого и устремился следом. Если быть искренним, я не знал, что за зрелище меня будет ожидать здесь, успею ли я вовремя. Вовремя для того, что бы воспрепятствовать вашим намерениям, какими бы они ни были. – При последней фразе, если судить по той легкой судороге, что пробежала по лицу мужчины, что при его сдержанности и самоконтроле могло быть приравнено к гримасе откровенной злости на физиономии любого другого, в слово «намерения» он вкладывал смысл весьма двоякий, могущий касаться не только лишь насыщения, что он и подчеркнул своей следующей фразой.
- Я весьма опечален тем, что застал. Разумеется, я понимаю, что иначе вы не можете и что этот молодчик для вас не более, чем для меня хорошо прожаренный кусок говядины… Но… Дьявол, синьорина, неужто обязательно… Обязательно так же… Черт возьми! – Так и не сумев заявить открыто, что его обозлил до крайности тот факт, что этому деревенщине столь же хорошо сейчас, как бывало и ему во время ее укусов, в глубине души считая это действо актом глубоко интимным и личным, он в сердцах сплюнул в сторону, что и вовсе не лезло ни в какие ворота. В конце концов решив, что уже и без того сказал достаточно и что он попросту запутался в своих чувствах, Генри не нашел ничего лучшего, кроме как снова склониться над бездыханным телом и вцепившись в его плечи, вновь не поволочь его наружу.
- Подвиньтесь синьорина, если оставить его здесь блаженствовать от ваших экзерсисов с ним, на этом сыром и холодном полу, поутру его захватит такая же горячка, как и меня недавно.  Хочу избавить вас от тех же проблем со спасением  бренного тела, что вы испытали со мной. Уж коль вы пощадили юношу и оставили его в живых, то не гоже обесценивать ваше милосердие. Синьорина Боргезе. – Если бы он мог себе это позволить, то последние слова процедил бы сквозь стиснутые зубы, а так это звучало даже почти учтиво, словно джентльмен раскланивается со знакомой леди на улицах Лондона.

Отредактировано Henry Cavendish (27-06-2017 20:54:14)

+1

25

Элоиза просто отказывалась верить своим ушам! Просто немыслимо, что смертный, видимо, обезумев в край из-за лихорадки, удара по голове и своих фантазий сбрендил настолько, что решил прочитать нравоучения вампиру. То, что это были именно нравоучения, подкрепленные невесть откуда взявшейся злостью, ведь она- то с ним обращалась всегда по-доброму, пусть и в весьма своеобразной манере , сомнений не оставалось, то, что сквозило в его речах лишь едким намеком, вполне отражалось в его лице.
Медленно и чинно она поднесла сложенные лодочкой ладони к алым губам, подчеркнуто выразительно возводя очи горе, словно просила у безучастных теперь к ее мольбам небес даровать ей терпение, стойкость, вместо того, чтобы хотя бы изобразить раскаяние. Ее лицо, ставшее сейчас гораздо более выразительным, демонстрировало именно эти чувства, а никак не стыд или сожаление. Так мог бы выглядеть капризный ребенок, которого отчитывает наставник, впрочем, нисколько его не боящийся и не скрывающей того, а напротив, измывающийся над его выдержкой.  Сопроводив все это тяжким вздохом, Элоиза, наконец, соизволила ответить:
- Воспрепятствовать моим намерениям, каковы бы они не были? О, боюсь, вы несколько переоценили мои возможности и цели, это досадно!
Когда же англичанин, презрев всякие нормы поведения, повел свои речи далее, всем своим видом подчеркивая свое живейшее негодование, такое праведное, что просто скулы сводило, молодая женщина в ответ совершенно невинно распахнула глаза, будто бы очередной упрек являл собой вопиющую несправедливость, проявленную столь непотребным образом, а затем подчеркнуто патетически протянула к бедолаге тонкую руку:
- О, как вы можете, как только ваш ядовитый язык мог сказать подобное? Кусок говядины, только подумать, как отвратительно пошло! За что вы столь несправедливы к этому заблудшему несчастному человеку, а заодно и ко мне?
Ручка ее вновь вернулась к груди, где теперь итальянка чинно их сложила, теперь обратившись подчеркнуто важным, почти торжественным тоном к англичанину:
- Боюсь, обязательно! Но как же иначе, ведь ему, представьте себе, было бы больно! Где же ваше христианское милосердие? Очень больно, а меня, да будет вам известно, вопли боли не воодушевляют, подобно некоторым инквизиторам, упивающимися страданиями несчастных. Они совершенно портят аппетит, да и эстетическая часть действа слишком страдает от этого.
В выражении просто таки повышенной обеспокоенности о судьбе парнишки, итальянка чуть склонила голову, силясь рассмотреть вновь его лицо, на самом деле зная точно, что она там увидит:
- Бедняжка едва дышит, но зато как красиво он улыбается, не находите? Наверное, он не раз помянет меня в своих молитвах за то ощущение радости, что ему довелось испытать. И не нужно столь сурово на меня глядеть, синьор Кавендиш, не у всех представителей вашего пола такие бурные грезы, как у вас…

Отредактировано Eloisa Borghese (27-06-2017 00:05:38)

+1

26

От отповедей Элоизы Генри, краснел, бледнел, пыхтел и выразительно вращал, сверкал глазами, но сдерживал себя и рвущиеся с губ слова, что могли бы и в самом деле оскорбить ее. Хотя, видит Господь, это давалось ему с трудом настолько большим, что проще было просто наброситься на нее, если не с кулаками, то с розгами, на которые она давно напрашивалась. Но, увы, он знал, что розги тут бесполезны, разве что осиновые, или скажем серебряные прутья…
Впрочем, нельзя было отказать ей и в определённой извращенной логике, что всякий раз была свойственна итальянке. В конце концов, кому станет лучше, если ее жертвы начнут страдать всякий раз, когда она впивается в них зубами? Или же станет разве лучшей ей самой, если она прекратит есть? Вряд ли, и Генри это отлично понимал разумом, пусть сердце его и душа до сих пор отказывались принимать это.
Но при последней ее шутке, а вернее намеке, брошенном столь невинным тоном, но в то же время бьющем точно в цель, мужчина ощутил себя так, словно спину его ошпарили кипятком. Он подпрыгнул на месте, не фигурально выражаясь, и уставился на Элоизу столь грозно, что обладай его взгляд физической силой, она неминуемо сгорела бы, прямо не сходя с места. И вместе с тем яркая краска стыда залила его щеки, ибо дева уличила его в самом постыдном, в чем могла.
- Мои грезы оставьте при мне. – Сдавленно просипел он, испытывая острое желание ретироваться, дабы сбежать из-под взора этих дивных, голубых глаз, что, как ему казалось, смотрели на него презрительно и осуждающе. Привычка стыдиться, привычка подавлять в себе любые плотские порывы, привычка демонстрировать полную невинность помыслов и зреть в женщинах существ неземных и воздушных, практически бесполых ангелов, все еще была очень сильна в нем. Впрочем, почему все еще, учитывая, что он даже не предпринимал попыток бороться с нею, считая подобный подход единственно правильным? Последним оплотом его подавленного сладострастия, что кипело яростной магмой в его подсознании оставались грезы и фантазии, дивные сны и возможно некоторые книги и фотокарточки, что он тайком почитывал и посматривал, но… Оказывается даже крепость его ума оказалась нагло взломана и даже эти его невинные забавы оказались выужены на поверхность!
Все его благородные порывы по спасению незадачливого деревенского ухажера были благополучно забыты. Тело его выскользнуло из ослабевших рук и мешком опрокинулось обратно, на землю.
- И я, кажется мне, не то что бы переоцениваю ваши возможности, всякий раз я недооцениваю вас, о Богиня коварства! Вы, вы, вы настолько коварны, что используете против меня мой же разум, выискивая в нем самое низкое и подлое, что есть в нем, а после с невинным видом напоминаете мне о том, о чем и вспомнить стыдно. Разве поступают так добродетельные синьорины?  Что же до ваших лицемерных насмешек, то прошу вас, не лгите и не насмехайтесь более. Думаете, я не понимаю, что все мы, что люди для вас не более чем куски говядины? Мы для вас источник пищи и жизни, не более. И вся вы, весь ваш невинный и пленяющий вид, вся ваша красота, не более чем приманка для наивных дураков. Вы, вы… Вы как Венерина мухоловка, как Саррацения! Вы знаете, что это за цветы? О, я расскажу вам! Оба эти цветка растут в Америке и оба они прелестны, как могут быть прелестны цветы. Яркие, сочные бутоны, трепетные, изящные стебли, роскошная зелень… Но славны они не своей красотою, а коварством. Оба этих цветка являются ловушками! Ловушками для насекомых. Когда наивная пчелка садиться на бутон, что бы опылить его, привлеченная дивным ароматом, то тут ее и схлопывают цветочные лепестки и начинают поглощать! – И даже находясь в гневе и смущении, Генри непроизвольно все равно выбирал самые поэтичные сравнения, восхваляющие красоту итальянки, отдающие дань ее прелести и неповторимой обворожительности…
И выпалив свои обвинительные речи единым духом, он замер, застыл, вытянулся в струнку, воинственно выпятив узкий подбородок, грозно хмурясь и сверкая черными глазами и в то же время присутствовал в его позе и потаенный страх, страх не перед короткой и кровавой расправой, что его очаровательная визави может учинить над ним, но страх того, что она обидеться и уйдет. Вот, что его пугало на самом деле, пусть он и не желал признаваться в том ни себе ни ей. О том, что он боится именно того, можно было понять по скорбно опущенным уголкам упрямо сжатых губ и по тому, как трепетно вздрагивали крылья его тонкого носа. Право, если бы не его воинственная поза, то можно было бы подумать, что он вот-вот броситься на колени умолять ее простить за столь необдуманные и скоропалительные речи.

Отредактировано Henry Cavendish (27-06-2017 19:53:54)

+1

27

И если бы ученый, обладай он столь острым зрением, что и вампир, мог бы столь же прекрасно видеть в окружающем их сейчас мраке, лишь слегка разбавленном призрачным лунным светом, то он, право, был бы весьма изумлен реакцией Элоизы на свои преисполненные живейшего гнева, плохо сдерживаемой ярости, речи. Хрупкая и миниатюрная, едва достающая ему до середины груди и сейчас чуть приподнявшая головку, чтобы лучше видеть его лицо, она вовсе не выглядела оскорбленной или раздраженной его неожиданными нападками. Скорее наоборот. В лице ее разливалось смутно угадываемое блаженство, крылья изящного носа чуть трепетали, полные маленькие губки распахнулись, словно она безмолвно ловила каждый вздох смертного. Она просто упивалась его эмоциями, искренними, горячечными, что прорывались сквозь стальную броню его чопорного английского воспитания, показывая его настоящего, чувствующего, пылающего гневом. Восхитительно живого, а не того деревянного человечка, личину которого Генри носил с вызовом и гордостью, будто она и была тем, что устраивало его и дарило ему радость. Но теперь, когда ее беззлобные ,впрочем, поддразнивания возымели эффект, англичанин преобразился на глазах, став настоящим собой, тем, кого он загнал в угол и наглухо заколотил дверь. Так что лучше пусть кричит, попытается броситься на нее с кулаками, чем будет безжизненным и сухим, лишенным живого яркого огня, таким же холодным, как она. Живой мертвец, что до сих пор ищет способ доказать себе, что смерти не удалось отнять у него все: ощущения, эмоции, чувства. Пусть кричит громче!
- Я лишь констатировала факт, синьор Кавендиш. Ваше право – отрицать очевидное, стыдится или гневаться на меня за мою прямоту. Хотя, впрочем, я не вижу здесь чего-то особенно постыдного, уверяю, вы ничем не отличаетесь от большинства здоровых мужчин.
Спокойно и неожиданно примирительным тоном произнесла итальянка, глядя в лицо Генри и сейчас давая понять, что не измывается над ним, но вскоре ее смешливость все же взяла верх, когда ученый продолжил свои нравоучения:
- Вполне с вами согласна, добродетельные синьорины так не поступают.
Элоиза с самым серьезным важным видом кивнула, затем лицо ее вновь приобрело глумливое выражение, она старательно обвела взглядом амбар и даже в поисках своих встала на цыпочки и заглянула Генри за плечо, будто стремилась там разглядеть что либо:
- Вот только незадача – я ни одной добродетельной синьорины здесь не наблюдаю! А вы? Возможно, она где-то спряталась, может, за тем вон ящиком?
Пожав  хрупкими плечами в выражении полной беспомощности, она, таки заставила себя быть серьезной и сдержанной, хотя Генри, небеса свидетели, совсем к тому не располагал. Ну, разве можно быть таким забавным?
- Ваши цветистые речи о цветах довольно поэтичны. Мне понравилось. Особенно тот момент о пчелах и лепестках. Знаете, довольно удачное, как по мне, сравнение. Вы не подумывали над тем, чтобы начать писать стихи?
В легком выражении задумчивости, весьма напускной, итальянка нахмурила брови и постукивала тонким пальчиком по подбородку, будто бы и впрямь размышляя над таким вариантом событий, а на деле полагая, каким образом теперь успокоить излишне разволновавшегося ученого. Шутки шутками, а становится причиной его сердечного удара или какого-то приступа, которым он может быть подвержен, она не собиралась.
- Вот что, достопочтенный синьор Кавендиш, полно вам. Вы излишне много волнуетесь, а это может скверно сказаться на вашем здоровье, да еще и после такой жестокой лихорадки. Давайте-ка покинем это место, на улице сейчас гораздо приятнее. Ах, да, и будьте добры, поднимите с пола этого бедняжку, вашими стараниями теперь ему действительно стало больно, при таком то ударе об пол. Расскажите мне после об этих ваших цветах, ботаника довольно любопытная наука, как выяснилось. Особенно, когда о ней говорят с такой страстью!
И не дожидаясь ответа Генри, итальянка первой двинулась к выходу, осторожно обходя валяющийся на полу мусор.

Отредактировано Eloisa Borghese (27-06-2017 20:55:20)

+1

28

Последние ее слова об интересе к ботанике живо напомнили Генри совершенно сходную фразу, сказанную ею, лишь с тем различием, что была совсем иная обстановка и интересовалась она тогда историей. Да и право, было ли то наяву, или то было бредом возбужденного лихорадкой и сильным ушибом сознания? Еще один неразгаданный вопрос в его копилку…
От невольного воспоминания, что навеяли ему эти слова, краска стыда и смущения, а так же жар непроизвольного возбуждения, ведь память о том сладостном моменте была куда, как жива и ярка в его разуме, настолько сочно проступили на его щеках, расцветая алыми маками, а эманации, что начали исходить от него были столь густы и сочны, что Элоизе даже не пришлось прилагать усилий, для того, что бы ощутить и понять, о чем мог подумать ее спутник.
Пожалуй, именно это и заставило его окончательно замолчать, насупившись, ибо теперь уже ему было стыдно вступать с ней в диалоги и перепалки, после того, что он мысленно осмелился проделывать с нею. Проклятая английская чопорность, клятое ханжество и пуританское воспитание, что раз за разом служило Генри службу не хуже, чем удар пыльного мешка из-за угла. О каких добродетельных синьоринах могла идти речь, коли он сам был пронизан пороком до самой глубины души? Коли этот порок, с которым он боролся с переменным успехом пустил корни столь сильно в нем, что всякий раз, стоило ему ослабить контроль, он расцветал своими отвратительным цветами, выбрасывая их наружу…
Потому он уже не прекословя и не бранясь, обхватил за грудь так и не пришедшего в себя парня и выволок его наружу, в объятия теплой летней ночи, где и прислонил того аккуратной спиной к стене амбара.
А праздник меж тем все продолжался и мало того, кажется, он лишь набирал обороты. Истомленные постоянными заботами о хлебе насущном, занятые большую часть дня на полевых работах и выпасе скота деревенские жители нынче натурально сошли с ума, выплескивая разом всю накопившуюся усталость, разгоняя уныние повседневной жизни, забываясь в песнях, плясках, обильной выпивке и угощениях, а так же в немалой степени и в плотских утеха, случайных связях и пробных свадьбах, обычай которых все еще существовал в глубинках, подобной этой.
Костры пылали вдалеке, взметывая пламя аж до самых черных небес и споря искрами с самими звездами, мелодия разухабистой музыки, звуки труб и скрипок, задорный смех и женские визги доносились даже до этого отдаленного места. С непроизвольной тоской Генри взглянул в сторону веселящихся людей, после чего же вновь посмотрел в сторону Элоизы и внезапно обмер. Оказывается за то время, что он бранился с нею, он совершенно упустил из виду то, насколько она была прелестна сейчас. Уже отметив прежде, как оказался к лицу ей пестрый деревенский наряд, вблизи он оценил и то, сколь прелестно земной и божественно красивой она смотрелась в нем. И, что самое пикантное и возбуждающее, а так же жутко неприличное на его взгляд, ее прелестные ножки в этой юбке были обнажены не просто до колен, но даже небольшая полоска белой кожи открывалась выше…
Хотя не мог же он бесстыдно рассматривать ее приятной формы икры, круглые, детские коленки бесстыдно и прямо, ибо подобное было не просто ниже его достоинства, но унижало не только его, но и Элоизу. Потому Генри старательно отводил взгляд с тех пор, усиленно глядя куда угодно, кроме, как ее ног. К примеру, смотреть на лицо было не столь запретно, любоваться изящными узкими плечами и ровной линией ключиц, что была заметна в небольшом вырезе ее рубахи. Но тогда взгляд неизбежно натыкался на полную грудь, о ужас, не стянутую грубо корсетом, а значит свободно провисавшую, задорно подпрыгивавшую при каждом ее движении… Порочное искушение, а не женщина! Шумно сглотнув слюну, все еще красный, словно рак, Генри и вовсе предпочел отвести взгляд от нее.
- Вы же знаете, я не ботаник. – Попытался отвлечься он и сосредоточиться на безопасном и нейтральном диалоге.  – И вряд ли многое могу рассказать про цветы и пчелок. Просто некоторые вещи настолько поражают воображение, что невольно впечатываются в память и с тех пор хранятся там. Как правило, эти вещи я встречал во время своих экспедиций. Вы же прекрасно знаете, что я историк и археолог, а эта наука может показаться скучной, столь непоседливой синьорине, как вы. – Вымученно улыбнувшись и скованно проставляя ноги он направился вперед, по стечению обстоятельств выбрав тропку вдоль кромки поля, в тени леса.
- Быть может вам угодно будет пройтись под луной? – Предложил он, скорее из вежливости, ибо одновременно вожделел и страшился ее компании, осознавая, что она влияет на него не лучшим образом.
И к его радости, или же к страху, но Элоиза благосклонно приняла его предложения и подле, чинно и легко ступая той поступью, что чаровала Генри неизменно. И уж коли так вышло, что они оказались вновь наедине, да еще и не разделенные ее лихорадочной жаждой, то отчего бы не попытаться вызнать информацию о событиях того вечера, закончившегося для англичанина столь печально.
Этот вопрос мучил мужчину всю последнюю неделю.
- Позвольте узнать, как слухи о моей болезни столь быстро достигли ваших ушей? Ужель вы интересуетесь моей персоной столь пристально, что не преминули явиться на следующий же вечер, стоило солнцу сесть? - Пустил он пробный шар в интересующую его сторону.

Отредактировано Henry Cavendish (27-06-2017 22:19:04)

+1

29

Элоиза лишь молчаливым плавным и легким кивком дала свое согласие составить ученому компанию на полуночной прогулке, будто бы совершенно не замечая, или же отмахнувшись и от его более чем выразительных взглядов в ее сторону, от всех эманаций, которые, казалось, ее сейчас не трогают боле. Шествуя рядом с ним по широкой тропе, держа меж ними приличествующее расстояние, она воплощала собой полную противоположность Генри: спокойная, чуть величавая отрешенность в лице, ни малейшего напряжения в движениях и позе, словно прогуливаться вот так, ночами, в обществе практически незнакомого мужчины для нее было совершенно естественно.
После недолгого молчания, что повисло вослед заданному ученым вопросу, что терзал его сейчас более всего, Элоиза неожиданно заговорила, заговорила совсем не о том, о чем ожидал услышать снедаемый сомнениями мужчина:
- А знаете, синьор Кавендиш, наши взгляды на мир немного схожи. Видите ли, та аналогия, что вы провели, приобщив мужской род к пчелам, а женщинам отдав роль цветов, аромат которых  этих пчел несказанно манит, весьма соответствует истине. Пожалуй, именно пчелы, существа опасные и жестокие, собирающие нектар – самое точное из сравнений. Но попробуйте взглянуть на эти вещи с иной стороны, прежде чем вещать о женском вероломстве….
На краткий миг замедлившись, Элоиза легко провела изящной ладонью по высокой траве, осторожно сорвав одно из растений, которое после на вытянутой плавно руке подняла к лунному свету:
- Вообразите себе цветок, что наполняет нежнейшим благоуханием прохладный воздух. Его нежнейшие, восхитительно яркие лепестки под солнечным светом доверчиво тянутся к кружащей над ним пчеле, что беспрестанно жужжит внимающему этому звуку цветку. Пчелы-мужчины, желая добиться быстрых побед, самозабвенно склонны уверить, что просто погибнут, умрут, если не будет дарована им благосклонность цветка, если та любовь, которую воспевают поэты не получит немедленного и живейшего удовлетворения или оставит их! Умрут! Как красиво, как восхитительно это красиво – умереть от любви, не находите? Согласитесь, это слишком серьезные клятвы о смерти. А что в итоге? Пчела, вкусив заветного нектара, видит другой, подобный цветок, свежий и манящий. Все клятвы тот час забыты, и брошенный цветок, лишь он оставлен на погибель. Но если предположить, что среди всего этого изобилия флоры найдется такой, что источая сладчайшее благоухание притянет легкомысленную пчелу и заставит со всем рвением исполнить доселе пустую, не стоящую ломаного гроша клятву? Красиво, самозабвенно воплотить ее в жизнь? Коварство, скажете вы? Справедливость – отвечу вам я, ибо не терплю пустых обещаний.
Безжалостно смяв в кулачке ненужное более растение, Элоиза поднеся ладонь к губам, чуть подула на нее, смахнув сломанные травинки. В глазах ее, холодных, безразличных, зажегся дьявольский огонек, который вспыхнув, тут же погас, будто его и не было вовсе, когда ее проникновенный, спокойный голос продолжил:
- О, я могу предположить, о чем вы сейчас подумали: Немезида, которая ищет возмездия за весь женский пол. И будете чудовищно не правы. На самом деле мне нет ни малейшего дела ни до доверчивых, глупых цветов, ни до жестоких мужчин, ибо нет такой силы, что могла бы исправить этот ход вещей, прогнившую суть мира. У меня свои ценности и свои интересы. Но если тот, кто алчет легких побед, сам устремится на встречу, я с удовольствием помогу ему исполнить свои клятвы более чем самоотверженно!
Вновь лицо Элоизы приняло отрешенное, сдержанное выражение, а малейшим воспоминанием о только что произнесенных речах оказались лишь таинственно, едва заметно приподнятые в жестокой улыбке уголки алых губ.
- Ах, да. Что же до вашего вопроса, то ответ на него вы уже знаете. Вы совершенно в моем гастрономическом вкусе.

Отредактировано Eloisa Borghese (28-06-2017 19:23:32)

+1

30

Невольно поддаваясь очарованию прогулки, проникаясь, как величественными видами вековых сосен, темными громадами гор вдалеке, так и надменной луной, что плыла над ними, ибо для городского жителя все это представлялось весьма таинственным, практически сказочным, Генри не забывал и внимательно слушать свою собеседницу. Он лишь кивал ей в такт, в те моменты, когда она делала паузы в своих рассуждениях, никоим образом не спеша ни оборвать ее, ни оспорить. В конце концов, это было невежливо, спорить с дамой, и Генри не видел причин, почему он должен отступать от этих правил в общении с вампиршей. А что она была леди до кончиков своих острых ноготков, не было никаких сомнений, хватало одного лишь взгляда на гордую посадку головы, на идеальную осанку, плавную походку и изящные, аристократические, породистые черты лица.
Впрочем, ему было, что сказать на этот счет, пусть в словах ее присутствовала порочная, извращенная логика, с которой спорить было сложно. Не читай Генри ее дневников, не знай, он о том, что эта милая и прелестная синьорина, порывистая и страстная в бытность свою живой, не раз обжигалась, будучи обманутой мужчинами, это если не вспоминать коварства клятого Тровато, что стоило ее матушке жизни, он был бы полностью обезоружен и мучительно искал бы причины не согласиться с нею, в то же время не находя аргументов. Но,  благодаря прекрасной памяти и тому вниманию, с которым он изучал ее записи, он мог бы указать ей, что не все мужчины одинаковы, и что даже не самые лучшие из них не заслуживают смерти по любому поводу. Он указал бы ей и на порочность ее сравнения себя с плотоядным цветком, а мужчин с пчелами. В конце концов, ей вовсе необязательно было всякий раз выставлять приманкой свою красоту, ибо она могла и быть хищником, сильным и безжалостным. Да и мужчины, на его взгляд, дабы добраться до вожделенной цели, вовсе не склонны были давать столь опрометчивые клятвы. Право, мужчины в его обществе вообще не были склонны к подобным выходкам, ибо условности сковывали их со всех сторон и связываться с девственницей было себе дороже, то ли дело уже замужние, распечатанные и скучающие леди. Вот кто ценился в Англии, вот на кого обращали свои взоры, как юнцы, так и вальяжные джентльмены, ибо связь с ними не грозила ни чем, кроме как взаимным удовольствием. Но знать и понимать одно, а говорить совсем другое, говорить, это значить противопоставлять себя существу весьма могущественному. Хватало элементарного инстинкта самосохранения на то, чтобы не спорить, хотя все же Генри руководствовался вежливостью в первую очередь.
То же самое можно было сказать и о том, как она уклонилась от его вопроса, весьма прямого и недвусмысленного. И здесь Генри мог уличить ее в нежелании отвечать, логично и рационально указав на зияющие пробелы в ее пояснении, но твердо усвоенный этикет, возбранявший мужскую настойчивость в любых вопросах, коли леди не желает отвечать, удерживал его рот сомкнутым столь же надежно, как мог бы навесной амбарный замок.
А потому он лишь улыбался сдержанно, кивая головой, время от времени и шел не спеша, той грациозной походкой, в которой гибкость и пластичность чудесным образом сочеталась с вальяжностью и идеальной осанкой английского джентльмена. Казалось, что не по узкой сельской дорожке шествует он, но идет по мощеным брусчаткой улицам родного Лондона, с видом надменным и гордым, дабы не уронить своей чести и не показаться кому-либо излишне поспешным, а значит суетливым.
- Отрадно знать, что наши взгляды в чем-то могут быть сходны, синьорина Боргезе. Пропасть времени разделяющая нас, а так же само общество, его темперамент и мораль столь рознятся, что удивительно, что имеются хоть некоторые точки соприкосновения. Впрочем, должен отметить, что из наблюдений сделанных мною итальянцы нисколько не изменились за последнее время. Признаться, пребывая в вашей милой стране, я был донельзя очарован гостеприимством и отзывчивостью людей, их готовностью помочь ближнему своему. Хотя и оказался неподготовлен к вашей… - Задумчиво пошевелив в воздухе тонкими, изящными пальцами, что могли бы оказаться честь иному пианисту, он подбирал подходящее деликатное слово. - … К вашей порывистости. Да, это было бы наиболее удачным словом. И, конечно же. – Тут он весело и лукаво усмехнулся, будучи уверенным, что, несмотря на прямоту его слова, нисколько не покоробят его спутницу. – Вашей разговорчивости. О, клянусь, итальянцы могут переговорить кого угодно.
В самом деле, чтобы не хранить неловкое молчание, связанное с недосказанностью, звучавшей в словах Элоизы, поговорить о ее родине, на взгляд Генри, представлялось наиболее удачным решением. В конце концов, итальянцы все любят свою родину, и мужчина не думал, что его собеседница может оказаться исключением. Разумеется, если конечно ее приоритеты кардинально не изменились.

+1