В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

24 июля 2017 г. Обновлены посты недели.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.

17 июля 2017 г. Обновлены игроки месяца.

28 июня 2017 г. Не прошло и месяца, как у нас определился первый
победитель летнего марафона - Элоиза Боргезе! Поздравляем с триумфальным финишем!
А тем временем получить несколько полезных плюшек за посты все еще может каждый из вас.

2122 июня 2017 г. Поздравляем с днем рождения Тессу!

16 июня 2017 г. Подведены итоги голосования Звезда сезона: весна 2017. Ура победителям!


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Franz Rosenberg
Маэстро либо бредил, что говорило о его вконец плачевном состоянии, либо от предчувствия скорой смерти торопился открыть свое сердце, где рядом с завистью к Моцарту, чувством вины перед графом и ненавистью к самому себе наконец-то появилось что-то прекрасное. И Розенбергу казалось, что его сердце в прямом смысле ни того, не другого не выдержит...
Читать полностью (пост в разделе, скрытом от гостей)


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Tybalt Capulet
Марселла вновь стоит у него на пути и ее светлые глаза горят решимостью. Должно быть так матери защищают своих детей от опасности, забывая о том, что это может причинить боль в первую очередь им самим. Нет, для них существует лишь собственное дитя и желание защитить его, на грани с безумием.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Anabel Forest
Вампиресса отшвырнула стоявший у нее на пути стул и черной тенью нависла над колыбелью. Младенец, видимо, разбуженный появлением вампиров, хныкал, но когда увидел перед собой бледное лицо, затих, улыбнулся и протянул к Бель крохотные ручонки. Рыжеволосая мисс Форест, до этого пылавшая жаждой мести, отшатнулась.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Christine Daae
В детстве я часто гуляла около моря. И однажды, было довольно прохладно и ветрено, ветер подхватил мой красный шарф и унес его в море. Я очень расстроилась и думала, что уже никогда не верну свой шарф. Я была так расстроена, что даже не заметила, что нахожусь на берегу не одна. Какой-то мальчик смело ринулся в море, чтобы достать мой шарф! Это и был Рауль.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Henry Cavendish
Казалось, еще миг, и он сам воспламениться, вспыхнет ярким белым пламенем, сгорая и возрождаясь. Ибо было в той мистерии что-то от древнего, как мир, процесса вечного возобновления жизни. Он умирал, возрождая ее, и она своей смертью призывала к жизни всю его страсть. Воистину, они были едины сейчас так, как никогда ранее.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Marcus Montalvo
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



By the road of doubt

Сообщений 31 страница 56 из 56

31

Незримая легкая тень, казалось, тончайшей вуалью пробежала по изящному лицу Элоизы при первом упоминании ученым ее родины, скользнула и растаяла, бесстрастные доселе черты приняли выражение глубочайшей задумчивости. На краткий миг прикрыв глаза, на одном лишь выдохе она произнесла:
- Италия, да…
Великолепие дворцов, палаццо из белого камня, монументальное величие соборов, в часы заката обагряемых алым заревом на безупречном фоне догорающего дня. Тонкий аромат цветущих апельсиновых деревьев в садах, искрящиеся брызги изумительных фонтанов, изысканный пряный вкус вина и специй. Неповторимые произведения искусства мастеров Возрождения. Небесные голоса музичи, льющиеся в огромных залах, от которых захватывает дыхание. Все это – Италия, все это – Рим, тот, которым она его запомнила. Именно такой, а не шумящий равнодушно раскинувшийся вдалеке город, взорвавшийся морем умирающих огней в ночи, хотя умирала тогда она, а Рим так и остался вечным, колыбелью мировой культуры и цивилизации.
Будто очнувшись от своих мыслей, молодая женщина медленно качнула головой, изгоняя воспоминания, и воззрилась на Генри ясным, бездонным, аквамариновым взором, в котором все еще теплились, тлели их осколки, придавая точеному лицу выражение глубочайшей одухотворенности. Медленно, робко, уголки губ чуть дрогнули, намечая слабую улыбку, давая англичанину понять, что все прочее, то, о чем она говорила доселе, более не имеет значения:
- Очарованы? Право, если итальянцы смогли произвести столь благоприятное впечатление на такого сдержанного и хладнокровного человека, как вы, я почту это маленьким достижением. Порывистость? Вы, верно, хотели сказать – «эксцентричность», неугомонность, безумие, возможно? Ибо мне сложно представить вас в окружении своих соплеменников, точнее – ваши реакции, чувства, которые были испытаны при этом.
Глаза Элоизы оживились лукавством, когда она продолжила довольно легкомысленным тоном:
- Знаете, если все англичане подобны вам, синьор Кавендиш, я вообще изумлена тем фактом, что вы умеете разговаривать, правда. При вашей угрюмой молчаливой скрытности, холодности и привычке постоянно держать все под контролем, зачем вам вообще слова? Ими обычно выражают чувства, озвучивают мысли, делятся сокровенным, наконец! Из вас же лишнего звука не выдавишь, только смотрите да молчите, словно что-то скрываете или не договариваете! Будто знаете нечто такое, о чем другим знать запрещено строжайше! Так обычно вели себя в Италии лишь лихие люди да заговорщики!
Воззрившись на Генри чуть вопросительно, Элоиза умолкла, лишь подчеркнув свои слова легким движением пальцев, что выразительно щелкнули в воздухе. Будто тем самым жестом одновременно выражала удивление, порицание и отчаяние. Деликатно отведя взгляд в сторону, она сделала вид, что любуется открывающимися то и дело красотами природы, коих в Карпатах завсегда было множество. Пожалуй, именно живописные виды были одним из величайших их достояний. Жаль, что здесь не нашлось умелого художника, который смог бы запечатлеть эту красоту, которая смогла бы занять достойное место в каком-нибудь музее и принесла бы славу создателю полотна. Естественные красоты, не испорченные, не изведанные суетливой общественностью всегда пленяли взор искушенного зрителя.

Отредактировано Eloisa Borghese (30-06-2017 19:22:00)

+1

32

Улыбка, бывавшая столь редкой и оттого лишь еще более желанной гостьей на лице его прекрасной ночной кровопийцы, оказалась столь очаровательной и подкупающей, что и англичанин в свою очередь готов был отбросить в сторону все сказанное ими, оставить и если не забыть, то хотя бы не ворошить. В конце концов, оставаясь истинной женщиной, даже в столь необычном состоянии, она заслуживала не только глубокого почитания, но и права на собственную тайну, которой не желала делиться.
Но на мгновение могло показаться, что только протянув оливковую ветвь мира, она тут же хлестнула ей его, в очередной раз, принявшись насмехаться над ним. И тень возмущения пробежала по красивому мужскому лицу, его карие глаза расширились, он уже приоткрыл было рот, и набрал в грудь воздуха побольше, дабы ответить колкостью в ответ и вновь свести все их общение к очередному обмену светскими любезностями, под каждой из которых таился ядовитый шип, но… Но, внезапное озарение, заключавшиеся в том, что его не принижают и уж тем более никоим образом не желают оскорбить, снизошедшее на него, открыло ему глупость собственного поведения и собственных реакций. Всякий  раз он, глупец, скатывался на манеру общения принятую на его родине, которая не терпела женского прекословия и женских подначек. Всякий раз он забывал, что его собеседницей, остроумной и находчивой, образованной и интеллектуальной, является не покорная английская овечка, в которую глубокое почитание мужчин вколачивается с детства, с дерзкая и гордая итальянка, представительница совершенного иной нации и уж если на то пошло, времени.
И не нужно было быть тонким и умелом чтецом лиц, что бы не отметить те изменения, что претерпевал Генри. Грозно сведенные брови, образовавшие хмурую морщинку меж них, расслабились, разглаживая и кожу высокого лба, глаза вновь сощурились в том удивительном, непривычном и странно кошачьем выражении, свойственном англичанину в те моменты, в которых он находил юмор, и короткими выдохами он выпустил воздух, в процессе сменяя поджатые сурово губы улыбкой. Он даже приоткрыл рот, явив Элоизе белоснежные зубы, за которыми явно тщательно ухаживал, регулярно очищая содо-меловым раствором.
- Это вам, итальянцам слова нужны для выражения эмоций, в то же время, как нам англичанам они потребны для куда более важных вещей. К примеру, для обмена информацией, для того, что бы делиться фактами друг с другом и знаниями. Любопытно, что подобную сдержанность вы считаете прерогативой лихих людей. Смею не согласиться с  вами в этом вопросе. Просто это вы болтаете без умолку, словно стремитесь заполнить не просто тишину, но и… - И тут, о чудо, Генри коротко усмехнулся, что в его случае вообще можно было воспринимать за внезапный взрыв безудержного веселья. – Но и свои головы, в то же время, как мы, ну или в частности я, как люди степенные, предпочитаем десять раз подумать и взвесить свои слава, прежде чем, что-либо произнести. – Да, нам нужны слова! Иначе, как мы сможем плести свои зловещие планы, что вы приписываете нам. Планы, состоящие из сухих и скучных фактов, чистых от налета эмоций.
Что же до окружающих красот, что были отмечены не только итальянкой, но и англичанином, то сейчас ему не было дела до них. Признаться, проживая здесь уже некоторое время он даже пересытился ими, ибо по началу слишком много внимания посвящал именно горам, без устали восхищаясь ими и даже в тайне сожалея, что Господь не одарил его художественным талантом, ибо при одном взгляде на горные выси, руки так и чесались от зудящего желания взять в руки кисть и воплотить местные красоты в шедевральном холсте.  Элоиза могла считать своего визави сколь угодно сухим и черствым, скучным и занудным, но Генри оказался вовсе не чужд возвышенных полетов души и умел тонко чувствовать окружающую красоту, просто он привык сдерживать это, глубоко переживая внутри себя.
Но разве можно думать об абстрактных природных красотах, когда подле тебя ступает квинтэссенция, всего того прекрасного и женственного, от которого захватывало дух, что приходилось видеть ученому? Разве можно абстрагировать и думать о божественном замысле творца, создавшего окружающую природу, когда само пространство вокруг них было залито токами и ритмами любви? На самом деле Генри не мог не обращаться внимания ни на милующиеся по кустам парочки, коих было на самом деле не мало вокруг, хотя они сами и думали, что удалились достаточно далеко, ни на страстные вздохи и многозначительную возню, ни на женские игривые визги и смех и мужское утробное ухание и хохот…
От одного этого хотелось одновременно и ежится и улыбаться. Сама обстановка, такая непривычная, странная, раскрепощенная не просто смущала сдержанного англичанина, выросшего в ханжеской стране, не признававшей официально вообще ничего плотского и предписывающей женщинам, во время неминуемых актов зачатия детей или же актов удовлетворения низменной похоти их животными-мужьями, расслабляться, ложиться на спину, раздвигать ноги и думать о… Англии, но странным и неожиданным образом воспламеняла. Вскоре его бледные щеки уже не просто краснели, они казалось, полыхали маковым огнем, заливавшем уже густо не только шею, но даже его уши, плотно прижатые к черепу. А, как прикажете реагировать, когда на тебя  шумною гурьбою налетает ватага деревенских баб да мужиков и весело хохоча, начинает кружиться, обдавая парами пива и свежего, сладкого женского пота и ядреного мужского? Когда они, танцуя и вихрясь, под разухабистую музыку труб для великого множества флейт, в начале растаскивают вас с Элоизой в стороны, кружа в танце, да что-то восклицая, неясное для Генри, но ясное для самой вампирши:
- Ай, что такие красивые, да не веселые?
- Ай, да заберем такого красивого у тебя, коль не приголубишь! Да на что ему такая сухая, да скучная?
- Ай, какой хорошенький, вот мы тебя сейчас развеселим…
Разумеется сама итальянка, в темноте, да благодаря ее национальному костюму была принята за свою, а оттого и было к ней столь запанибратское обращение, в то же время, как Генри обращались с особым радушием.
Но вскоре вихрь пляски столкнул их вместе, а может таков и был замысел веселящихся людей, которые в своем опьянении собственной радостью и сводной желали, что бы всем вокруг было так же хорошо, как и им.
И сам англичанин, в немалой степени подогретый прежде и сейчас выпитым, ибо ему успели несколько раз сунуть меха со сладким румынским вином, а так же и распаленный происходящим кругом, внезапно сбросил свое извечное оцепенение, широко улыбнулся качая головой в ритм музыки, да подхватил Элоизу за локоток, кружась вместе с нею.

Отредактировано Henry Cavendish (30-06-2017 21:28:48)

+1

33

Искоса наблюдая, как доселе непроницаемое лицо ученого озаряется целым вихрем самых противоречивых эмоций, Элоиза даже несколько опешила, явно не ожидая прилива раздражения в ответ на свое легкомысленное шутливо замечание. Неужто эти англичане и вовсе лишены чувства юмора, раз любое поддразнивание способно вызвать столь яркую вспышку гнева? Но нет, видимо как следует поразмыслив над ее словами, Генри все-таки понял, что оскорблять его она намерений не имела. Вот и улыбка, наконец, явила себя, ошеломляющее преображая строгие патрицианские черты, несколько их смягчая и делая мужчину будто бы моложе своих лет. В сочетании с взъерошенными в процессе слежки за ней волосами, с хитро сощуренными этой мальчишеской улыбкой кошачьими глазами Генри выглядел очаровательно…живым. Именно эту живость, этот внутренний огонь она и стремилась в нем разбудить, расшевелить его, хотя, право, и сама не ведала, зачем. Видимо, вновь давала о себе знать великая женская непоследовательность, которой итальянка была вовсе не чужда.
- Наверное, вы только и делаете у себя там, в Англии, что занимаетесь исключительно важными делами, а ваши холодные головы, заполненные доверху фактами служат лишь для того, чтобы эти факты озвучивать ртом. Или же сходить с ума, что, впрочем, не удивительно при таком избытке информации. Теперь многое становится понятным. К примеру, мне бы никогда не пришло в голову ночью преследовать вампира, дабы голыми руками попробовать «воспрепятствовать его намерениям»…
При последних словах итальянка передразнила манеру Генри, придав своему лицу торжественно-серьезное выражение:
- Хотя, если бы вы встали рядом, цитируя один из ваших справочников или выдержку из исторической энциклопедии, то, клянусь, у вас бы это вполне получилось. Испортить аппетит и красоту момента точно! И почему никто еще не додумался до того, чтобы останавливать вампира путем погружения его в состояние глубочайшей скуки?
Не успела итальянка договорить, как впереди на тропе появилась большая компания захмелевших гуляк, которая со скоростью маленького урагана приближалась к ним, грозясь просто-таки захлестнуть. Но, к величайшему изумлению Генри, вместо того, чтобы исчезнуть или злобно осклабится, Элоиза вполне комфортно, казалось, ощущала себя в ней. Тому представился шанс оценить со стороны, как величайшие имитаторы жизни – вампиры, могут вполне себе, не имея цели охоты, взаимодействовать со смертными, будучи почти неотличимы от них.
Смело нырнув в самую гущу компании, Элоиза, в ответ на беззлобные подтрунивания, которые прежде всего имели цели взбодрить, а не обидеть, как мог вообразить ученый, сверкнула жемчужными зубками меж алого атласа пухлых губ, откидывая головку чуть назад и заливисто рассмеявшись:
- Почему же сразу и скучная? Да чтоб твое пиво скисло прямо у тебя в чарке, если оно так! Едва на ногах стоишь, а все хлещешь его, видно вкусное! А дай-ка и нам на пробу!
Задорно подталкивая одну из развеселых женщин, Элоиза вполне себе раскованным движением, будто только и делала, что бражничала с местными, залихватски выхватила у нее из руки мех со сливовицей, виртуозным жестом фокусника впихнув его в руку англичанина под одобрительный гогот толпы. Сама прихватив одну из кружек сделала большой глоток, а после будто закашлялась:
- Ой, да ядрено ваше варево! А за хлопца не переживай, я его так крепко целую, что он потом на ногах едва держится!
Присоединившись к всеобщему гоготу и улюлюканью, Элоиза, встав на цыпочки и вытянув губки бантиком несколько раз чмокнула воздух в сторону Генри, дабы, шалости ради, дать ему понять, о чем разговор. В бурном вихре всеобщего смеха и веселья, она, дабы уважить радушную развеселую компанию, ловко крутанулась под руку с растерявшимся англичанином, чуть применив силу, дабы того едва ли не качнуло из стороны в сторону от столь стремительного движения. Когда толпа получила зрелище, а сам англичанин мех сливовицы, местные таки угомонились и взрывая ясную ночь хохотом двинулись дальше.

Отредактировано Eloisa Borghese (30-06-2017 22:41:06)

+1

34

Подобно неудержимому водному потоку, веселящаяся, гомонящая толпа захлестнула их, завертела, стукая головами, ногами, руками, свивая нить текущий событий перед Генри в разноцветный калейдоскоп, и столь же быстро отхлынула, оставив его ошеломленным, растерянным и пьяным…
И сейчас, чуть пошатываясь от неожиданно и коварно завладевшего им алкоголя, потряхивая растрепанной черноволосой головой, он силился сообразить, что же именно произошло, что за вихрь набросился на них столь неистово и быстро, что же это было за радостное торнадо.
Прежде всего, следовало помнить, что он ничегошеньки не понимал из тех звонких реплик, неизменно оканчивающих взрывами заливистого смеха, коими обменивались румынки и его спутница. Это не то что б смущало, но вызывало ощущение некоей растерянности, но в то же время он чувствовал себя и крайне заинтригованным, особенно после того, как итальянка столь откровенно, можно сказать вопиюще бесстыдно несколько раз поцеловала воздух в его сторону, аккурат после того, как они отпустила реплику, окончившуюся тем, что их столкнули друг с другом в танце. В целом Генри не был глупцом настолько, что бы не понимать, что речь видимо шла и о нем, и Элоиза скорее всего заявляла таким образом права на него… Что было, удивительным образом, приятно. Безумный англичанин, проникшийся глубокой сердечной симпатией к вампиру и в самом деле слишком часто забывал о том, что она такое или же кто она такая, начиная попросту относиться к ней, как иностранке глубоко очаровавшей его, можно сказать даже влюбившей, принудившей одним лишь своим обаянием и харизмой позабывать и про его скованность и про холодность, но главное, про его глубокую сердечную рану, которая под давлением столь быстро сменяющихся, да еще и таких необычных обстоятельств, совершенно незаметным образом стягивалась, ибо у мужчины совершенно не было времени на то, что бы предаваться своей излюбленной меланхолической тоске и заниматься мучительным самоанализом каждую секунду, точно отмеряя каждый жест, каждое слово, каждое действо. Удивительным, странным и от того еще более уникальным образом, его ночная спутница, сама не будучи живой в полном смысле этого слова, вынуждала, заставляла, склоняла его вести себя все более и более живо, непосредственно, прислушиваясь лишь к голосу сердца и души, поступать импульсивно и забывать про скучный глас рассудка.
Но он вовсе и не протестовал, скорее напротив, его измученная постоянной аскезой душа жаждала сбросить опостылевшие вериги общественного мнения и добропорядочности, обнажиться во всей своей первозданной красоте и явить совершенно иную, скрытую доселе, истинную натуру Генри – страстного, Генри – горячего, Генри – сластолюбца и Генри – грешника. Восхитительного, распутного и смелого грешника. Разумеется, с этим уточнением, что он понимал под распутством, имея весьма скромные взгляды на то, а не то, что мог бы иметь под этим тот же незабвенный де Сад, мнивший себя величайшим певцом распутства.   
Оставшись с Элоизой вновь наедине, впервые он не испытывал той неловкости, что преследовала его постоянно, досадно путаясь под ногами, мешая выражать свои мысли и желания, действовать так, как желаешь, а не как велят тебе общественные правила и мораль. А виновником сего было то же, что является виновником множества великих неприятностей и смелых поступков – алкоголь…
Даже несмотря на изрядную стойкость ко спиртному, взлелеянную образом жизни респектабельного джентльмена, на завтрак употребляющего вино, проводящего обед под бутылку вина и завершающего ужин, да и день целиком коньяком, бренди или же виски, сливовица налитая поверх немалого количества выпитого крепкого пива, румынского сладкого вина сделал свое черное дело, и подкосила Генри, одарив вместе с тем и крыльями.
- Ох, что же это было… - Выдал он спустя минуту растерянного стояния под лунным небом и потирания лба и щек, что уже к слову прекратили пылать, ибо смущение испарилось вместе с парами алкоголя. Блуждающий взгляд его карих, а ночью они казались черными, словно два провала в бездну, глаз, сверкающих маслянисто, остановился, наконец, на его спутнице и на его алеющих, влажных губам расплылась сама собою абсолютно довольная улыбка. В этот раз он уже без ложной скромности ненужного смущения, бесстыдно откровенно осмотрел ее с ног до головы, сделав особенный акцент на округлых коленках, что очаровательно выглядывали из-под полы цветастой юбки и прищелкнул языком.
- Синьорина Боргезе, за всей этой канителью я проявил себя совершенно негодным джентльменом. Абсолютно, совершенно, невообразимо негодным. Я забыл, я упустил из виду, я совершенно не отметил для вас то, насколько я очарован вашим нарядом. Вы столь очаровательно милы и столь кокетливо пасторальны, что руки мои сами тянуться к… - «К вашему афедрону и груди…» Пронеслась в его голове совершенно бесконтрольная и шаловливая мысль, вызвавшая на его лице лишь еще более широкую ухмылку. – К холсту, дабы написать картину и назвать ее «Прелестница крестьянка», или же «Деревенская томность», но, увы, я не художник и удел мой восторгаться вами устно, а ведь я даже не поэт. Надеюсь лишь, что вы простите мне мою оплошность. Готов искупить ее. – Он и сам не знал, не понимал откуда же взялись эти цветистые слова, изысканные речи и комплименты, больше подходящее заправскому бонвивану, щелкающему женщин, словно орешки, но видимо сливовец послужил хорошей смазкой для его языка, помогая облекать нестройные мысли в весьма изящные, пусть и несколько сбивчивые слова.

Отредактировано Henry Cavendish (30-06-2017 23:49:34)

+1

35

Более чем щедро снабдив англичанина хмельным, Элоиза рассчитывала тем самым придать ему непринужденности и чувства легкости, немного развязать язык и оживить скупые эмоции, зная точно, что этот сухарь сам, по доброй воле едва ли сможет хоть немного раскрепоститься в столь непривычной и пугающей для него обстановке деревенского празднества. А в результате фаэтон Генри не просто тронулся с места, но и стал стремительно и неожиданно набирать скорость, неся его сверх меры на всех парах в весьма ожидаемом направлении. Стоило признаться, что не совсем этого результата она добивалась, впрочем, не будучи великим знатоком людских душ и подчиняясь глупому ребяческому порыву она, в который раз, «перегнула палку». Теперь же, совершив очередную глупость, сетовать на собственную непредусмотрительность было бесполезно.
Элоиза выразительно проследила глазами направление взгляда англичанина, весьма, к слову, провокационное и в напускном выражении строгого недоумения изогнула одну бровь, сложив руки на высокой груди. Конечно, смущение, как таковое, да еще и перед смертным было ей уже чуждым, но маслянистый взгляд, направленный на ее голые ноги несколько беспокоил. Обычно облаченная в платья с юбками в пол, сейчас, в этом деревенском костюме, да еще и под столь изучающим взглядом итальянка ощутила себя не комфортно. Что за чертовщина? Неужто этот деревянный человечек может вогнать ее в ступор, раз проявив типично мужские наклонности? Да ни за что!
- А вы полны сюрпризов, синьор Кавендиш. Стоило вам выпить – и уже весьма многословны, почти как живой! А говорите – факты, важные задачи…
Но сейчас не стоило и излишне давить на его сумбурные чувства, преимущество в которых всегда доставалось стыдливости, порой доходящей до абсурда. Следовало вести себя аккуратно, дабы не загнать глубоко во тьму собственного панциря этого внезапно расхрабрившегося человека. Возможно, его храбрость и раскованность весьма ограничены и целомудренны. О, эта целомудренность, то, что англичане вкладывали в это слово, отдавала такой беспросветной тоской, таким занудством и ханжеством, что тошно становилось.
- Благодарю за столь цветистый комплимент, синьор Кавендишь, но все же мне, поймите меня верно, итальянке остались не понятны кое-какие детали. Видите ли, на моей родине более точно говорят о достоинствах женщины, производившей впечатление. Более детально. Так что же, синьор Кавендиш, ученый и прочее-прочее, вам особенно нравится во мне? И, будьте так добры, постарайтесь смотреть при этом в лицо, а не туда, куда то и дело устремляется ваш взор.
Нарочито подчеркнув свои речи выразительным взглядом, Элоиза выжидающе замерла, мысленно усмехаясь своей выходке. Но кто осудит ее за такой трюк, а попытка вытянуть из самого молчаливого человека во всей Румынии несколько живописных слов, проверить, в итоге, на что тот способен и его сухая строгая манера излагать мысли. Наверное, это будет схоже на научную статью с детальным описанием какого-то вида растения или горной породы. Что-то в духе : « этот камень – полезное ископаемое, черного цвета и годен для использования в таком-то там виде, как…».О, одно только предвкушение результата, тирады, которая ее ожидает, становилось смешно. Это развлечение стоит того, дабы уделить ему время, не каждый раз в этой деревне отыщешь что-либо более любопытное. Ведь одно дело болтать во сне, другое же - выказать это наяву.

Отредактировано Eloisa Borghese (01-07-2017 00:34:13)

+1

36

Элоизе настолько нравилось ставить Генри в неудобное положение своими каверзными вопросами и задачками, что к этому стоило уже привыкнуть. Но англичанин в силу жесткости устоев собственного мировоззрения и воспитания не мог, не хотел поддаваться на ее провокации. Но сейчас было совершенно иное дело, ибо атмосфера праздника, весьма фривольного и даже разнузданного, выпитое им хмельное, да и сама близость этой, бесспорно, красивой женщины кружили голову так, что вытряхивали из нее все лишнее, стесывали все наносное, едва ли обнажая истинную суть и душу Генри. И в иной ситуации, в другой момент он, конечно же, снова смутился бы и замкнулся в своем панцире, пряча свои мысли и чувства за броней холодности и сдержанности, но не сейчас.
Но прежде, чем воздать должное ее красоте и приняться сочно расписывать ее прелести и то, что же он находит в ней прекрасным, ибо даже и тени сопротивления ее просьбы не возникло на его лице, что помимо того, что покраснело, стало еще и весьма живописным, весьма наглядно отражая все его внутренние эмоции и переживания, мужчина слегка покачнулся и, взмахнув рукой, едва не упал, запнувшись о собственные ноги. Все же нельзя было сказать, что он был пьян вусмерть и не вязал лыка, но судя по его пошатывающейся, переминающейся с ноги на ногу фигуре, хмель ударил в его голову с достаточной силой. С достаточной силой, что бы раскрепостить и заодно лишить его координации, но с недостаточной, что бы сознание окончательно покинуло его. Скорее напротив, ему казалось, что восприятие его обострилось, а мысли обрели кристальную чистоту. И даже язык его не заплетался. Ну, почти не заплетался.
- Но позвольте! – Воскликнул он, весьма патетически и неожиданно эмоционально, взмахивая рукой, словно стремясь привлечь ее внимание, хотя оно и без того принадлежало лишь ему. – Как же мне… Как же я… эээ… Как же мне, черт возьми, живописать ваши обожаемые мною прелести, коли вы запрещаете мне смотреть на них? Как же я смогу рассказать вам о том, чего не вижу? – «По памяти». Мог бы ответить он сам себе в трезвом состоянии, хотя право, в трезвом состоянии ему вообще бы в голову не пришло делать столь откровенные комплименты. Ведь то, что произошло в его дивном видении, когда он был красноречив, словно средневековый миннезингер, и умело подбирал похвалы столь бесстыдные и живописные для самых интимных женских прелестей, было связанно лишь с ощущением глубочайшей внутренней свободы, чего сейчас он так и не испытал до конца. Где то там оставался и его разум, пытавшийся контролировать его деяния и неизбывная стыдливость и ханжество.
- И в любом случае, я думаю нам надо отойти с дорожки и сесть… Ну да, присесть вон на той прелестной полянке, что мы прошли недавно, она как раз закрыта деревьями со всех сторон, устлана густой травой и я уверен, там не дует. А то, что-то погода ветреная, вон, как меня качает. – Хотя, разумеется, ветра никакого не было, кроме легких приятных дуновений по-летнему теплого и ласкового ветерка.
Когда искомая полянка была достигнута, причем Элоизе все же иногда приходилось поддерживать ученого, ибо он то и дело норовил споткнуться, растянуться и расквасить себе нос, то Генри, внезапно проявляя вновь проснувшуюся в нем галантность, скинул с плеч свою жилетку и расстелил ее на траве, приглашая свою спутницу присаживаться. Разумеется, эта была не лучшая деталь гардероба для подобных затей, ибо слишком мала была ее площадь. Вот плащ, макинтош, пальто или хотя бы сюртук подошли бы для такого куда лучше, а так странной и необычной парочке пришлось умащивать на сравнительно малом куске прекрасного английского сукна, и, следовательно, оказаться в непростительной близости друг от друга, буквально соприкасаясь своими бедрами. Но это казалось не особо то и смущало Генри, ибо тот с вдохновением пьяного идиота, вновь устремил взгляд, полный неприкрытого обожания на спутницу. И куда только делась его сдержанность в вопросах проявления чувств? Разница была столь разительной, что могла бы показаться комичной.
- Итак… Прелестная синьорина, прежде всего я хотел бы отметить, что нахожу прекрасными в вас волосы. Такие длинные, роскошные, черные, словно ночь и шелковистые, как самые нежные лепестки цветов. Свитые в косы они словно две упитанные змеи, в удушающих объятиях которых я мечтал бы нежиться… Не могу не сказать про ваши тонкие музыкальные пальчики. Они так же изящны, как… как… Ну не знаю, я бы сказал виноградинки, но это подошло скорее… - И тут странная, вибрирующая дрожь охватила его голос при следующей фразе, придавая ей интимное волнение. Можно было подумать, что он собирается говорить сейчас о совершенно неприличных вещах… Что впрочем, и было правдой по отношению к понятиям о неприличном в Англии. – Пальчикам на ваших ножках… А на ручках они как камертоны. Верно, как камертоны. Уверен, они настолько чуткие, что без помощи камертона могли бы настраивать рояль. А дальше… Право, моя смелость не настолько велика, что бы расхваливать вас дальше… - И все же наступил предел даже его пьяной отваги и был он проложен ровно там, где начинались очаровательные округлые коленки Элоизы.
Но, к сожалению даже сказанного им, даже выпитого, даже предпринятого его спутницей все еще не хватало на то, что бы Генри пробудился полностью. Все это было лишь бледной тенью того, на что он был по-настоящему способен, как бы мог проявить себя, забудь он и в самом деле обо всем. Хотя вряд ли вампирша и в самом деле добивалась именного того поражающего воображения эффекта, что был достигнут ею благодаря внушенной ситуации…  А на поляну опустилась тишина, ибо англичанин высказавшись, угодив по его мнению итальянке, вновь замолк, испытывая легкую неловкость от столь не приличной близости с женщиной. Казалось, что он готов вскочит и отойти на другой край, к деревьям, лишь бы избежать столь волнующего контакта, и возможно он так бы и поступил. Отошел бы, ибо он уже и встал, правда изрядно попыхтев и не сумев обойтись без помощи рук, но, развернувшись, дабы вновь пролепетать извинения, ибо стыдливость с пьяной непоследовательностью вновь захватила его, он случайно запнулся о вытянутые ножки Элоизы и не удержав равновесия упал…
Прямо на нее. Прямо уткнувшись лицом в ее грудь, а ладонями в ее бедра.

Отредактировано Henry Cavendish (02-07-2017 20:16:38)

+1

37

Пожалуй, все же идея предложить Генри выпить еще, учитывая то, что он и сам блестяще справлялся с этой задачей до того, как решил последовать за ней, оказалась не самой лучшей, что Элоизе пришлось с сожалением признать. Теперь она с некой опаской взирала на то, как доселе воспитанный и сдержанный лорд, уподобившись сейчас высоченной сосне над ее головой или же огромной ветряной мельнице, опасно над ней раскачивался, запнувшись о собственные длинные ноги и взмахнув рукой, будто эта самая мельница крыльями. Хорошо, что в росте у них существенное преимущество было как раз за англичанином, так что, по крайней мере, ладонь его просвистела где то над макушкой итальянки, не задев и не сбив при этом с ног. Вместо того, чтобы развеселить ее, рассеять ее скуку своими тирадами, Генри довольно грубо указал на то, что, дескать, ему ничего не видно, чего обычно себе не позволил бы ни одни мало-мальски воспитанный человек, ибо звучало это все настолько похабно, что просто диву оставалось дивиться, учитывая, что вопрос этот слетел с уст не кого-то там, но самого Генри, английского лорда, человека строгих моральных устоев, ученого, наконец!
- Видимо, этот ветер, что столь сильно вас раскачивает, и занес вам в глаза песку, заодно и голову застудив!
Вместо обычной игривости, присущей ей еще недавно, в тоне Элоизы чувствовалась почти старческая ворчливость, когда она, строго нахмурив тонкие брови, поглядела на разошедшегося не на шутку англичанина, который теперь, с уверенностью первопроходца, покоряющего неведомые земли, двинулся к кустам, залихватски их раздвигая и топая в указанном направлении, дабы сесть и «спрятаться от ветра». Пожалуй, более вульгарного, двусмысленного приглашения провести время вместе ей слышать еще не доводилось: укрыться в кустах, за деревьями на траве, ибо там «не дует».  Один черт знает, какие еще приключения способен на хмельную голову найти ее смертный, если она его сейчас здесь оставит. Еще не хватало, чтобы тот, вообразив себя великим охотником на вампиров, решился отправиться на погост, откопать Джона, как одно из своих любимых ископаемых и столкнутся с кем-то, кто вовсе не нуждается сейчас в его компании. А с него станется, чувство самосохранения ему чуждо!
Воздерживаясь от каких либо комментариев, Элоиза направилась следом, изредка придерживая этого героя-бонвивана, любителя деревенской пасторали за талию, весьма впрочем аккуратно и лишний раз стараясь не прижиматься, хватит с него на сегодня.
Все же оказавшись на уединенной поляне, Генри вновь проявил себя весьма галантным кавалером, предложив в качестве покрывала свою жилетку, не слишком, правда, подходящую для этого вещь, так как сидеть приходилось на ней слишком близко. В качестве поощрения его широкого жеста, итальянка таки присела подле, деликатно подогнув под себя ноги и тщательно оправив цветастую юбку на коленях.  Избегая чрезмерно внимательного хмельного взгляда смертного, она направила свой взор к луне, что сейчас серебрила ее бледную, почти прозрачную, как тончайший фарфор, кожу, купала в своем призрачном холодном свете темный атлас ее волос, отливающих глубокой синевой, плясала своими серебряными лучами в глубоких аквамариновых глазах молодой женщины. Рядом с ней раскрасневшийся, улыбающийся англичанин казался невероятно земным, живым, полной противоположностью этой холодной, потусторонней красоте. Наверное, сложно было бы представить двух более не похожих  людей, чем эти, сидевшие сейчас на траве в полном молчании.
Молчание, впрочем, длилось не долго и вскоре было нарушено самим же Генри, таки подобравшем подходящие речи для выражения своего восхищения.  В противовес ожиданию Элоизы, желающей получить развеселое описание своих достоинств,  англичанин оказался весьма красноречив, комплименты отвешивал виртуозно и с легкостью, будто только этим и занимался всю свою жизнь. Только один раз он запнулся, явно намереваясь сказать нечто совершенно иное, чем требовали приличия, чем вызвал слабую насмешливую улыбку на губах своей спутницы и более чем понимающий взгляд.
- Волосы-змеи, пальцы-камертоны, более всего подходящие для отладки музыкальных инструментов….Право, в ваших глазах я не женщина, а просто монстр, вышедший из ночных кошмаров!
Не удержавшись, таки хохотнула итальянка, продолжая поддразнивать ученого, что ей совсем, видимо, не надоедало. Однако, она явно переоценила влияние хмельного на разум Генри, ибо тот, вновь являя чудеса непоследовательности, неожиданно смутившись, решил ретироваться, один черт знает, почему. Но проделывая это столь резво, столь поспешно, не удержался на ногах, неловко запнувшись о саму вампиршу, а после неожиданно повалился сверху, просто погребая миниатюрную женщину под собой. Все произошло настолько быстро, что и сама Элоиза опомниться не успела, как в ее грудь, довольно бестактно, уткнулось лицо англичанина, явно найдя сию поверхность весьма подходящей для этого.
- Не кажется ли вам, синьор Кавендиш, что вы слишком…торопите события?
Прозвучал строго ее глубокий мелодичный голос с легким намеком на иронию:
- Или у вас в Англии просто так принято? В любом случае – немедленно слезайте, что бы вы там себе не удумали! Слезайте живо, не вынуждайте снова вам в этом помогать.

Отредактировано Eloisa Borghese (03-07-2017 20:08:58)

+1

38

К сожалению, для самого Генри, он даже толком и не понимал, в какую же чарующую и волнующую часть женского тела он уткнулся своим носом. Не осознавал он, что же за приятные и такие нежные холмики трутся о его щеки и во что же мягкое он упирается своим ртом. Так же, как и не догадывался о том, что его ладони весьма бесстыдно покоятся на женских бедрах, сминая эту нежную плоть.
Но зато о том знала Элоиза. И как она могла не знать, коли его горячее дыхание овевало ее чувствительную кожу, коли его влажные губы, то и дело касались тонкой хлопковой ткани, смачивая ее, коли его щеки весьма волнующе потирались о прелестные холмы плоти, а жаркие ладони перебирали упругие бедра, словно нарочно, пытаясь приласкать ее, и видимо заодно присобрать ее юбку, хотя бы немного.
Длилось это ровно до того момента, ибо Генри искренне старался вновь обрести и равновесие и хоть какую то четкость мысли, пока смысл ее слов не дошел до него, заставив его глаза рывком распахнутся и кажется даже немного протрезветь, ибо ужас от содеянного мелькнул в его распахнуты карих глазах, руки разом напряглись и мужчина буквально отпрянул назад с величайшей прытью. Встать увы он и так и не сумел, а потому весьма неуклюже шлепнулся на свой зад, но и того было мало ему, ибо он резво перебирая руками и упираясь каблуками сапог в землю, тотчас же постарался увеличить расстояние меж ними, продолжая с прежним страхом в глазах смотреть на Элоизу.
- Ох, что же это я… - Бормотал мужчина себе под нос, то и дело, качая головой из стороны в сторону, словно отказываясь верить не то что бы в происходящее, но в то, что он столь сильно подмочил репутацию свою и дамы. В его разуме, весьма измученном последними событиями, постоянно находящимся под прессингом той мистики, если не сказать ужаса, что прочно вошли в его жизнь и не собирались уходить, не без его участия конечно, все смешалось в кашу. Его порочные желания начали наползать на представления о приличиях, его природный темперамент, что годами сдерживался стальной уздечкой воли, вступил в противостояние с его же совестью, а стыдливость, что была взращена в нем с тщательностью достойной иной редкой орхидеи в королевской оранжерее, схватилась насмерть с тем неодолимым притяжением, что он ощущал по отношению к итальянке.
- Простите синьорина, простите-простите-простите… Надеюсь, никто не видел сего позорного поведения и надеюсь никто не пустит слух ни о моем непристойном поведении, ни о том, что ваша репутация подверглась риску… Да что там подверглась, она разрушена. А все из-за меня. Все то моя вина, мое пьянство и моя порочная душа. Видит Бог, я борюсь с тем пороком, что гнездится в моей душе! Борюсь и борюсь… И всякий раз, когда я думаю что одолел его, что змий искушения задушен мною, он вновь поднимает голову, толкая меня на необдуманные действия… - В эти жуткие, для Генри мгновения, ему представилось, что он оказался в милом его сердцу Лондоне, на вечерней прогулке в Риджентс-парке, после посещения мужского клуба, где он ужасно напился, презрев собственные же принципы. К слову, такое случалось порою с ним, особенно в те моменты, когда душевная пустота становилась уж слишком не переносимой.
Но следом произошло удивительное, он встряхнул головой и словно бы забыл уже, а вернее и в самом деле позабыл о той истерике, что едва не охватила его, как забывают о том, что делают и говорят люди привычные к большим количествам алкоголя, но перебравшие свою норму. Его тело, его язык и даже часть разума все еще функционировали, в то же время, как отключались многие досаждавшие ему черты характера, а так же и память.
- И вовсе вы не чудовище. – С улыбкой заявил мужчина, демонстрируя то, что все же что-то оседало в том решете, что представляла собою его голова в данный момент. – Я бы сказал напротив, весьма и весьма, весьма и весьма очаровательный вы вампир. Таких очаровательных вампиров я еще не встречал. Хотя я вообще вампиров не встречал, вы первая. – И он пьяно захихикал над своей остротой. – А что, есть куда события торопить? – Тут же продолжил он, видимо вспомним и то, что, что давеча Элоиза говорила ему, когда он попал в столь пикантное положение. – Я рад! Я очень рад, что вы так думаете! – По мере того, как он говорил, он совершенно не замечал, что тон голоса его все повышался и повышался, что жестикуляция его становилась все более бурной, а лицо становилось все более красным,  глаза его сверкали пьяным блеском, а губы то и дело начинали кривиться в улыбке, что никак не могла утвердиться на его лице, то и дело, сменяясь выражением крайней сосредоточенности.
- В любом случае п-п-п-прошу п-п-п-прощения, что упал на ваши груди и невольно обслюнявил вашу рубашку. С-с-с-сейчас я это поправлю. – И выхватив из кармана батистовый носовой платок, он устремился рукой к упомянутой им части женского тела, с твердым намерением и в самом деле попытаться промокнуть то влажное пятно, что расплылось по центру нарядной крестьянской рубахи.

+1

39

И пока ученый в очередном приступе самобичевания разражался своей покаянной тирадой, не только со всевозможной неуклюжей прытью поднявшись, но и успев отползти на несколько шагов, та, которой надлежало сейчас выглядеть глубоко оскорбленной или хотя бы смущенной, уже вновь чинно восседала на своем месте, взирая на происходящее с выражением глубочайшей скуки на лице, словно смотрела весьма предсказуемую и банальную пьесу, виденную уже не единожды. В особо эмоциональные моменты этой импровизированной исповеди казалось, что еще мгновение – и женщина начнет лениво аплодировать своими тонкими призрачными ладонями, скорее из вежливости, нежели действительно впечатленная талантом исполнителя. Ее поза, вальяжная ровно до той лишь степени, чтобы не казаться вульгарной, выдавала то безразличие, что испытывает она сама в связи с этой скандальной ситуацией, впрочем, весьма приукрашенной и более надуманной самим ханжеством Генри. Добродетель, пороки, разделенный лишь на черное и белое мир в восприятии англичанина навряд ли смог бы ее удивить, она и не ожидала от него иного.
Но вот последующее за этим, то выражение глуповатого веселья, что буквально наползало на лицо ученого, его бездумная хмельная болтовня показались Элоизе уже слишком. Презрев все цивилизованные устои, Генри из сдержанного интеллектуала с молниеносной скоростью преобразился, нет, не в решительного и уверенного мужчину, кои ей были больше по нраву, но повел себя подобно деревенскому увальню, который в своей безыскусной грубой манере обращается с себе подобной простушкой, или же захмелевшему франту, что нагло ухмылялся приглянувшейся служанке. И то, и другое было Боргезе чуждым, в равной степени вызывая отвращение своей подчеркнутой фамильярностью, ведь даже пестуя и потакая своим порокам не следовало забывать о благородстве происхождения.
Рука Генри, потянувшаяся было беззаветно к своей цели, была резко перехвачена на пол пути одним абсолютно точным, молниеносным, словно бросок кобры, движением женщины, когда ее тонкие пальцы, обхватив запястье, заставили замереть ту в воздухе. Сейчас вместо легкомысленной крестьянки на него вновь смотрела Элоиза, та, которую тот успел запомнить ранее: хладнокровный убийца с ликом ангела, женщина-ребенок, жестокий и капризный, будто заводная игрушка, что доселе ее занимала, неожиданно утратила для нее былой интерес, вызвав раздражение своей назойливой, повторяющейся мелодией. Легкая смесь поистине детского разочарования и вполне осознанного предупреждения: ты зашел слишком далеко, ты расстроил меня!
- Довольно.
Голос ее, глубокий, подобный бескрайнему мифическому водоему, не сорвался на крик, ни одной гневливой ноты не прозвучало в нем, да того бы и не потребовалось. Все более, чем красноречиво читалось в пронзительном взгляде, обращенном на утратившего контроль смертного. Когда она заговорила вновь, елейность ее тона казалась опаснее шипения ядовитой гадины:
- Я рада безмерно, что вы находите перспективы дальнейшего приемлемыми…
Плавным движением она с силой притянула мужчину ближе, будто и впрямь безвольный бездушный предмет в своих хрупких ручках. Алые губы, оказавшиеся в столь манящей близости от лица Генри дрогнули, намечая блаженную улыбку сорванца, с наслаждением отрывающего крылышки пойманным в сачок бабочкам и упивающегося своей властью, нехитрой, распространяющейся лишь на своих несчастных жертв, а потому гораздо более интимной, чем все вообразимые и постыдные запретные вещи, что мог только представить в своем воображении чопорный ученый:
- Когда в горячечном исступлении, капля за каплей вы обменяете свою жизнь на острейшее быстротечное блаженство, я буду рада показать вам тьму. Солнце погаснет навек и более никогда не взойдет для вас, а Небытие поглотит безвременьем пустоты, но в те моменты, когда зубы мои пронзят вашу беззащитную плоть, вы будете счастливы, счастливы, как ни один из смертных! Возможно, вы уже хотите заглянуть за грань? Возможно, вы только этого и добиваетесь, ведя свои бестолковые разговоры и ждете?
Отпустив руку Генри, итальянка воззрилась на него холодными, совершенно бесстрастными глазами, будто олицетворяя собой то, что представляет украденная у смерти жизнь. Подобие жизни, застывшее между двумя мирами, голодное и не способное обрести покой. Невыразимо прекрасное той угнетающей, меланхоличной красотой, что так пленяла романтиков и поэтов, никогда не встречавших ее в смертной жизни, а посему – излишне идеализируя. Смерть противоречащая жизни.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-07-2017 19:53:18)

+1

40

Генри промолчал в ответ. И вовсе не потому, что ему нечего было сказать, вовсе не потому, что язык его присох к горлу от страха, который Элоиза умела внушать при желании, но от неожиданности. Неожиданности, прежде всего вызванной осознанием собственных же действий, что обрушилось на него подобно грохочущему потоку воды с силой водопада. Пожалуй, вампирша сумела совершить то, что требовалось: не вмешиваясь в его разум, не прибегая к силе и даже не прибегая излишне к своей вампирской сущности, но просто умело манипулируя всем этим вместе вкупе с врожденной надменностью, она весьма недвусмысленно указала не недопустимость его же собственного поведения.
И изменения, что произошли с ним, были даже в чем-то комичны, по причине того, с какой же скоростью преобразился этот человек, минуту назад пребывавший в состоянии сильного опьянения: его лицо, секунду назад расплывавшееся в идиотской улыбке, отнюдь не красившей его, буквально на глазах сменилось выражением глубочайшей задумчивости, прежде всего затронувшей его карие, глубокие глаза. На смену пьяному блеску, пришло осознание и понимание. Мгновенно его зрачки расширились, веки распахнулись так широко, что впору было испугаться, как бы не выпали глазные яблоки, губы его сжались в упрямую линию, а сам же он едва не отшатнулся, но не от страха, нет. От стыда, что с новой силой расцвел в нем.
Но стоило отдать должное этому англичанину хотя бы в том, что достоинство он умел сохранять в любых или почти в любых ситуациях. Можно было бы предположить, что он отпрянет, зальется краской стыда и возможно даже ретируется, как мог поступить иной юнец, обнаруживший, что зарвался. Но тем и отличается мужчина от юнца, что умеет держать удар и умеет сохранять хорошую мину, насколько плоха не была бы игра. Момент растерянности миновал и он, слегка прочистив горло, прежде чем заговорить, а так же потеребив пуговицы рубашки у горла, словно тугой воротник мешал ему, ответил своей визави, своей благодетельнице и своему самому вожделенному проклятью.
- На самом деле… На самом деле нет. – Твердо и спокойно отвечал он, но боги, чего стоило ему это спокойствие! Ему пришлось собрать всю свою волю в кулак, ему пришлось все свои силы и весь свой разум приложить на то, что бы преодолевая то штормящее состояние, что отнюдь не покинуло его целиком и полностью, говорить внятно и четко, выстраивать мысли в одну линию, а не позволять им нестись вскачь хаотично и бесконтрольно.
- Ваша компания слишком приятна мне, что бы обменивать ее на мимолетное блаженство, сколь бы велико оно ни было. – Поразительно, но он сам удивился тому, что даже сумел коротко усмехнуться в ответ на весьма леденящее душу предположение.
По счастью он не придал иного смысла ее словам. Смысла куда более жуткого, чем могла бы стать смерть. Ведь ее предложение можно было толковать и таким образом, что она сотворить из него собственное подобие. Создаст чудовище, ненасытное и хищное, веками не видящее солнце, мертвое и живое одновременно. Чудовище, с которым он столкнулся недавно в лице Джона. Ибо тогда разговор мог бы иметь совсем иной характер.
А так, мужчина вновь распрямился и начал прохаживать по поляне, потирая лицо, щеки, брови и уши, вытянутыми узкими ладоням. Потирая практически яростно и остервенело, словно собираясь содрать кожу, которая уже начала полыхать от прилива крови. Но то была всего лишь уловка, помогавшая ему собраться с мыслями и изгнать дурманящие пары выпитого хотя бы отчасти.
- Предлагаю в таком случае нам забыть о моей… О моей неловкости. В самом деле, я несколько… Несколько оплошал, по всей видимости невольно поддавшись царящему сегодня духу неприличного и бесстыдного веселья. И приношу свои извинения, покаянные и глубочайшие за то, что в вашем присутствии позволил себе столь безответственно злоупотребить алкоголем и вашим добрым расположением ко мне, впредь постараюсь этого не допускать. И если вы сочтете, что компания столь скомпрометировавшего себя человека вам более не желательна, я удалюсь с полным пониманием ваших слов и действий. Более того, я был бы даже обязан вам вызывать кэб, дабы тот доставил вас до дому, но сослагательное наклонение в данных условиях… - И он небрежно повел рукою вокруг себя, как-бы разом охватывая всю окружающую обстановку. – … смешно с моей стороны. К сожалению, я даже не могу выступить в качестве вашего сопровождающего, дабы гарантировать вашу безопасность, синьорина. – И произнеся столь выспреннюю, наполненную цветистыми оборотами, свойственными его времени, но непривычными уху маркизы, англичанин замер, глядя в ее сторону выжидательно, отдаваясь ей на суд целиком и полностью.

+1

41

«Ваша компания слишком приятна мне, чтобы обменивать ее на мимолетное блаженство, сколь бы велико оно ни было». Казалось бы, совершенно бесхитростные слова, простодушные и прямые, но какова была реакция познавшей тьму: доселе хищно прищуренные глаза в миг широко распахнулись в выражении немого удивления, словно бы Генри сказал нечто из ряда вон, их голодное пламя вспыхнуло подобно падающей звезде, растаявшей вскоре в безмолвной необъятности темных небес, сменившись выражением, отдаленно напоминающем глубокую задумчивость, уголок губ чуть дернулся, выказывая подспудное сомнение в искренности говорившего. Не произнеся в ответ ни слова, Элоиза довольно резко отвернулась в сторону, явно не желая выдавать свои истинные мысли по этому поводу, будто бы теперь нарочно избегая вопросительного взгляда смертного в демонстрации отрешенного равнодушия, и так бы и осталась на месте, если бы не…
Тот тихий шум, подобный плеску безбрежного океана, что звучал все это время, улавливаемый лишь обостренным чутьем вампира, стал нарастать, буйствовать, словно водная стихия в ярости взметнула вверх бурные волны,  превращаясь в протяжный сладостный зов, экзотическую мелодию, что манила, несла за собой, отдаваясь в каждой клеточке томительной дрожью. А ведь забывшись, Генри всего-то и сделал, что стал лихорадочно растирать лицо и руки, неосознанно разгоняя по венам драгоценный нектар, пульсацию которого все это время чувствовала итальянка, в противовес собственным желаниям притягивая внимание бессмертного создания, буквально принуждая того обратить на себя взор. Безрассудный, погруженный в свои чувства англичанин!
Хрупкая женская фигурка, что доселе равнодушно восседала на траве, поднялась одним молниеносным движением на ноги, уже знакомым ученому способом, словно бы перетекая из одной формы в другую, вместо того, чтобы резко вскочить на месте, как проделал бы любой смертный. Тягучая, замедленная плавность ощущалась в этой уверенной летящей поступи, словно у восточной танцовщицы, которая неслышно приближалась к тебе: в посадке горделивой головы ощущался вызов, в тоже время движения казались нарочито медленными, вальяжными, словно бы они оба сейчас находились не в нынешнем времени и пространстве, но в зыбких пенатах глубокого сна. Налетевший с южной стороны легкий ночной ветерок трепал пышные свободные рукава белой блузки, шевелил черные завитки волос у высокого лба, колыхал мягкие волны юбки, сейчас облепившей колени молодой женщины, пока она не встала так близко к ученому, что меж ними не осталось и шага. Доселе равнодушно отрешенные черты словно бы смягчились, когда Элоиза, по своему обыкновению чуть склонив голову на одно плечо, буквально поглощала англичанина глубоким неотрывным взглядом, словно перед ней была величайшая тайна, вызывающая благоговение, а не простой человек из плоти и крови. Алые губы, имеющие чувственный изгиб, слегка дрогнули в выражении эфемерного блаженства, о природе которого Генри мог лишь догадываться:
- Вы ничего не поняли, синьор Кавендиш…
Голос звучал проникновенно, певуче, словно протяжная песнь вдалеке, нежная и убаюкивающая:
- Только и говорите о ваших пороках, по большей части мнимых, ибо порывы себя настоящего, какими бы низменными они вам не казались – несут в себе величайшее благо, ибо нет ничего опаснее неутоленных желаний. Вы боретесь с ними, казните и осуждаете себя, вместо того, чтобы дать им волю, но чем дольше сопротивление, тем хуже вам самому от него. Я порицаю не вас настоящего, не того Змия Искушения, о котором вы намедни толковали, но сам подход. В любой ситуации, сколь бы вопиюще возмутительной она ни была, вы просто обязаны помнить, кто вы есть, ведь львы и гиены, пусть это представители одной фауны, весьма разительно отличаются. Там, где одни величественны, другие – раболепны и трусливы. Вы знаете, чем английский лорд отличается от крестьянина, невзирая на то, что они оба принадлежат к роду человеческому? Как вы думаете?

Отредактировано Eloisa Borghese (10-07-2017 23:05:44)

+1

42

- Вы вручаете мне индульгенцию? Так просто, мой итальянский инквизитор… - На выразительном мужском лице отразилось удивление, непонимание и удовольствие. Удовольствие, истоков которого не мог знать и он сам, но, по всей видимости, могла понимать Элоиза. Удовольствие, что было ответом на тот исключительный, волнующий интерес, что она испытывала к нему, демонстрируя его без стыда, открыто и явно. И на самом деле не было дела Генри до истинных его причин. Настолько он утомился постоянно думать, анализировать, делать выводы и контролировать каждый жест, каждое слово, каждое свое действие, что сейчас он просто вкушал. Вкушал, понимая уголком своего разума, что вампир, как и всегда, ведет игру с ним. Что не может быть союзов меж львицей и самцом антилопы, что не бывает так, что бы хищники внезапно меняли свои вкусовые пристрастия и начинали есть траву, и видеть в ходящей вокруг них дичи товарищей, а не сочные куски мяса…
Но разве не стоила красота Элоизы хотя бы того, что бы не шарахаться от нее, испуганно распахивая глаза, подрагивая пальцами рук, дергая щекой в припадке? Разве не стоила она того, что бы принимать ее вызовы смело и открыто, с поднятым забралом, приветствовать ее экспансивные эскапады а, не прикрываясь саваном ханжества отворачиваться, вопя что-то там о бесстыдстве и недопустимом нарушении норм приличия. По крайней мере она была обезоруживающе честна, как в своих намерениях, так и в своих проявлениях.
Господи, и какие только мысли, такие глубокие и правильные на поверхностный, беглый взгляд, не придут в пьяную голову, а ведь Генри не был трезв, он просто сумел взять себя в руки.
- Ваши уста предназначены для сладкого меда искушения, а не для крови, вы знаете это? Выши речи столь… Столь логичны, столь обезоруживающе прямы, что нет никаких сил и право, нет даже никаких доводов сопротивляться им. Но вы коварны. Мой Бог, как вы коварны, синьорина Боргезе! -Сам того не замечая, распалялся Кавендиш. - Ведь одной рукой давая, маня и ввергая во грех, другой рукой вы не отталкиваете. Нет! - Тотчас же опровергая самого себя, он резко рубанул ладонью воздух, отметая все свои прежние слова. - Другой рукой вы прячете остро заточенный, бритвенный стилет, поджидая того момента, когда намеченная вами жертва, очертя голову, отринув страх земной и небесный не броситься в ваши объятия, полные порочной сладости, и тогда вы с наслаждением садиста вонзите вашу сталь в беззащитную грудь, вспарывая трепещущую плоть, вываливая дымящиеся от крови потроха, выдирая сердце и душу. Но нет, я не порицаю вас! – Воскликнул он, охватывая свою голову руками, запуская длинные пальцы в растрепанные волосы, ероша их еще сильнее. – Разве можно порицать ту, кто стал совершенством. Вы гений, а гениями восхищаются, а не судят, их могут не понимать, но не порицать. Но вот вопрос, гений чего вы? Зла? Возможно. Добра? Вряд ли… Искушения? Несомненно. Все ваши действия направлены на то, чтобы заставлять трепетать перед вами, на то, что бы заставлять мужские инстинкты звенеть, звереть, отзываться яростно и неистово. О, синьорина! На беду я вас встретил, и впору мне было бы проклясть тот миг, когда в палаццо Боргезе я узрел ваш портрет, вселивший в меня тоску такой силы, что даже сравнение с тоской Люцифера по престолу Господа оказалось лишь бледной тенью моих истинных чувств. – Эмоции, что разбудила в нем Элоиза, те чувства, что таились в его измученном самоотречением, обузданием плоти и долгим воздержанием разуме рванули вверх, сметая все кордоны его воли. – Но... Но не могу. А вы… вы спрашиваете меня теперь, знаю ли я разницу меж крестьянином и лордом. – Горький смех сорвался с его губ, кривя их в гримасе безысходности. – Знаю, о да, кому, как мне знать это, ведь мальчиков учат быть лордом с детства. С пяти, нет, с четырех мы ведем себя так, словно маленькие взрослые и единственными друзьями становятся пони, до тех пор, пока не отправят в колледж. Но к черту, к черту все…
Совершенно неожиданно Генри снова взял себя в руки и тот крик отчаянной страсти, а это было явлением именно ее, не горечи, не страха, не обреченности, а именно чистой, незамутненной и кристально-прозрачной страсти. Страсти, что сжигает не хуже лихорадки, страсти, что обнажена, как сталь вынутого из ножен клинка, страсти, что капает тягучими, пахучими каплями меда с жала пчелы…
- К. Черту. Все. – Раздельно и спокойно повторил он, жестом невольной привычки хватая себя за ворот рубашки и оправляя ее, при том, вращая длинной, жилистой шеей, словно рубашка та была тесна ему.
- Возможно, я слишком хорошо воспитан, что бы быть гиеной, но пока труслив, что бы быть львом. – С обезоруживающей откровенностью заявил мужчина, неожиданно усмехаясь широко и насмешливо, в первую очередь над самим собою. Странным образом, но усмешка та вышла весьма веселой и озорной, в том, как паутинки морщинок разбежались от уголков его глаз, а белые зубы сверкнули в свете серебряной луны, не оставалось ни горечи, ни сожаления, а скорее дерзкий вызов можно было найти. Немое предложение, а может быть и просьбу научить его быть смелым. Смелым настолько, что бы итальянка осталась довольна в своих таинственных устремлениях и туманных желаниях.

Отредактировано Henry Cavendish (10-07-2017 22:49:44)

+1

43

И в то самое время, когда шквал самых разнообразных, противоречивых эмоций, обнаружив брешь в доселе стальной броне, глухом панцире Генри, неожиданным образом выплеснулся, выказывая себя в преисполненных страсти речах ученого, стоящая подле женщина являла собой безмятежное спокойствие, но вовсе не столь безучастное, коим являлась прежде. Нет, сейчас она жадно внимала этой неистовой буре чувств, словно находила в том странную необъяснимую отраду: бездонные колдовские глаза ловили, отражая, словно в мифическом зеркале, каждую черточку то и дело изменяющегося выражения лица англичанина, чуть распахнутые губы испивали жар прерывистого бурного дыхания смертного, крылья изящного носа трепетали, обоняя его аромат, и упиваясь им она смежила веки. Казалось, эта запальчивая, бурная искренность, которую буквально изливал сейчас Генри, доставляет ей глубочайшее удовольствие, далекое от привычного морального удовлетворения или тщеславного торжества, дикое, скорее физическое, если тому бы нашлось объяснение. Но сама природа Элоизы опровергла бы любые логические доводы и пояснения. Казалось, она и вовсе не вникает в смысл запальчиво произнесенных слов, а лишь наслаждается тембром голоса, словно кобра, что раскачивается в такт гипнотизирующей музыке заклинателя змей.
- Вам нет нужды избирать себе палача, ведь вы и сам казните себя самоотверженно и со всем рвением….
Слова, произнесенные Элоизой, сейчас пристально взирающей своим лазурным безмятежным взором на мужчину все же выказывали то, что она не оставила без внимания его откровенность:
- Все ваши горести проистекают от неусыпных тревог о грядущем, тщетных попыток осознать разумом то, что этому осознанию не подлежит, от тех стальных оков английской морали, что порабощает дух не хуже завоевателя, загнавшего в угол поверженного врага. Именно это – ваш персональный клинок, что всякий раз вспарывает вам внутренности, причиняя боль и терзая. Клинок, направляемый вашей собственной рукой, не моей, не Дьявола, не Всевышнего….
Речи Элоизы звучали протяжней соловьиной трели, нежнее прикосновения прохладного шелка к разгоряченной плоти:
- Но сейчас вы неосознанно дали себе волю, глоток свободы, немного приблизившись к истинному пониманию. Теперь вы не дрожите, не обмираете от страха, а значит сможете мне доверится. Позвольте, я покажу вам нечто…
В самые мужские губы выдохнув свои речи, итальянка медленно и осторожно отстранилась, своей легкой, неслышной поступью скользнув за спину ученого, встав там и осторожно проведя изящными прохладными ладонями по напряженным плечам мужчины, словно касалась драгоценного, невероятно хрупкого произведения искусства:
- Доверьтесь мне настолько, чтобы желание обернуться прошло, растаяло вместе со всякими страхами.
Маленькая, хрупкая прохладна ладонь женщины возлегла поначалу на высокий лоб англичанина, медленно спустившись и прикрыв тому глаза:
- Нет нужды видеть, нет нужды вздрагивать от подспудного страха, важны лишь ощущения, лишь чувства и порывы освобождающегося духа. Вдохните глубже напоенный ароматами трав прохладный воздух, позвольте ему войти глубоко в ваши легкие, ощутите, как он наполняет вас, даря жизненные силы. Так, теперь медленней. Ощущаете, как сердце в благословенном стуке приветствует это?
Тихий шепот, подобный шелесту листвы коснулся уха Генри, когда женщина склонилась к нему, а ее другая рука скользнула к его груди, убаюкивающе поглаживая твердые мышцы:
- Вы бесконечно, восхитительно живы и это величайшее из чудес! Прислушайтесь, как ночной ветерок шелестит в высокой траве, как проникновенно поют цикады, как жизнь, буйная, неистовая бурлит вокруг вас сонмом голосов вдалеке: там сейчас продолжаются гулянья, царит свобода от предрассудков, там сияние любви и радости в самом первозданном ее проявлении. Почувствуйте, вкусите все это не зрением, а сердцем: глаза врут, обманываются сами, но дух не лжет. Над вашей головой раскинулось пронзительное величие звездного неба, ночное светило омывает тело, крепкий здоровый сосуд  для поистине свободного духа, который обнимает женщина из снов. Прошлого больше нет, нет и грядущего. Есть лишь упоительная сладость момента, есть только здесь и сейчас. Время остановилось и застыло перед непостижимым великолепием свободы и жизни. Оно внимает каждому робкому удару вашего сердца, каждый порыв священен и уже отпечатан в веках, благословленный свободой духа над мятущимся смущенным разумом. Вдохните глубже, еще и еще…
Рука, что доселе скользила таинственно по широкой груди, замерла в области сердца ученого:
- А теперь скажите, что ощущаете вы в этот момент? Разве не ничтожны все досужие страхи перед глупой моралью, разве теперь есть разница, кто стоит за вашим левым плечом, жив он или мертв? И какое значение имеет то, что он может прервать вашу жизнь, если сейчас, в эту самую минуту вы ощутили всю ее полноту, вы более живы, чем когда бы то ни было, ибо поистине свободны?

Отредактировано Eloisa Borghese (11-07-2017 15:38:23)

+1

44

В своем запале Генри даже не заметил того впечатления, что слова его и жесты, а более всего эмоции, что изливались из него с напором весеннего половодья, производили на собеседницу. Менее всего он ожидал, что таким образом не прогневит ее, не вызовет очередную тонкую издевку и насмешку, но заворожит.
Не успевшие сгуститься молчание, после его бурного и страстного выступления, было нарушено ее речью. И какой речью! Если саму Элоизу до того уместно было сравнивать с изящной, но смертельной опасной змеей, одурманенной искусством факира, то сам Генри уподобился уже сурку, попавшему под взор той самой змеи. Он сам замер, застыл, словно статуя или же, как человек, наступивший на смертельную ловушку и боящийся пошевелиться.  Теперь уже он вкушал ее речи, как мог вкушать изысканное кушанье или же смаковать редкий напиток: с чувством, с толком, с расстановкой, пробуя каждый оттенок и находя в нем свои личные причины для удовольствия. Разве мог он противиться, особенно тогда, когда она была бесстыдно близка. Когда он мог чувствовать тонкий аромат ее кожи, сладость орхидей, пряность ее плоти, что благодаря ее состоянию обретала совершенно иной, сводящий с ума, заставляющий трепетать оттенок.
Он не двигался, но двигалась она. Он не шевелил даже мускулами лица, но глаза его жили своей жизнью. Поначалу настороженно они следовали за ней. Карие, почти черные очи, сверкавшие, как два агата, отражавшие свет луны, следили настороженно и немного испуганно. Генри и в самом деле не мог даже предполагать, что последует сейчас, рисуя в своем воображении многие вещи: от бесстыдного распутства, чего, разумеется, крайне опасался и крайне вожделел, до кровавой и немедленной расправы над ним. Но реальность оказалась куда удивительнее…
Усилия воли потребовалось ему прилагать, что бы не отбежать в сторону, подобно испуганному оленю, когда Элоиза, ведя свои речи уже почти касалась его губ своими. Она видела, как застыло его лицо в напряжении, как закаменела его челюсть, как заиграли его желваки на скулах, и ощущала, как ускорилось его сердцебиение. Но он стоял. Стоял покорно, мысленно видимо принимая происходящее сейчас за искупление, за кару, что повлекла его несдержанность.
Он стоял и тогда, когда она легким, невесомым шагом, словно плывя по воздуху а не ступая по траве, обошла его и внезапно прижалась к спине. Его словно током пронзило, столь сильно дернулся, столь сильно напрягся, буквально зазвенел в этом состоянии, как могла бы звенеть тетива туго натянутого лука, готовясь пустить стрелу. Когда ее ладошки возлегли на плечи, он лишь позволил себе слегка скосить глаза на тонкие, изящные пальчики, что поглаживали его окаменевшие мышцы, призывая расслабиться.
  Как просто она просила о таких сложных вещах, особенно после того, как сама неоднократно напоминала о той пропасти нравов, времени и природы, что пролегала меж ними. Расслабиться… Довериться… Что могло бы быть проще, будь Элоиза просто красивой женщиной ищущей его общества и что могло бы быть сложнее, если не забывать о том, что она хищник, питающийся кровью… Но, снявши голову по волосам не плачут, а ученый и без того зашел слишком далеко, что бы теперь идти на попятный, а потому он постарался, тем более, что просила она об этом со всей той же изысканной и невероятно пикантной томностью, что сопровождала каждое ее деяние. Она просила об этом так ненавязчиво, в то же время, суля меж строк одним лишь тоном голоса, не просто новый опыт, но что-то действительно уникальное, словно предлагая некий волшебный дар, что откажи он ей, воспротивься, впоследствии ощущал бы себя полным и непроходимым невежей.
И его глаза послушно сомкнулись, подчиняясь прохладной ладошке.
Осязание, обоняние, слух. Магия тихого и нежного, удивительно мелодичного и прекрасного голоса, что журчал, подобно горному ручейку. Напоенный ночными ароматами горный воздух. Чистый, как хрусталь, и сладкий, как грех, приправленный горьковатыми нотами хвои и смолы, сочной травы и земли. Отдаленные голоса, смех, музыка, крики веселья… Все это окружало его и всего этого он даже и не замечал, не обрати его внимание на то Элоиза. Вслушиваясь в те слова, что она говорила, Генри и вправду начинал расслабляться. Не сразу, далеко не сразу, ибо то было делом не простым. В первую очередь, к его собственному удивлению, даже не из-за близости вампира, с тем он, как ни странно свыкся, весьма быстро полностью окунувшись в то тягучее озеро неги, в которое она погружала его, но по причине собственной скованности. Даже сейчас, после того бешеного всплеска страсти, после того количества выпитого, после танцев и прогулки, он так до конца и не постиг той внутренней и чистой свободы, о которой она толковала, которой желала научить.
Он чутко вслушивался и старался. Старался, до тех самых пор, пока не осознал, и то было подобно озарению свыше, что стараться здесь не надо. Надо просто чувствовать. Чувствовать, как прохладная ладошка томительно скользит по его груди, минуя узор создаваемый выпуклостями крепких мышц и впадинами рельефа меж ними, как вторая ее ладошка, дарящая удивительный покои и в то же время обостряющая все его ощущения до предела прикрывает его глаза. Чувствовать, как волнительные округлости ее высокой груди прижимаются в его прямой спине, вызывая волны приятных мурашек на коже и понимать, что сердце начинает биться все медленнее, кровь течь по жилам все неторопливее, дыхание замедляться. Чего еще желать, о чем мечтать, когда все чего он желал - свершилось? Женщина из снов и в самом деле обнимает его, он даже обладал ею, неистово и так, как того желал и не было уже разницы в том, наяву или же в грезах, ибо ощущения были одинаковы. Прошлое прошло, будущее не наступило, есть лишь прекрасное сейчас. Сейчас, когда он оказался центром мироздания…
- Никакого. – Таков был его ответ, сорвавшийся едва слышным шелестом с его пересохших губ. – Ровным счетом никакого…
Разумеется оставались еще внутренние препоны, разумеется были еще на месте его страхи и стыд, но в мере той, которую он уже мог преодолеть. Они таяли под ее прохладными прикосновениями и журчанием голоса, как мог бы таять снег в апреле и, тая, они обращались мутной водой, что смывает с собою все лишнее, все наносное, весь мусор, обнажая под собою истинную, ничем не прикрытую, нагую суть!
- В порыве жаркого лобзанья
К твоим губам хочу припасть;
Но я смирю свои желанья,
Свою кощунственную страсть!
Ах, грудь твоя снегов белее:
Прильнуть бы к чистоте такой!
Но я смиряюсь, я не смею
Ни в чем нарушить твой покой… - Неожиданно даже для него самого, на мужские уста легли эти строки, дерзкие и смелые, скромные и чуть-чуть стыдливые, как нельзя лучше подходившие этому моменту, как понял Генри уже после того, как слова те прозвучали. Но он не смутился, не покраснел, не сгорбился, стыдясь, а напротив, стоял прямо, гордо расправив широкие плечи, за которыми маленькая итальянка полностью скрывалась, и явно наслаждался сейчас их близостью, которую смело можно было бы назвать интимной.

Отредактировано Henry Cavendish (11-07-2017 22:37:54)

+1

45

Пожалуй, только тот, кто лишен драгоценной возможности вкусить всю полноту жизни, может по-настоящему понимать ее ценность и то удовольствие, которое дарит малейшее, самое незначительное ее проявление: прикосновение прохладного ветра к разгоряченной коже, упоительную сладость и кристальную свежесть воздуха, наполняющего легкие, ту радость, незамутненную и чистую, что приносит с собой наступление праздника, восторг и волнение предвкушения чуда, отдающиеся пульсацией крови по венам, когда взор твой направлен на объект воздыхания. Казалось бы, такая малость, но утратив ее, лишь тогда ты способен понять – это все, что у тебя есть, то, что доступно тебе независимо от принадлежности к общественному положению, возрасту, то, чего не купишь ни за какие деньги, достаточно лишь одного – жить.
А сейчас Элоиза могла лишь наблюдать это со стороны, вкушая эмоции, вслушиваясь в биение сердца ученого, представляя себе в мельчайших подробностях эту роскошь, которой навсегда была лишена. Его уши в этот миг становились ее ушами, ток его крови, то замедляющийся, то напротив – ускорявшийся подобно весеннему ручью, становился ее собственным. Так блуждающий во тьме нуждается в спасительной искре факела, так слепец испытывает потребность в трости, направляющей бы его, утопающий в вовремя поданной руке помощи, изнывающий от наркотической ломки в спасительной капле опия, приносящей с собой наслаждение. Его плоть под тончайшей рубашкой была столь восхитительно теплой, что прохладные ладони сами тянулись к ней, дабы ощутить этот жар, вобрать, украсть частичку его себе. Тонкие почти прозрачные пальцы женщины чуть сминали ткань на широкой груди, выказывая то, что весьма самодовольный мужчина счел бы проявлением желания, весьма далекого, впрочем, от истины. Ибо ни один из смертных мужей не смог бы никогда не только утолить, но и постичь ее голода. Не того, банального, плотского голода, о котором в первую очередь помыслил бы каждый, но голода совершенно иного рода. Сильнее жажды, порабощающей темную суть детей ночи. Голода ощущений, живых, настоящих, для которых не требовалось бы величайшего мастерства, искусства, лишь подарить возможность прикоснутся к ним хотя бы мысленно, путем созерцания и тех чувств, что еще доступны вампиру. 
Неподвижно замерший и всецело сейчас прислушивающийся к себе, к своим ощущениям Генри и вообразить себе не мог, сколь много он давал в этот момент той, ради которой готов был совершить подвиг, что на самом деле вовсе и не требовалось. Достаточно было, прислушавшись, позволить себе расслабится и испытать что-то большее того, к чему он привык. Испытать заново, ведь каждое его новое живое проявление обретало награду: гибкое женское тело прижималось теснее, будто стремясь растворится в нем, мягкие нежные губы томительно скользили, едва касаясь, затылка, спускаясь ниже, к тугому вороту рубашки, чуткие ловкие пальчики самыми подушечками касались уже плоского живота, едва задевая пояс. Сейчас, как никогда ранее, Генри мог с уверенностью ощутить себя желанным до умопомрачения, желанным настолько, что и плоти его было бы мало той, которая сейчас дарила ему свои прикосновения.
- Вы чувствуете это, синьор Кавендиш, я знаю теперь, вы чувствуете…
В самое ушко шелестел тихий, прерывающийся от восторга, женский шепот, стоило Генри произнести то, во что сам он смог поверить сейчас. Пусть ненадолго, всего на мгновение, но он верил в свои слова. А первым робким проявлением его новообретенной свободы стали неожиданно уверенно расправленные плечи, подбородок, что, наконец, не был опущен, словно у провинившегося раба, стать, которую больше не сгибал священный ужас. Мужчина перестал быть взволнованным мальчиком, являя себя во всей полноте. Что же строки, первые пришедшие ему на ум, то Генри вполне мог ощутить кожей, как уста женщины дрогнули, намечая улыбку удовольствия, что завсегда преображала холодную отрешенность облика итальянки:
- Чудесно…Волшебно, Ген-ри…
Вот только чему были адресованы слова Элоизы: ему самому или же озвученным строкам неведомого итальянке поэта? Пожалуй, это оставалось загадкой.

+1

46

В самом деле, какая, в сущности, была разница в том, желанен ли он был сам по себе, как человек, как мужчина, как личность, как Генри, мать его, Кавендиш, лорд, ученый и прочее, прочее, прочее, или же всего лишь в качества объекта живого, объекта теплого и полного горячей крови, что для вампира слаще не только вина, но и любви? Какая разница, если само это желание, что струиться тягучими, тяжелыми, удушающими волнами от трепетного и прелестного, такого желанного тела заставляет тебя самого чувствовать кем-то большим, чем ты сам есть? Кем-то более значительным, кем-то более умным и красивым, кем-то более смелым. И в то же время самим собою. Нельзя было сказать, что мировоззрение Генри перевернулось с ног на голову от осознания того, каким же чудом может обернуться искреннее женское желание для мужчины, но и прежним он не остался. Что-то сместилось внутри него, нечто эфемерное, нечто, чему он не мог дать определения и понять сейчас, но поймет потом, в будущем, когда та вспыхнувшая в нем искорка разгорится, а зароненное семечко даст всходы…
  Но и сейчас это уже давало результаты. Результаты, что отметила Элоиза к своему удовольствию и за что поощрила своего верного рыцаря новой порцией дивных касаний. А он нежился. Он принимал ее прикосновения с гордостью и достоинством, как и полагалось, отринув прочь былую стыдливость на время, забыв в этот миг, упоительный и чудесный, о ханжестве, оковах морали и приличиях. Да, главное что он сделал, это забыл о приличиях. Проклятые приличия, что не давали проходу англичанам нигде, накладывая свои заскорузлые, невыносимые ограничения буквально на все аспекты их жизни.
Элоиза не видела, но чувствовала, как менялось выражение его лица. Как из каменной скульптуры, монументом самому себе, высеченным рукой умелой, но резкой, Генри оборачивается живыми и дышащим человеком. Удивительная шутка судьбы, ироничная превратность заключалась в том, что смертный и живой мужчина оказался Галатеей, в то время, как бессмертная и мертвая женщина взяла на себя роль Пигмалиона и с тщательностью и заботливостью искусного скульптора принялась ваять из той заготовки, той формы человеческого тела, того гомункула, живого снаружи но безжизненного внутри, настоящего, дышащего и чувствующего мужчину…
Вот его алые уста, почти черные в свете луны чуть дрогнули, поначалу не смело, словно преодолевая некое внутренние сопротивление, уголки их чуть приподнялись, намечая улыбку, но после все же та улыбка овладела лицом, накладывая свою печать. Улыбка не скабрезная, не ухмыляющаяся и даже не самодовольная, она выражала лишь удовольствие. Наслаждение. Блаженство. Разумеется, в той очаровательной сдержанной манере, что кажется, навсегда прочно въелась в кожу и кости Генри, в его плоть и кровь: чуть приподнятые уголки губ, чуть прикрытые глаза, чуть присобравшиеся морщинки у глаз и вокруг рта. Но не только в ней крылось то откровенное выражение блаженства, что англичанин впервые осмелился показать. Еще был наклон головы. Вначале он склонил ее вправо, обнажая свою шею, на которой особенно хорошо для вампира выделялись его вены, напоенные соленой влагой, затем влево он томно перекатил ее по груди и чуть запрокинул после, вкушая всем своим существом ее чувственные ласки. Ласки, от которых волоски на его затылке встали дыбом, а кожа шла мелкими мурашками.
- А что… - Прерывистым шепотом, ибо говорить вслух сейчас казалось ему кощунственным настолько насколько могла быть кощунственна уличная брань в божьем храме. – Что чувствуете вы, синьорина Боргезе? Что чувствуешь ты… Ло-зи… - Невольно он повторил то детское и ласковое сокращение ее имени, которым ее награждала ее сердечная подруга Франческа. Поддаваясь магии момента, чопорный английский лорд даже отбросил правила этикета, обращаясь к Элоизе даже не просто, как к супруге, но как к любовнице, близкой подруге или же сестре…
- Что чувствуешь ты в этот момент, прекрасный бессмертный ангел? – Наклонив голову сильнее, он потерся гладко выбритой щекой о ладошку, что покоилась на его плече. Кожа щеки была, разумеется, грубее холеных ручек итальянки: ведь они не подвергались ежедневному тщательному скоблению серебряным лезвием, их не морозил холод и не палил зной, их не овевали пустынные ветры и степные суховеи…
Продолжая развивать свой успех, восторгаясь своей вновь приобретенной смелостью, Генри даже подхватил ее ладошку с плеча после и чуть вытянув вперед коснулся губами с внутренней стороны, раз другой, а после, словно обезумев начал целовать каждый дюйм ее кожи, что выпустив, наконец-то осмелится обернуться и встретиться с Элоизой взглядом.
Карие, почти черные глаза его полнились не стыдом, но пробудившееся чувственностью, не вульгарным плотским желанием, но благоговением и восторгом, глубочайшим возвышенным наслаждением смертного, оказавшегося к своему удивлению в обществе небожительницы. Вот какова была ее магия!
Но лишь глаза были полны жизни, ибо лицо его отчасти все еще отражала ту отрешенную холодность, которая теперь вряд ли кого-то могла бы обмануть. Они стояли так близко! Так неприлично и недопустимо близко, что дыхание, срывавшееся с мужских твердых губ, шевелило женские волосы, что легкие подъемы его груди при вдохах, слегка сминали прелестные грудки, сокрытые лишь одним тонким покровом крестьянской рубашки и хлопка, что конвульсивное подрагивание мускулистого живота Генри ощущалось Элоизой, как свое собственное…
Миг единения, миг чувственности, миг полный эротизма и неявных, сокрытых желаний и все это под ослепительно белой луной, в окружении темных сосновых громад под аккомпанемент шелеста травы, трелей ночных птах и неумолкаемого гула сверчков. Катарсис. Очищение. Перерождение.
Шелк ее волос манит его. Всегда манил. Эти роскошные тугие локоны, агатовые волны, мантия, чья ценность превышает королевский горностай. Но, увы, они стянуты, свиты в тугие косы, задорно свисающие до самых ягодиц. Жестом смелым и уверенным, делая то, что имеет права делать, не спрашивая дозволения, но в то же время, всем своим видом демонстрируя благоговение, почтение, восторг, выражавшийся в том, как почтительно он протянул руку к прелестной маленькой головке, как он нежно обхватил змею девичьей косы, перекидывая ее на грудь и то, как приподняв, он погрузился носом в пучок на конце, вдыхая с наслаждением аромат сандала и орхидеи, ее аромат.
- Я все забывал сказать, синьорина Боргезе о том, как прекрасны ваши волосы. Мысль о том, что бы гладить их, зарываться в них носом, наслаждаться их шелковой лаской преследовала меня уже давно… - Доверительно шепчет мужчина, занятый тем, что начал расплетать тугую косу. Его длинные, тонкие пальцы действуют с определенной ловкостью, особенно ярко выделяясь на темном фоне шелкового водопада, сам Генри чрезвычайно сосредоточен, действуя с величайшей аккуратностью, дабы ненароком не дернуть неосторожно, не причинить неудобства итальянке…

Отредактировано Henry Cavendish (14-07-2017 22:53:19)

+1

47

И пусть сейчас, в этот упоительный момент, их ощущения разнились, ибо каждый находил в нем свой собственный источник восторга, все же в чем-то они были едины. Та странная, сумбурная близость, что устанавливалась сегодня меж познавшей тьму и живым, смертным и дышащим человеком являла себя во всей полноте через те прикосновения, которыми они обменивались, ощущения, что наполняли их суть. Они словно бы познавали друг друга, робко и осторожно, и познание это было гораздо более глубоким и интимным, чем самые страстные любовные игрища.
Сам Генри, оставаясь все же мужчиной до кончиков ногтей, воспринимал и видел все иначе, нежели Элоиза, находя свои собственные пути к удовольствию и свободе. Движимый типично мужским интересом, он явно получал наслаждение от нежных ласк, которых столь долго и осознанно был лишен, от мелодичного тембра ее голоса и тех ощущений, что она столь щедро ему дарила, не прибегая к каким либо уловкам. Он был честен перед собой и не лгал ей, выказывая свой восторг с чистосердечностью ребенка, получившего на Рождество долгожданный подарок и спешившего развернуть обертку. И в свою очередь заслуживал вознаграждения за свое мужество, доверие и откровенность, вознаграждения пусть в виде лишь ответной откровенности.
И весь во власти этого мгновения, своих заново испытанных ощущений, он обернулся, встречаясь взглядом с той, кого сегодня невольно призвал своим проводником на этом извилистом пути. Лицо Элоизы утратило привычную бесстрастность, ту отчужденную отрешенность, что завсегда он мог зреть: огромные глаза, сейчас широко распахнутые, словно у восторженного ребенка взирали на него с бесконечной нежностью, утягивая в свой колдовской омут, доселе резкие черты приобретали мягкость, в них читался ответный восторг, несомненно, вызванный именно им, Генри, неожиданным пришельцем из мира научных открытий, прогресса и современной цивилизации, от которых сейчас их отделяли  расстояния, километры чувств и первобытных ощущений. Реальность растворялась во снах и суевериях, а суеверия становились реальностью.
- Я чувствую тебя, Генри…..
Произнесла Элоиза на одном дыхании, совершенно ненужном ей, но овевающем дрогнувшие уста мужчины прохладой, которая обращалась в жар, сливаясь с его собственным, живым дыханием. Итальянка не выказала ни малейшего проявления недовольства, когда ученый обратился к ней столь интимно, как мог называть лишь тот, кто знал ее не просто достаточно близко, но любил и принимал. Лишь маленькая толика удивления отразилась в ее лазурных глазах, когда мужчина, явно не торопясь отстранятся, лишь прижался теснее, не позволяя себе развязно распустить руки, чем лишь заслуживал уважения в глазах той, кто слишком хорошо успела узнать мужское коварство, зная теперь их слабости. Она плавно подняла голову, взирая на него неотрывно снизу вверх, тогда как прохладные хрупкие пальчики ее погладили с необычайной нежностью щеку мужчины, мягко и осторожно, будто касаясь впервые. Затем, медленно отстранившись, она с таинственной улыбкой взглянула на то, как англичанин, явно вкусив свободы и обретя мужественную уверенность, преображавшую его мгновенно, потянулся к ее волосам, словно держал в руках величайшее сокровище, зарываясь в них лицом. Наслаждение, что читалось при этом в его лице, вполне искупало эту легкую бесцеремонность и своеволие. Но разве не пробудить его настоящего она все это время пыталась?
- Однажды вы уже говорили это…
Лишь с деликатной улыбкой ответила Элоиза, наблюдая за его манипуляциями с казавшимся забавным, совершенно безыскусным интересом, словно бы и ей самой было чрезвычайно любопытно, что такого особенного есть в них, что порождает такую волну удовольствия, проходящую по всему этому сильному мужскому телу.
Но к вящей неожиданности Генри, женщина вновь подняла голову и та всепоглощающая нежность, странная благодарность, что читалась в ее глазах, сменилась выражением ярчайшего ожидания. Медленно распахнув цветущие алыми маками на бледном лице губы, Элоиза потянулась ими к его твердым, решительно сжатым устам, остановившись в миллиметре от них, так и не коснувшись. Все ее хрупкое, гибкое тело, тесно прижатое сейчас к мужской груди, чуть трепетало, и англичанин теперь мог понимать природу этой дрожи:
- Я чувствую тебя, Генри, каждый твой вдох и выдох, каждое биение твоего сердца становится моим. Но мне этого мало, ты ведь знаешь. Ты знаешь, что мне сейчас необходимо, ведь так? Ты подаришь мне это?
Ожидание, жадное и лихорадочное, заставило ее губы дрогнуть, а взор, устремленный сейчас на Генри, выражал всю ту степень томительного предвкушения, что снедала бессмертное создание, желания которого требовали удовлетворения.

Отредактировано Eloisa Borghese (15-07-2017 10:36:24)

+1

48

- Однажды? Всего лишь однажды? – Восклицал Генри в ответ, натужно усмехаясь, уже приняв собственную смелость, что Элоиза вдохнула в него, уже почти смирившись с нею и являя протесты пуританской морали лишь по инерции, словно стремясь сохранить лицо, хотя бы перед самим собою. – Это было преступно с моей стороны! Я должен был повторять это многажды! Десятки, сотни раз и каждый раз не был бы лишним…
И он говорил это, он удивлялся вообще тому факту, что способен говорить столь смело и открыто, изъявляя свои мысли, преподнося их на драгоценном блюде своего внезапно проснувшегося желания. Он говорил это с лицом прекрасно грешным, с глазами порочно горящими, как два антрацита, отражавшими свет луны и в то же время устами восхитительно невинными, не стремящимся к поцелуям, боящимся осквернить эту прелестную белоснежную плоть, словно от одного лишь их касания это прекрасное видение, упоительная фата моргана могла истаять, как предрассветная дымка. Но лишь лобызаний он боялся, ибо его холеные и ласковые руки  аристократа, продолжали свою восхитительно томную игру, зарываясь в уже распущенные кудри все глубже и глубже. Его длинные пальцы погружались в эту искрящуюся массу черного шелка, словно в таинственные черные воды магического омута, исчезая из поля зрения, скрываясь. Нежные кончики их уже проникли сквозь эти мягкие препоны, достигнув кожи головы и это касание… Оно было как разряд тока, как искра, как молния, что пронеслась меж ними, что вонзилась в его тело, в его грудь, минуя руки, ударяя в самое сердце, вспыхивая в нем сотней искр, что разбегались по телу, освежая его, наполняя силой и.. Желанием, ибо после они все вместе, коварные и жалящие осы сладострастия устремились к низу его плоского живота, вспыхивая там негасимым пламенем, и вздымая мягкие, суконные брюхи прямо под строгой линией черного кожаного ремня…
Когда расстояние меж ними, расстояние половины вытянутой руки оказалось столь внезапно сокращено самой женщиной, когда их тела разделенные преступно тонкими покровами одежды соприкоснулись, когда бедра уперлись в его возмутительно твердую плоть, узкие ладони англичанина внезапно оказались на ее затылке, все еще погруженные в шелк волос, все еще ласкавшие красивую и маленькую головку итальянки. Но сам он едва не отпрянул назад в своем священном испуге… Элоиза видела, но больше чувствовало, как напряглось его тело, как отвердели резки мышцы его живота, как раздулась грудь от резкого вздоха, как закаменело лицо, а глаза, что были подобны двум щелками огромного кошачьего хищника внезапно распахнулись широко, уподобляясь удивленным глазам ребенка… Но нет, он не отпрянул, он не подался назад, поборол свой страх, и выгнал из себя вместе с сильным выдохом, согрев им ледяные вампирские губы, что были столь возмутительно близки, что он мог коснуться из языком…
В ее признании он нашел и восхищение, что пьянило и восторг, что возносил и жадность, жажду, что распаляла. В ее признании он слышал те нотки желания, что не слышал никогда, что в его сдержанном мире считались бы признаком не просто свободы, но такого порочного распутства, что мгновенно заклеймили бы, как душевную болезнь… Но это не пугало. Больше нет. На безумные мгновения Генри сам пожелал стать безумцем, сдаваясь. Ибо та тайная порочность мыслей, та сдерживаемая им похоть была его бичом всю его жизнь. Всю свою жизнь он провел в опасениях, что когда-нибудь его порок вскроется, что его обличат в нем и общество отвернется, семья отречется и дай бог, если его просто отправят доживать свои года, куда в отдаленное имение, а не посадят прямиком в Бедлам. Но Элоиза, его суккуб и ангел, проклятие и благословение безошибочно чувствовала в нем все его самые низменные черты, вскрывая те нарывы его души острейшим скальпелем свой честной страсти…
Но как это было упоительно…
Он даже почти не испугался ее желания. Находясь в состоянии столь исступленном, разогретом ею, собой, своими мыслями и желаниям он уже почти готов был сам предложит ей себя, почти готов был разорвать свою грудь ногтями, пуская обильные струйки крови по ней, а после наслаждаться и наблюдать за тем, как ее шершавый маленький язычок деликатно,  а может быть жадно, слизывает струящуюся по бледной коже, по мышцам и волоскам алую влагу… Он был готов терпеть ту боль, твердо зная, что она обернется удовольствием.
И он испугался не ее, а себя. Именно испуг самого себя, свой вспышки, что не иначе, как отразилась в его глазах, принудил его не распахнуть на себе рубашку прямо сейчас, разрывая пуговицы и саму ткань, позабыв о стыде и неприемлемости этого действия, а перевести взгляд антрацитовых глаз на вторую, нерасплетенную косу девицы.
- Я… я… Подарю тебе это, Лози. – Слова скреблись словно сухой песок в его горле, с таким трудом он выталкивал их из себя и звучали подобно вороньему карканью. – Ты получишь то, чего жаждешь, но прежде позволь я расплету твои косы… Ундина…
И обойдя ее, продолжая при том стоять столь близко, что их одежды касались друг друга, шелестя слишком громко, по мнению Генри, встав за ее узкой спиной, он, поддавшись внезапному порыву склонил голову, погружаясь лицом в ту искрящуюся шелковую массу, что столь тщательно расплетал. Дыханием он горячил ее кожу, он ласкал ее затылок и щекотал шею, пальцами он поглаживал виски и нежные женские щечки, находя приятный контраст меж ее пикантной прохладой и своим собственным жаром плоти, что горела, как на углях ада.
Но то был миг мимолетной слабости ибо вскоре он, используя свои пальцы как гребень, начал распускать вторую тугую косу, мысленно сравнивая ее с толстой, но красивой змей и тотчас же находя нечто общее с черными путами, что оплетали его душу или же с щупальцами, что охватив его тело утягивали на дно… Генри обращался с нею нежнее, чем могла бы обращаться умелая горничная, каждое его касание было легче пера и нежнее поцелуя матери, каждый его жест наполнен был благоговением перед богиней. Дикое волнение охватило его в процессе, что он превратил в священнодействие, в служение. Грудь была словно пустой барабан в котором с силой скакало сердце, гулко, оглушительно гулко стуча по клетке ребер частой дробью, а в голове плыл сладкий, эйфорический дурман, как после опиумной настойки, а состояние плотского возбуждения, болезненное натяжение в брюках уже стало столь привычным, что даже стыдливый и чопорный мужчина перестал обращать внимания на него, полностью поглотившись свои деянием. Как можно выразить, объяснить ощущения того, кто, сознательно отказывая себе во всем плотском, внезапно оказался столь богато облагодетельствован?  Как можно передать те эмоции, что затопили его, когда он получил возможность столь открыто и не стыдясь ласкать женские волосы, такие красивые, такие роскошные… Сейчас они казались ему желаннее всего на свете: желаннее грудей, ягодиц, бедер, лона… Они были словно квинтэссенция, средоточие всей женской сущности, они были непостоянны, они были шелковисты, они могли принимать любые формы под его пальцами, рисуя в его воображении то линию бедра, то прелестную ложбинку меж ягодиц, то дерзко острый сосок… Он разглаживал их и разглаживал, вдыхая аромат, и в какой-то момент он замер. Густые волны волос были раздвинуты, обнажая белую тонкую шейку, что было самым эротичным, что доводилось ему видеть. Даже эротичнее тех неприличных французских фотокартин, что имелись у него…
Но замер он не потому. Две крохотных розовых родинки, одна над другой показались ему знакомыми… Он уже целовал их, опьянённый страстью, когда неистово и бесстыдно ласкал обнаженную женщину, покрывая греховными поцелуями ее узкую спинку. И сейчас он, как загипнотизированный, медленно склонялся к шее, немигающим взором смотря на них. Такие знакомые, такие близкие… Забывшись где он и кто он, потеряв на миг ощущение реальности, вообразив, что то видение вновь течет перед его взором, он прижался к нежной шейке, запечатлев на ней влажный поцелуй безумно горячих губ…
Но нет, он не просил прощения за него, хотя задышал часто-часто, что говорило о его смущении за собственную дерзость. Он знал, как искупить свою смелость. Он знал, что потребно ей более всего и чего она жаждет.
- Испей… Испей из меня, Лози… Я готов быть твоим сосудом… - Зашептал он, в то время, как с лихорадочной поспешностью расстегивал драгоценную запонку на запястье, убирал ее в карман и закатывал рукав рубашки. Сейчас ему даже хотелось того. Хотелось ощутить ее леденящую ласку, острые уколы боли, а после холодное блаженство, что растекалось по членам…
Почему он предложил ей руку? Уж не потому, что в некоем извращенном своем сладострастии, в искаженном понимании удовольствия желал лицезреть ту порочную пародию на любовь? Несомненно…
Его рука, бледная как мрамор и как мрамор украшенная синими жилками возникла перед ее личиком и пьянящий, густой, пряный аромат живой крови ударил в тонкие девичьи ноздри, ибо сам Генри, своей рукою, успел расцарапать себе кожу на запястье острым концом запонки, словно торопясь, словно боясь не успеть, не желая ждать…

Отредактировано Henry Cavendish (16-07-2017 15:37:58)

+1

49

Когда с твоих губ то и дело сочится медоточивый нектар сладкой лжи, призванной усыплять бдительность расслабленных жертв, искренние слова, неожиданно произнесенные, словно бы застывают на них, как нечто совершенно чуждое, давно вышедшее из привычного круга вещей. Но сегодняшняя ночь, посвященная всецело сумбурным порывам и мятущимся желаниям, оказалась удивительно располагающей к этой откровенности. Совершено особенная ночь, обнаружившая нежданную близость между теми, кому жестокий рок, сама Судьба предписала навеки этой близости лишиться, ибо бессмертным созданиям дана своя отрада, а смертным заблудшим душам, отвергающим свою суть, предписан путь одиночества и отчаяния. 
Возможно, именно осознание поразительной уникальности происходящего послужило тому, что вместо того, чтобы дурманить разум взволнованного смертного спасительной ложью, прозвучавшей бы гораздо более заманчиво безыскусной правды, Элоиза избрала второе, а вместо того, чтобы осадить неожиданную вольность, ибо терпеть не могла чужих рук, завсегда избегая столь тесного тактильного контакта, прибегая к нему лишь в крайней необходимости, скрепя сердце, обнаружила сие действо приятным. Возможно, было нечто чарующее в этом деликатном осторожном подходе, а может и в самом лорде Кавендише, она не желала размышлять о том долго. Да и какие могут быть размышления, когда ритмичная музыка его сердца, замедляющаяся, ускоряющаяся вновь, заставляла одновременно сладко млеть, внимая току крови, но меж тем и пробуждать ту истинную хищность натуры, что сегодня уже была убаюкана зазевавшимся крестьянином, но поднимала голову вновь, пробуждая новый аппетит: вместо жадного и скорого насыщения пробуждалось желание ощутить драгоценную алую жидкость на своем языке, медленно вбирая, смакуя, будто дивную сладость засахаренного фрукта.   
И впервые изъявляя свое желание столь открыто и просто, Элоиза трепетала от предвкушения, смежив веки и позволив себе насладится упоительной легкостью осторожных касаний ловких пальцев к своим волосам, восхитительным жаром живого и дышащего тела, изнемогающего от жажды иного рода, чем ее собственная, но по силе своей равной. Вот, в ответ на ее откровенную просьбу могучее сердце пропустило удар, дыхание на миг стало судорожным, сам мужчина едва заметно вздрогнул, не желая, впрочем, нарушать восхитительную магию момента. Очарованный нынешней ночью не меньше ее самой, Генри втайне желал и боялся того, что его порывистая, невероятно страстная натура уже давно принимала и приветствовала горячо в каждом вдохе и выдохе, каждым сильным ударом сердца: пронзительную боль, обращающуюся острейшим блаженством всепоглощающего, глубинного обладания на самом краю разверзнутой бездны.
И если лорд Каведиш трепетал, повергнутый в омут смятения и вожделения, то стоящая недвижимо женщина напротив казалась уверенной и расслабленной, не выказывая ни малейшей нервозности, когда тот обошел ее, встав за спиной. Идеальную осанку нисколько не портила даже чуть откинутая назад голова, в серебристом лунном сиянии беззащитная линия ее плавного подбородка казалась мастерски выполненным мазком живописца, как и тонкая шея, хрупкие ключицы под прозрачной, подобной тончайшему фарфору кожей. То, что Генри, потакая собственной воле, предпочел сначала закончить с ее волосами, не вызвало ни капли негодования в дышащих негой чистейшего блаженства чертах, лишь зрачки под медленно распахнувшимися призрачными веками, в тени густых ресниц, постепенно сужались, изгоняя со взора нарочитое хладнокровие, уподобившись вскоре кошачьим. Глазам опаснейшего хищника, позволяющего прихоти ради себя погладить по лоснящейся, иссиня-черной холке, прекрасного в своем диковатом великолепии.
Неожиданное прикосновение горячих мужских губ к прохладной плоти вызвало нечто, похожее на судорожный вздох, когда женщина медленно втянула ртом воздух. Промедление становилось невыносимым, но так обостряло предстоящее удовольствие, что она готова была претерпеть эту сладкую пытку еще и еще, ибо ожидание восторгов гораздо слаще награды.
Взмах дрожащей руки, преисполненный горячечного нетерпения, хрипловатый голос, когда, наконец, сам Генри, не в силах более ждать, устремился навстречу болезненному восторгу, поднося ей обнаженное запястье, ознаменовал начало долгожданного действа, вызывая на губах улыбку удовлетворения. Маленькая, незначительная царапинка, оставленная запонкой, вынуждает Элоизу теперь жадно вдохнуть терпкий, стальной аромат, повергая в благоговейный трепет, с которым она, в свою очередь, теперь медленно возлагает пальцы, обхватив ими горячую плоть. Она отводит запястье чуть в сторону, любуясь таинственным узором, хитросплетением вен, носителей упоительного, совершенно особенного сорта вина, в призрачном холодном лунном свете, словно оценивает величайшее произведение искусства, позволяя себе вначале усладить взор, лишь потом – инстинкты.
- Я желаю не пить тебя, Генри, с жадностью опустошив сей великолепный сосуд. Нет.
Крылья тонкого носа трепещут, когда почти в священном восторге женщина медленно склоняется к столь щедро предложенному пиршеству, вдыхая жаркий аромат кожи. Рубиново-алые уста неспешно, словно на выдохе, распахнуты, веки вновь смежены. Она творит величайшее таинство, спешка излишня:
- Я желаю попробовать на вкус твою страсть, вкусить ее медленно, капля за каплей, знаменуя торжество моего каприза и твоего сладострастия. Тебе дано узреть воочию то, как мы станем едины, ибо твоя жизнь сегодня станет частью меня. Я возьму ее долю, присвоив себе, прославляя ее единственно возможным и достойным способом.
Припадая нежнейшим лобзанием к теплой податливой плоти, Элоиза на миг застывает, прежде чем губы ее, со сладострастной медлительностью продолжают скользить ниже, достигая цели, позволяя ощутить их мягкость, превращая жестокость в упоительную ласку. Алый рот приоткрыт вновь, явив тонкие острые зубки, но она все медлит, будто бы само сие действо уже – глубочайший экстаз. Два быстрых укола, когда их безупречный белый жемчуг вонзается в плоть, осторожных, но точных, ибо кровь, ярко красная влага, уже проступила, а чувственные губы сомкнулись вокруг, жадно всасывая ее, будто стекающий с сот жидкий мед. Та картина, что впервые открылась Генри, завораживает и пригвождает к месту, без излишних воздействий на разум. Одним лишь действом.
С хищной медленной грацией Элоиза неожиданно поднимает голову от разверзнутых вен, демонстрируя Генри свое удовольствие без тени смущения. Она дрожит и трепещет, находясь на пике своего наслаждения, доселе невинную белизну ее подбородка марают вязкие капли, стекающие с чувственных пухлых губ. Будто кошка, припавшая к крынке молока, она с тягучей медлительностью собирает ловким язычком с них драгоценные алые капли, томно смежив веки. Припадает снова, но к не истекающим кровью ранкам, к самой коже, невероятно ловко проводя шероховатым маленьким язычком раз, другой, ловя драгоценные ручейки, бесстыдно слизывая их. Сладострастие действа, отвратительного в своей неприкрытой откровенности, одновременно глубоко возвышенного, ибо ритмичные движения темноволосой головы женщины буквально пронизаны эстетическим восторгом, способно поразить и ввергнуть в смущение и более искушенного человека, нежели Генри.  Движения губ, языка становятся с каждым разом все более жадными, пока, наконец, Элоиза, сама, издав тихий стон глубочайшего удовлетворения, не поднимает голову снова, распахнув глаза резко, будто только что пробудилась ото сна. Грешный ангел, чей невинный лик теперь измазан алой кровью, ликует.

Отредактировано Eloisa Borghese (16-07-2017 22:23:08)

+1

50

Но на взгляд мужчины волшебство этой ночи было не в противостоянии року и судьбе, но, напротив, в потворствование ей. Ведь как иначе можно рассудить, учитывая все те обстоятельства, что некогда разделяли их. Разве мог он полгода назад узрев даму с портрета, влюбившись в ее образ предвидеть, что их пути пересекутся в столь странных, фантасмагорических обстоятельствах? И то был не рок, а провидение…
Именно провидение привело его сюда, на эту поляну, залитую мертвенным светом луны, в эту ночь вакхического веселья, что окружало их. И если до того они были островком спокойствия в том веселье, то теперь же… Теперь они стали частью его. Да, необычной, да странной и даже несколько извращенной в своей пикантной нестандартности, но частью…
Ибо от того, что происходило дальше... Генри никогда и ни за что, ни под какими пытками бы не признался о том. Он даже не запишет это в свой дневник, одновременно стыдясь и вожделея, ибо это было хорошо, это было великолепно, это было так интимно и рождало такие ассоциации, что впору было залиться краской стыда настолько густой, что лицо должно было бы почернеть, а волосы вспыхнуть алым пламенем. Но как он мог отбирать кровь на свой никчемный стыд, когда ею наслаждалась ОНА. Его Богиня, его ангел и суккуб в одном лице. Его искуситель и его непорочная дева.
Что могло быть более порочным и более возвышенным, чем ее слова. Те слова успокоения, что были обращены к нему. Произнесенные девой желающей столь страстно, что с трудом могла сдерживать свои порывы. И, к мужскому удивлению и ликованию, смутному, неясному, неуместному ликованию он обнаружил, что жажда та ни чем не отличается от жажды плотского толка. Она предвкушала свое кровавое пиршество столь же томно и жадно, столь же сладострастно, с точно такой же мимикой, как и та, живая Элоиза, его любовница, чьим чичисбеем он оказался, дивная дева из его греховных снов и видений…
А слова… О, те слова возносили его выше облаков, но только лишь для того, что бы заставить его вспыхнуть там, наверху, одномоментно обращая его в пылающий ком желания и страсти, что ищет выхода и никак не находит…
И все то отразилось на мужском лице. Все эти муки сомнений, что терзали его, они заставляли его сжимать губы, закатывать глаза, морщиться, как от зубной боли… И дышать, глубоко и часто, замирать то и дело в неприличном предвкушении, и почти молить – безмолвно и преданно поедая ее взглядом антрацитовых глаз. Молить не зная о чем, не ведая… Но если быть честным, то о тех плотских восторгах, что она являла ему в фантазиях. О да, о том он молил, сам не зная, именно жажда нового познания, познания в смысле Библейском исходила от него, прокатываясь мощными волнами, импульсами его крови и выплесками эмоций.
Хотя все, что он мог делать в ответ, все на что осмеливался, это лишь бормотать бессвязно, ненавидя и презирая себя за трусость: - Страсть? Нет - нет… Вам должно быть показалось. Это просто… Просто мне жарко. Душная ночь, вы не находите?
Но потом слова замерли на его языке. Глупые, ненужные слова растворились в его разуме, как растворилось и все остальное: страхи, мораль, принципы, понятия о приличном и нет, стоило ее прохладным губам коснуться чувствительной кожи его запястья. Его рот с трепетом, подрагивая, распахнулся сам собой, глаза его расширились неимоверно и едва не закатились под лоб, а из груди его вырвался едва слышный всхлип. Он и сам весь вздрогнул, напрягся на миг всем телом, что бы затем тут же расслабиться, едва ли не падая на внезапно отказавших ногах и что бы сохранить равновесие и в самом деле не упасть, он неожиданно обхватил девичью талию, ища в ней точку опоры в первую очередь. О, она отлично ощутила ту степень восторга, ту степень вожделения, что ощущал ее английский ученый, своими ягодицами, в которые бесстыдно упирался его неимоверно возбужденный мужской орган, который казалось вот-вот прорвет несчастные брюки, или же под давлением которого лопнет тугой кожаный ремень…
Но сам Генри даже не замечал того, иначе он бы отпрыгнул, скорее всего, испугавшись того, что его могут неверно понять. Не заметил потому, что его внимание, все его ощущения были сосредоточены на своей руке и на том, как его темная возлюбленная смакует его кровь. Он никогда и нигде не видел того, что бы хоть кто-то наслаждался чем-то настолько естественно. Настолько ярко, настолько бесстыдно, настолько вкусно, настолько демонстрируя свое наслаждение. Во рту его внезапно пересохло, в голове сделалось оглушающе пусто, его крови просто не хватало на то, что бы омывать его разум, ибо часть ее была сосредоточена в паху, а часть в руке, вырываясь из тех двух деликатных ранок, что были ему нанесены острыми зубами…
Миг боли, режущей, ожидаемой и внезапной забылся слишком быстро, в то время, как удовольствие было чересчур велико. Как, как, как можно было пить его так бесстыдно? Или же порочен он сам по своей сути? Отчего эти движения головой рождают в нем совершенно иные ассоциации? Откуда эта греховная фантазия  о том, как она могла бы двигать своей прелестной черноволосой головкой меж его бедер? От охватившего его стыда, смущения, ненависти к самому себе за такие мысли, Генри готов был вцепиться в свою вторую руку и перегрызть своими зубами вены на ней, но… не было сил. И не было желания двигаться, шевелиться. Хотелось лишь стоять и вкушать, наслаждаться, впитывать и внимать, не замечая того, как ты покрываешься потом вожделения. Не замечая, как маленькие капельки, сверкающие как алмазы в свете луны, ползут по твоим вискам, по щекам, падают с кончика носа. Не замечая, как твое сильное тело начинает буквально источать пряный мускусный и упоительно живой, обволакивающий аромат желания…
Каждое движение ее языка, такого бесстыдного, рождает в нем стон, каждое лобызание рождает в нем дрожь, каждый ее взгляд, брошенный на него находит муку. Муку не от боли, не от страданий, что она причиняет, но от стыда за самого себя, от того, что он находит это действо прекрасным, что он жаждет продолжения, что от мыслей о нем его сердце замирает, а пальцы на ногах холодеют, томительно и сладко поджимаясь…
Но она эгоистична, она жестока в своем наслаждении, ибо ему оставляет лишь терзания, лишь муки совести и плоти, что ищет освобождения, но не находит, ибо тяжесть в паху становится неподъемной… Снова дикие ассоциации возникают в мужской голове. Уж слишком ее движения, быстрые и жадные, слишком ее прикосновения, влажные и тягуче напоминают процесс… Соития… Она ускоряется, действуя интенсивнее и… Тихий стон, словно достижение кульминации.
Он не видит ее лица, не видит его выражения, но уверен, что блаженная и томная нега, нежнейшая улыбка украшают его. Как тогда, когда во сне действовал языком он сам…

Отредактировано Henry Cavendish (17-07-2017 00:06:56)

+1

51

Ей не было дела до дрожи, что, будучи в первую очередь порождением английского ханжества, все еще давала о себе знать, сотрясая все тело пылающего страстями ученого. Ей были безразличны его робкие слова, неуклюжие попытки опровергнуть очевидное, то, о чем более чем красноречиво  вопило его заходившееся в бешеном ритме сердце. Ее не трогали совершенно те жалобные звуки, всхлипы, что то и дело срывались с губ Генри, принимающего и меж тем пытающегося отвергнуть свою собственную, свободную от предрассудков суть. Все было напускным и фальшивым, помимо сегодняшней ночи, толкающей на безумства, открытых и истинных желаний. Ее случайного неодолимого каприза. Его добровольного и отчаянного согласия тому, дабы каприз сей был удовлетворен. Все остальное может и подождать.
И теперь, не спеша, наслаждаясь вкусом безукоризненного, с примесью хмельного и чистейшего желания, нектара Элоиза блаженствовала. Медленно, по капле она вкушала горячую кровь Генри, столь щедро предложенную им самим, позволяя ученому, в свою очередь, насладится зрелищем ее трапезы, в чем обычно не видела нужды. Но сегодня, потворствуя своим эгоистичным, жестоким капризам ей хотелось не просто утоления жажды, но игры, маленькой забавы со своей столь неожиданно обретенной живой игрушкой. Ведь разве не того подспудно желают мужчины: обострения чувств и желаний, которые распаляет воображение, зрелищ и поддразниваний? А Генри отлично подходил на эту роль, изведенный своими жизненными принципами, никчемной моралью, потерянный, он вполне достоин того, чтобы понять и обрести малую толику той внутренней свободы, которой был лишен, разумеется, если сможет и далее доставлять ей удовольствие и интриговать. Пока это у него выходило отлично. Просто превосходно выходило.
И опьяненная своим восторгом, Элоиза нехотя прервалась, оторвавшись от вожделенного источника, с почти священным трепетом отпуская, опуская мужское запястье вдоль тела, медленно разворачиваясь лицом к смущенному англичанину. Что скажет он теперь, какие слова изберет и найдет ли их, подходящие, узрев воочию, что чудовище из ночных кошмаров способно с ним сотворить? Или же с ужасом ринется в сторону, проклиная и свои слабости, и ту, кто открыла ему столь губительный для его морали путь?
Тончайшие лунные нити скользили, запутывались в свободно ниспадающих на плечи, роскошных волосах, отливающих всеми оттенками черного и индиго, обрамляющих тонкое бледное лицо, чью чистейшую невинность черт теперь несколько исказили бурые потеки крови, что все еще стекали меж чуть распахнутых алых, словно гранатовые зерна, губ.  Блаженная улыбка удовольствия все еще застыла на них, когда взгляд выразительных глаз остановился на лице Генри, а хрупкая, будто прозрачная рука ласково возлегла на щеку мужчины, успокаивающе и нежно даря свои прохладные прикосновения:
- Неужели и теперь суеверные дремучие страхи все еще тебя одолевают, Генри? Возможно, ты хочешь уйти, покинуть меня сейчас? Тебе не нравится то, что ты зрел только что?
Уголки губ слабо дрогнули, словно выражая смятение, тогда как во взоре женщины читалось нечто гораздо большее, чем уверенность в том, что англичанин останется на месте, словно она знала его гораздо лучше, чем мог помыслить и он сам:
- Видишь, все совсем не страшно, правда? Скажи, ведь не страшно?
Словно расшалившийся ребенок, упивающейся своей маленькой эгоистичной выходкой и зная, что окажется совершенно безнаказанным, Элоиза поддалась вперед, встав на цыпочки. Совершенно неприлично, бесстыдно близко, позволяя пышущему первобытным жаром телу вновь ощутить ее гибкую хрупкость. Тонкий, музыкальный пальчик ее медленно, почти невесомо очертил твердые линии мужских губ, когда она кокетливо улыбнулась ученому:
- А теперь я хочу, чтобы ты меня целовал Генри, ознаменовав этим наше полное взаимопонимание. Но…не так, как ты пробовал сделать ранее. Теперь…медленно…чувствуя. Как я тебя только что.
Потянувшись к мужчине, Элоиза томно смежила веки, коснувшись робко, словно изучая все еще измазанными кровью устами верхней губы Генри, словно тянущаяся к благоухающему цветку колибри, экзотическая пташка.
- Так…не спеша…
Выдохнула она в самые губы англичанина, пока ее собственные блуждали, легко лаская дивную мягкость его рта, оставляя на них пряный металлический вкус, тонущий в упоительном аромате сандала и орхидей, что источала ее собственная холодная плоть.

Отредактировано Eloisa Borghese (20-07-2017 12:43:20)

+1

52

Но что еще могла желать от него его маленькая дьяволица? Что она могла требовать, какую виру захотеть за свою пощаду, за свою нежность, столь болезненную и столь жестокую? Какие еще желания навязать? Ведь он уже покорно предложил ей самое ценное, что есть у человека, фактически отдаваясь в ее руки целиком, покорно и трепетно склоняя голову перед ее желаниями, он вверял ей свою жизнь. Но нет, коварной искусительнице было мало и того, она желала его совесть, его мораль, его разум, его душу…
Но не сейчас Генри, не сейчас. Не сейчас он осознал ее желания, ибо как можно размышлять, анализировать и думать, когда с тобою творить волшебство столь же страшное, столь же кровавое, сколь и очаровательное. Именно очаровательное и было нужным, наиболее подходящим словом, ибо кем был Генри, как не очарованным путником на этом пути познания окружающей его действительности и познания ее, путем познания себя, своей души, своих тайн спрятанных глубоко от собственного рассудка и своих страстей, спрятанных еще глубже. Она словно жестокий и рассудительный золотоискатель, не останавливающийся ни перед чем, вскрывала его душу, умело и ловко, точно зная заранее, где и что искать, выуживала из нее золотые самородки его страстей. Хотя, по мнению самого мужчины, иначе, чем шлаком их назвать было нельзя.
Хотя отступать, бежать в страхе и стыдливом ужасе было поздно. Неотвратимо, безвозвратно поздно, ибо, как говориться, коготок увяз – всей птичке пропасть, а Генри увяз куда больше, нежели коготком. И обреченность этого понимания нашла свое отражение в правильных чертах его лица, когда он покорно кивал головой, отвечая на шаловливые, лукавые и весьма жестокие вопросы капризного ребенка, которым Элоиза обернулась в одночасье.
Когда он узрел ее, узрел то, как его собственная кровь марает ее уста, каким светом блаженства светятся ее очи, какая безмятежная улыбка блуждает на ее губах, он думал, что испугается. Право, он желал испугаться, мечтал испугаться, понимая, что это было бы верной реакцией… Но нет. Он был очарован. Он находил ее прекрасной даже сейчас. Даже сейчас она казалась ему непорочным и чистым ангелом, сошедшим с небес…
- Нравится… - Тускло звучал его голос. – Совсем не страшно, вы были правы, синьорина Боргезе. – Но вместе и с тем, пусть он казался сломленным, пусть он казался поверженным на том поле битвы, что велась исключительно по правилам итальянки, но лихорадочный блеск его глаз, расширенные зрачки, чуть распахнутые уста, а так же тяжесть в его паху, более чем откровенно заявляли во всеуслышание, что это поляна было единственное место, где он желал бы находиться, эта ночь была единственным временем, в котором он мечтал бы быть, а происходящее с ним было единственно верным и правильным путем развития событий.
Когда она погладила его по щеке, когда ее пальцы коснулись его собственных губ, лаская их трепетно и нежно, когда ее тело оказалось вновь неприлично прижато к нему, даря упоительную ласку своими женственными изгибами, Генри уже не спешил отдаляться, пугливо отпрыгивая. Нет, он замер, как истукан, опасаясь шелохнуться, и лишь дышал часто-часто, ощущая, как бешеное сердце заходиться галопом в клетке из ребер, слишком маленькой для этой бешеной скачки. Как мощь его ударов проникает через кожу, наверняка передаваясь щекочущими вибрациями Элоизе. Что же до ее следующего каприза ли, желания ли, или же сладостной пытки, то… Господи, да он желал о том, он мечтал о том, он готов был продать свою душу кому угодно ради одного этого момента с тех самых пор, как полюбил ее образ на старинном портере. Но…
- Но я ведь даже не знаком с вашими родителями… - В диком смущении, краснея, бледнея, едва ли не зеленея, лопотал он бессвязно, даже не вдумываясь в смысл своих слов.
Но по привычке, дурной привычке всегда сохранять лицо и соблюдать приличия он лгал. Лгал даже сейчас, прекрасно осознавая всю глупость и тщету этого, но будучи не в силах остановиться, словно делая это то ли для себя, то ли для какой-то незримой публики, которая каким-то чудом могла наблюдать за этим и что бы оправдаться перед ними. Лгал потому что желал всего, что она дает и стыдился того, отрицая все происходящее в первую очередь перед собою, не желая все еще смиряться и принимать самого себя.
Но все это бессмысленно, ибо Элоиза всякий раз вносила свои поправки в желания мужчины, всякий раз навязывала свою волю, без особого труда ломая его вялое и стыдливое сопротивление, основанное в первую очередь на воспитании и морали, а не на страхе и неприятии происходящего. Далее слова были излишни, как излишни были и мысли. Только лишь бегство могло спасти ученого. Да, постыдное и трусливое  бегство спасло бы его мораль и совесть, но…
Но ведь ее губы уже накрыли его уста. Ее губы уже мягко изучают его, делясь с ним щедро медным вкусом его собственной крови, заставляя его трепетать от той жесткой и холодной  ласки, заставляя его отвечать и желать продолжения. Еще и еще, кататься на этих безумных качелях ощущений, что возносили его то на небеса, то повергали в темные бездны ада до скончания веков, до трубного зова ангелов, что прозвучит персонально для него…
Со стоном он капитулировал. Со стоном его уста дрогнули, робко принимая ласку, смягчаясь и увлажняясь. Со стоном он обмяк, склонился в ответ, обхватил ее щечки узкими, вытянутыми ладонями, наслаждаясь нежностью ее кожи, впитывая ее прохладу, ибо было нестерпимо, дьявольски жарко, ибо его персональный котел в аду уже запалили…
Генри умел целоваться. Разумеется, он умел, не будучи девственником, но разве можно было сравнить его грубые и безыскусные лобызания, достаточно сухие и отстраненные, ибо не дай бог, он оскорбит свою женщину признаками страсти, считая их неприличными, с коварным искусством итальянки? Но он был способным учеником. Всегда таким являлся. И сейчас он постигал ту тонкую и изящную науку, беря уроки на практике у своего неумолимого наставника.
Некоторое время он лишь позволял себя целовать, опасаясь отвечать, но постепенно эти действия начали порождать в нем пламень, побуждать его к ответу, тем более что Элоиза сама просила о том, что бы он исследовал ее. И он начал.
Со всей нежностью, со всем старанием и прилежанием, со всей старательностью. Его широкий рот чуть приоткрылся, принимая поцелуи его палача уже глубже, а после и он начал отвечать. Он точно так же обхватил губами ее верхнюю маленькую губку, накрыв ее целиком, полностью вбирая в мягкую, горячую и влажную полость рта, принявшись посасывать ее, забирая с нее остатки свой собственной крови и не придавая боле тому значения, ибо были дела куда важнее того. После, он переместился на нижнюю губу, обходясь с ней столь же почтительно и нежно, а после осмелился накрыть ее ротик целиком, благо трудностей то не составляло. Лишь слегка удивленно распахнул глаза, когда ощутил, как ее шершавый, прохладный язычок скользнул внутрь, принявшись деликатно исследовать его горячую и влажную плоть, сплетаться с его языком, касаться его неба и внутренней студенистой поверхности щеки… Признаться, с таким он еще не сталкивался…
Но за ответом дело не постояло и вот он, уже набравшись отваги, деликатно проникает в ее ротик, дивясь своим ощущениям, что воспламеняли. По началу он боялся оцарапаться, пораниться о острые, как иглы клыки, но их не оказалось. И тогда уже и он, щедро делясь своей влагой, взялся за деликатные исследования. Он лизал ее губы, уничтожая последние следы кровавого пиршества, он проникал кончиком в ее рот, ожидая наткнуться на холод, но к удивлению найдя ее приятно теплой, почти человечной… Он мог поклясться, что даже слюна, и та имелась, обращая их поцелуй во влажное и томительное лобызание. Нет, не лобызание, а исследование… Осязание, чувствование, ибо сам Генри, отсеча все органы чувств, сконцентрировавшись лишь на языках и пальцах, что гладили ее щечки, полностью обратился в сплошное ощущение, впитывая, вкушая, стремясь понять и принять…

Отредактировано Henry Cavendish (19-07-2017 22:23:45)

+1

53

Просто поразительно, каким приятным может оказаться потворство своей случайной прихоти, особенно если долгие годы осознанно себя того лишать. Казалось, она уже успела и позабыть то невероятно волнующее ощущение, когда жаркие мужские уста припадают в чувственном лобзании к твоим, побуждая к ответу. И совершенно неважно в этом случае оказалось мастерство, которым Генри, как лучший образчик высокой английской морали, не блистал. Его робость и явная неумелость с лихвой компенсировались старательностью, с которой тот пытался подражать Элоизе, пока преуспев лишь отчасти. Но эту оплошность совсем не трудно было исправить, наставляя его деликатно и осторожно на верный путь.
Она положила начало легчайшими, медленными прикосновениями, исследуя податливые губы ученого своими, побуждая ощутить тот восхитительный контраст между прохладой и теплом, что составлял их плоть, прижимаясь теснее лишь постепенно, пока подражая умело тому, что, судя по всему, умел и сам Генри, не имея цели вспугнуть, а лишь пробудить ответное рвение. Затем, ощутив его смелость и готовность к дальнейшему, коснулась вначале верхней губы, осторожно вобрав ее в рот, после – нижней. Оказавшись весьма способным учеником, англичанин со сдерживаемым пылом повторил эти чарующие манипуляции, выказывая готовность последовать дальше. Вскоре он и сам, сохраняя былую невозмутимость, накрыл ее рот своим, спеша вкусить все сполна, и тут же был осторожно приостановлен, ведь спешка и неумелость весьма излишни в столь деликатном деле. Одарив мужчину мягкой улыбкой, Элоиза негромко шепнула тому в самые приоткрытые губы:
- Помни, медленно, Генри. Словно пробуешь восхитительное пирожное, увенчанное кремом. Осторожно, но с чувством. С аппетитом. Вот так…
Вновь прильнув к губам в сладчайшем прикосновении, итальянка возложила изящные хрупкие пальцы на волевой подбородок Генри, незаметно его направляя, пока ее губы углубляли лобзание, а ловкий маленький язычок вторгся в мужской рот, медленно, будто и вправду пробуя его на вкус, встретившись с его языком, стал осторожно сплетаться с ним в танце пляшущего на фитиле свечи пламени, позволяя и побуждая к ответному порыву:
- Но пирожное можно пробовать с разных сторон, ведь так?
Шаловливо выдыхая слова в распахнутый рот мужчины, она вновь припала к его губам, повторив тоже самое, но при этом медленно поворачивая темноволосую головку из стороны в сторону, тогда как поцелуй лишь углублялся, а осторожные движения пальцев подсказывали негласно мужчине, как и когда тому следовало двигаться в этом медленном, чарующем ритме пробуждения страстной натуры. Уже с большей страстью уделив внимание увлажнившимся устам Генри, напоследок проведя по их упоительной сладкой мягкости языком, итальянка, наконец, остановилась. Слегка отстранившись, отпустив его, она с загадочной улыбкой взглянула в эти смущенные, словно у невинного мальчика, глаза:
- Пожалуй, для первого раза вы справились весьма не дурно, синьор Кавендиш.
В голосе меж тем к удивлению Генри не слышалось ни единой насмешки, лишь легкомысленное удовольствие, что весьма шло сейчас Элоизе, лишенной величественных облачений и вычурных причесок, казавшейся изумительно земной со свободно распущенными роскошными волосами, в простом деревенском одеянии. Деловито сложив на высокой груди руки, она хитро взглянула на ученого снизу вверх:
- Но к чему, в толк никак не возьму, вам знакомиться было с моими родителями? Ведь вы же – историк, а ,значит, знаете не только их, но и всю линию моих предков, вплоть до любимой собачки четвероюродной прабабки, что страдала подагрой и померла где-то во Франции, сбежав из оккупированного Неаполя.
Критически оглядев растерянного мужчину, впрочем, не опустив взора ниже его груди, Элоиза милостиво подметила:
- И, наверное, вам лучше присесть. Вот сюда, обратно на ваше…вашу деталь туалета, увы, не ведаю, как правильно ее назвать. Так будет гораздо удобнее!
Весьма проказливо хихикнув, она демонстративно отвернулась чуть в сторону, дабы излишне не ввергать в смущение и без того сконфуженного человека столь пристальным вниманием к тем естественным порывам его плоти, что, скорее всего, уже давно дали о себе знать.

Отредактировано Eloisa Borghese (21-07-2017 21:30:38)

+1

54

Это было пением ангелов. Это было треском костров геенны. Это было, как божественное откровение и как искушение дьявола. Это было молитвой немого и картиной слепого. Это было балетом калеки и оперой глухого. Это было ледяным пламенем и обжигающим льдом. Это было всем… Никогда ранее, ни с кем Генри не проделывал такого и доведись ему описать тот вихрь, что поглотил его с головой, не нашлось бы слов в его богатом лексиконе для того, что бы передать хоть частичку пережитого. 
Он позабыл про страх, про стыд, про приличия, о, да, Элоиза сумела заставить его отринуть его все наносное, она сумела подступиться так, чтобы обнажить, содрать с него все те слои воспитания, все те одежды показного целомудрия, в которые его облачила его суровая и сухая родина и соприкоснуться с его нагой, трепещущей, нежной и дьявольски страстной душой.
Схвати его она за шкирку да встряхни, как следует и то, она бы не добилась столь ошеломляющего успеха, как сейчас. Генри ликовал. Боги, как он ликовал. Неистово, как дикарь он испивал сладость с ее губ, жадно, практически давясь… Но, внутри себя. Ибо то, что происходило меж, ними было столь многим, столь колоссально, неимоверно объемным, что тугой струей водопада, рычащего, клокочущего врывалось в узкую брешь его высокой морали, что пробила итальянка, заполняя его душу совершенно новым, совершенно уникальным опытом.
И он покорялся ей с пылом. Он следовал послушно за уроками своей наставницы на том тернистом пути сладострастия, куда она направила его стопы исподволь. Он плавно двигал головою в такт ее движениям, он замедлялся там, где она указывала, и проявлял терпение и нежность там, где она просила его. Скромный и сдержанный англичанин и верно старался действовать так, как говорила она, двигать языком и губами так, словно лакомился кремом с самого изысканного, самого вкусного пирожного, которое он только в силах был себе представить. И в то же время он ощущал тем самым кремом самое себя, ибо таял.
Таял.
Таял…
Ее восхитительная прохлада не могла потушить того пламени, что она разожгла в нем. Напротив, каждое прикосновение ее губ служило лишь новой и новой порцией горючего для той жаркой топки, в которую обратилось его нутро. Казалось, еще миг, и он сам воспламениться, вспыхнет ярким белым пламенем, сгорая и возрождаясь. Ибо было в той мистерии что-то от древнего, как мир, процесса вечного возобновления жизни. Он умирал, возрождая ее, и она своей смертью призывала к жизни всю его страсть. Воистину, они были едины сейчас так, как никогда ранее.
А когда же это действо прекратилось, Генри еще стоял оглушенный, потерянный, всем своим существом пребывая в том сказочном мире томного наслаждения, открытого ему Элоизой. Его дивные вытянутые глаза были прикрыты сейчас, влажные губы, слегка приоткрытые нервно вздрагивали,  а руки оставались вытянутыми вперед, словно все еще обнимая хрупкое девичье тело нежно и бережно…
Он даже не сразу понял, о чем она говорит ему, какие вопросы задает и что предлагает. Его глаза лениво распахнулись, ибо так не хотелось возвращаться из той дивной грезы в этот бренный мир, и рассеянно моргнув несколько раз, наконец-то сфокусировались на итальянке. Взгляд его все еще полыхал, зрачки все еще были черны, словно ночь и влажны, как сладкий грех.
- Ах да? И правда… - Механически, как сомнамбула отвечал он, и как лишившаяся воли марионетка проследовал на негнущихся ногах на указанное ему место, и лишь усевшись, он сумел понять, какого же конфуза Элоиза помогла ему избежать сейчас. И преисполнился горячей благодарности за то. Но мысли его были еще слишком рассеянны, слишком далеки от этой полянки, дабы вот так сразу включиться в легкомысленную беседу предложенную ему. Потому, презрев все правила приличия и надеясь, что его милая спутница извинит ему это, он, подрагивающими пальцами извлек портсигар, не с первого раза выудив сигарету, вставил ее в рот и, прежде сломав несколько спичек, чертыхаясь себе под нос при этом, наконец, прикурил.
Глубоко затянувшись и выпустив первую струю густого, ароматного дыма, Генри, кажется, обрел связь с реальностью и его затуманенный взгляд наполнился разумом.
- Поразительно… - Произнес он одними губами и встрепенулся, словно мальчишка, застигнутый за чем неприличным, ведь он только что позволил себе мысленно просмаковать этот  упоительный, ни с чем не сравнимый поцелуй.
- Вы что-то спросили, синьорина Боргезе? Прошу простить меня, я слишком… Слишком задумался. – Выслушав вновь ее вопрос, он нашел в себе силы, титанические силы на то, что бы бледно улыбнуться, ибо в лице его до сих пор не было ни кровинки.
- Между прочим, эта деталь туалета называется жилет - обязательная вещь в гардеробе каждого уважающего себя джентльмена. - Снова поднеся сигарету ко рту, нервно трясущимися длинными пальцами, он обхватил ее губами точно так же, как до того охватывал нежный женский язычок в жесте непроизвольном, более чем откровенно сообщающим о том, чем на самом деле были посвящены мысли мужчины, что же он переваривал в себе, тщетно стараясь охватить своим разумом.
Но самый главный ее вопрос, заданный тоном весьма шутливым и легкомысленным, приятно и уместно разряжающим ту звенящую, буквально сгустившуюся от неутоленного желания атмосферу, Генри одновременно смутил и удивительно, но позабавил.
- Вы переоцениваете объемы моих знаний, уважаемая синьорина… - Поразительно, но даже после страстного излияния чувств, после столь тесного контакта, после возможности обнять ее, лобызать, познавать, англичанин нисколько не изменил своей манере поведения, держась по-прежнему чуть отстраненно, безукоризненно вежливо и почтительно. Разве что сумел держать себя теперь более непринужденно, как мог бы держать себя с действительно живой леди, а не таинственным и навевающим ужас вампиром.
- История Италии и ее, несомненно, благородных семейств не мой конек, я все больше по древнему миру. Разумеется, я заочно знаком с вашим почтенным отцом, казначеем, но, увы, ничего не знаю о вашей прабабке и уж тем более о ее подагрической четвероюродной собачке, что сбежав из оккупированной Франции, умерла в Неаполе… - Ошибка в его словах была непреднамеренна, что лишь еще сильнее подчеркивала ту степень ошеломления, что он испытывал до сих пор. Так же о том говорило то, как он с едва слышным проклятием отбросил от себя окурок, не заметив, как тот укоротился настолько, что обжег его пальцы при следующей затяжке.
- А знакомство с вашими родителями мне было бы необходимо для того… - И тут он запнулся, снова весьма мило покраснев и потупив взгляд, устремил его в густую траву. – Для того… - Едва слышно уже повторил он, и все же преодолевая себя продолжил. – Что бы просить у них разрешения на то, что бы ухаживать за вами. Ведь мы… вы… целовались, я даже не имею официального разрешения назвать вас своей невестой, или хотя бы что бы вы могли присмотреться ко мне… У нас… В Англии так не принято, понимаете? И все это… - Он бессильно провел рукой вокруг себя, словно разом охватывая абсолютно все происходящее и уже произошедшее с ними. – Все это вводит меня в диссонанс. Я так… Я так не могу, понимаете?

+1

55

Как все же забавно было наблюдать за тем, как вполне зрелый, состоявшийся и уже успевший овдоветь мужчина способен испытать настоящее потрясение от одного единственного, совершенно ничего не значащего поцелуя, пусть и весьма искусного. Он столь потешно смущался, пытаясь неловко усесться обратно на траву, и собраться с разбегающимися, словно табун диких лошадей, мыслями, что будь Элоиза не столь хорошо воспитана, непременно бы рассмеялась. Право, объект ее притязаний казался все более любопытным в первую очередь своей совершенно очаровательной непредсказуемостью, которую демонстрировал раз за разом, невероятно интригуя, становясь пищей не только лишь ее плоти, но и ума, ибо оказался весьма образованным, остроумным и не лишенным изящного, пусть и весьма «английского», чувства юмора. Его искренность, та поразительная новизна чувств и порывов, что ученый всякий раз открывал перед ней, когда сбрасывал надоедливые оковы своей морали, заслуживали всяческих похвал. Генри был совершенно не похож на мужчин ее эпохи, умудряясь сочетать в себе невероятную страстность натуры, что еженощно подавлял в себе, и безукоризненную чистоту, ту невинность, которую в его годы любой итальянский синьор уже давно бы утратил, предпочтя ей пресыщенность и многообразие всех доступных ему удовольствий. О, на ее родине мужчины знали толк в самых изысканных, изощренных наслаждениях, предаваясь им беззаветно, а иначе просто бы не заслуживали право ими называться, тогда как молоденьким незамужним девушкам причиталось находиться в тени, блюдя свою честь на людях, лишь изредка, имея определенный запас смелости, отваживаться мельком взглянуть на окружающее многоцветье буйствовавшей вокруг жизни. Просто чудовищная несправедливость, с которой мириться было невыносимо, ведь даже собственный отец, брызжа слюной и угрожая немедленной расправой, пытался всячески оградить ее от искушений, тогда как сам вполне открыто, при живой жене, содержал, как минимум, трех молодых любовниц, являясь с ними в обществе, которое его лишь за то восхваляло, а перебрав изрядно вина мог, не стесняясь дочери и ее няньки, сидя за одним с ними столом, смаковать в деталях всю сладость своих постельных побед со своим приятелем. В такие моменты каждой благочестивой супруге, дочери или родственнице надлежало делать вид, что ничего дурного не происходит, демонстрируя изрядное хладнокровие и мысленно возносить молитвы, дабы всевидящий Господь простил ему все эти прегрешения,  а затем неслышно и незаметно удалится к себе. Вот тебе и вся святость славных Боргезе, что ничем, по сути, не отличались от прочих представителей итальянской знати. Святость являлась лишь ширмой, за которой скрывались пороки и греховодники, преисполненные самых пагубных страстей. И теперь, став бессмертной и прикоснувшись к своей сути, Элоиза понимала, что на самом деле она Боргезе гораздо больше, чем думала поначалу сама, ведь раз пригубив из чаши настоящего порока, она нашла его вкус превосходным. Отвергнув привычные устои и правила, попирая их и находя в этом неизъяснимое блаженство. Постигнув суть кромешной тьмы, ты способен уразуметь всю тщетность и суетливость сугубо человеческих чувств, что приносят несчастным смертным одни лишь страдания. Нет более верности в любви, ибо ты не принадлежишь ни одному из миров, а значит – не можешь принадлежать кому бы то ни было безраздельно, твоя свобода безгранична. Нет мучительной ревности, что способна сжечь сердце дотла, ибо сам ты не ищешь привязанности эгоистичного обладания, будучи свободным в своих желаниях, не накладывая ограничений и не требуя того от других. Все душевные любовные терзания тебе чужды, не в этом ли прелесть существования? Никаких правил, никаких ограничений, лишь взаимное обоюдное наслаждение.
И наблюдая со всевозможным снисхождением за тем, как английский ученый пытался вновь обрести самообладание, Элоиза еще раз поразилась тому, насколько совершенно ее существование, лишенное опасений и страхов. Неловкое высказывание Генри, который умудрился все перепутать, опрометчиво объединив ее мифическую прабабку родством с ее же собачкой, умудрившись отдать пальму первенства в войне пятисотого года маленькому Неаполитанскому королевству, не вызвало и тени негодования, лишь странную, призрачную улыбку понимания. О, она прекрасно представляла себе ту степень величайшего недоумения, смятения и смущения, в которую был повергнут неподготовленный английский лорд.
А вот следующее его заявление, совершенно абсурдное по своей сути, в свою очередь, вызвало и у нее самой изумление, с которым, впрочем, она справилась быстро, ни коим образом не дав понять того смертному:
- Как все же надобно любить поцелуи, чтобы после первого же раза стремится…связать себя на всю оставшуюся жизнь этими бренными узами!
Отпустив деликатную, мягкую шутку, она с легким сожалением взглянула на смертного, решив, что сейчас не лучшее время для того, чтобы подвергнуть иронии его речи, но и поощрять эти нелепые безумства она не собиралась. А посему, осторожно опустившись рядом, коснулась его горячей ладони своей, успокаивающе накрыв другой рукой:
- Не можете, говорите? Как по мне, то у вас все прекрасно вышло, как для….первого раза. Что же до ваших мнимых обязательств, то, боюсь, вас не поняли бы даже в вашей чудесной Англии с ее трепетным отношением к усопшим, ибо какие могут быть обязательства перед мертвым?
Элоиза позволила себе понимающую улыбку, прежде чем продолжить:
- Просто постарайтесь не думать об этом. По крайней мере, на сегодняшнем ночном…пикнике. Надеюсь, вы ничего не имеете против такого времяпровождения? Если вам знакомо творение Бокаччо, его «Декамерон», то вы, верно, истолкуете все правильно, зная, как иногда в Италии молодые люди проводят время на воздухе.
Изобразив на лице серьезность, щедро смешанную с пониманием душевных терзаний, Элоиза самым твердым и решительным тоном заявила:
- Мы всего лишь….немного дали волю своим природным порывам, только и всего. Это просто маленький пикник, о котором знать "взрослым",всей многочисленной родне не обязательно...

Отредактировано Eloisa Borghese (22-07-2017 17:12:42)

+1

56

- Но я вовсе не люблю поцелуи! – С явным удивлением, от ее вопиюще скандального заявления, Генри воззрился на собеседницу, правда сразу же снова стушевался, сообразив какую глупость он только что сморозил и густо покраснев, поспешил исправиться, вот только разум, острый и ясный в обычном состоянии, по-прежнему отказывался служить ему верой и правдой, что и обернулось против мужчины.
- То есть мне конечно понравилось... То есть я хотел сказать, что теперь… Опять говорю какую-то ерунду… - В порыве чувств он схватился за свою голову, безжалостно запуская пальцы в свои волосы, натягивая их с силой. – Дело не в поцелуях… - Вымученно добавил мужчина, роняя бессильно руки вдоль тела, и удрученно покачивая головою, пребывая в полном расстройстве чувств, от самого себя в первую очередь.
Но Элоиза, тем не менее, сумела добиться уже того, что присев подле и положив свою ладошку на мужскую руку, на фоне которой та показалась поразительно белой и тонкой, словно то была изящная конечность фарфоровой куклы работы настоящего французского мастера, а не предметом созданным природой, тот не шарахнулся в сторону, словно испуганный олененок, не отдернул свою ладонь, словно его коснулись раскаленной кочергой, а словно и не обратил на то внимания, приняв этот жест, как нечто допустимое… Хотя… От итальянки вряд ли могло укрыть то, как снова его сильное, сухопарое тело напряглось, как рука под ее ладонью едва уловимо дрогнула, стремясь избежать прикосновения и что, по всей видимости от мужчины потребовались усилия воли, что бы сохранить неподвижность.
- Вы поменяли местами причину и следствия. Женятся не ради поцелуев, разумеется нет. Поцелуи лишь следствия подобного союза. Женятся ради объединения капиталов, ради заключения союза, ради выгодной партии и продвижения по служебной или же социальной лестнице. Впрочем, вам это известно не хуже меня, верно?
Что же до ее похвалы, то право, Генри не знал, куда ему деваться, как реагировать. Ведь даже чувство стыда, угрызения совести, ощущение попранной морали, испытываемые ежесекундно, а с Элоизой так оно и выходило, приедаются, притупляются, теряют прежнюю болезненную остроту, становясь чем-то привычным, как, к примеру, долгая ноющая боль, в сломанной и сросшейся после, кости в ненастную погоду. Ты просто перестаешь обращать на нее пристальное внимание, принимая лишь к сведению, не более. Но и принимать спокойно, как должное столь неприличные похвалы от девушки, с которой тебя ничего не связывает… О, это было крайне скандально, очень вызывающе, но и… Втайне, в самой глубине своей души и на дне собственного разума, англичанин к своему изумлению, поразившему его не меньше, чем если бы перед ним во плоти возник египетский фараон, обнаружил, что слова итальянки оказались на диво приятны. И осознание этого заставило его краснеть пуще прежнего, заливаясь румяным багрянцем вплоть до самой шее и даже до ушей, что сияли сейчас не хуже раскаленного металла.
Что же до мрачноватой шутки Элоизы об отношениях со смертью и умершими, то Генри, хоть и оценил ее чувство юмора, весьма циничное, как для молодой леди, но вполне уместное, как для бессмертного создания ночи, но вот отвечать на это ничего не стал, ибо, как ни странно, не нашелся. Вместо того он просто еще раз покачал головой и небрежно сорвав из под ног травинку, сунул ее в рот, принявшись сосредоточенно и даже несколько насуплено посасывать. В самом деле, как пояснить, да и был ли  в том смысл, то, что он уже не видит в ней мертвую, не воспринимает ее, как нечто несуществующее. Напротив, она оказалась весьма ощутима, осязаема, волнующа. Закрыв глаза можно было даже вообразить на миг, что она простая девушка, просто выросшая в ином обществе и имеющая свои причуды.
Нет, не выходило. Видимо слабо было его воображение, что бы абстрагироваться от истинной сути Элоизы настолько.
- Пикник? Декамерон? – Он весь аж встрепенулся, рывком поднимая голову и расширенными от удивления глазами встречаясь взглядом с нею. – Но позвольте… Разумеется я ознакомлялся с сим творением Бокаччо, пусть оно и излишне фривольно и порицается, но… О каком пикнике идет речь? О том ли, где молодые люди сидят в весьма свободной обстановке и травят друг другу истории содержания, спешу заметить, далекого от пристойности? Вы о таком пикнике? Мне сложно представить подобное, ибо в Англии молодые люди без взрослых априори порочат себя. Если юная дева остается наедине с кем-то, без гувернанток и родственников, то она уже считается непригодной для брака, общество отворачивается от нее, ибо более нет уверенности в ее чистоте. А вы говорите о невинных шалостях и природных порывах… - Впрочем, он тут же, видимо вспомнив, что-то забавное, усмехнулся и поспешил поделиться этим.
- Хотя при том существует всегда забавлявшее меня правило, что во время конной прогулки юная и непорочная дева вполне имеет возможность прокатиться с юношей, или же мужчиной, ибо в это время она находиться под присмотром, вы не поверите кого… Лошади!
Но, несмотря на легкомысленность тона, англичанин, как истинный сын своей страны, своего времени и своей морали не мог отделаться от догадок, что же еще может считать его собеседница естественным порывом и с кем еще она могла столь же непринужденно проводить ночные пикники, уже, если даже поцелуй, столь искусный и страстный для нее является сущей безделицей. И мысли эти, стоит отметить, вовсе не способствовали его душевному равновесию, а напротив, взывали к досадливой ревности…

Отредактировано Henry Cavendish (22-07-2017 20:53:28)

+1