Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



By the road of doubt

Сообщений 61 страница 68 из 68

61

Вглядываясь в эти тревожные, столь отмеченные практически священным ужасом перед искушением, сколь и молящие о нем черты аристократического, породистого лица мужчины, Элоиза вовсе не спешила отводить взор, лишь чуть опустила веки, ровно для того лишь, чтобы не ввергать в излишнее смущение, но и не упустить момента истины. Того момента, когда мятущиеся порывы души англичанина смогут постичь и проникнутся хотя бы малой частью того, о чем она стремилась ему поведать, поведать так, чтобы стальная мораль подалась ее натиску с готовностью, а не подняла забрало, обороняя то, что вовсе не хотело той обороны, а лишь стремилось к ней, как к единственному и верному исходу, иллюзорному спасению:
- То, как вы определили Любовь в устах Сапфо, с поистине ученой сухостью и лаконичностью, обозначив «чудовищем» приличествует ученому мужу. Да, обычно так приверженцы науки определяют то, что априори не подлежит определению, ибо оно не имеет границ как все, что суть – божественной природы, а не человеческой….
Изящные белые руки с нарочитой медлительностью, словно исполняя таинственный, чарующий танец, поднялись, осторожно и плавно опускаясь на широкие, выдающие напряжение плечи англичанина, когда Элоиза заговорила вновь, опустив голос практически до нежнейшего шепота:
- Богини, которых восхваляла Сапфо вместе со своими самыми талантливыми, самыми прекрасными девами-ученицами, не желали страданий и мук человеческому роду. Все, что было им необходимо, это пряное вино, сочные фрукты на золоченых подносах, песнопения и танцы. И любовь. Чистая, первозданная, что отторгает любые ограничения, ибо есть единственно верный и праведный путь прославления богов. Вам ведь известно, что после жертвоприношений сладкоголосая Сапфо оказывала величайшую честь своим способнейшим из учениц, преподав им искусство любви, дабы, когда настанет время им быть отозванными домой, к их будущим мужьям, они стали истинным совершенством. А известно ли вам, синьор Кавендиш, что одна из дев, успев проникнутся сутью истинной божественной любви, не смогла того вынести, предпочтя возвращению домой смерть, поскольку ненавистна ей была мысль утратить любовь Сапфо? А вы, англичане, называете это «поэтическим кружком?»
Меж тем, по мере того, как проникновенный шепот итальянки продолжал звучать в воцарившейся тишине их уединения, ладони ее, двинувшись с плеч мужчины, продолжили свой замысловатый танец-скольжение уже по его бурно вздымающейся от дыхания груди:
- Вообразите себе любовь, что напрочь лишена всяческой греховности, меж двумя прекрасными молодыми созданиями, сотканная из ласк, дразнящих прикосновений, осторожных поцелуев. Созданий, что в силу своего единого пола не смогут осквернить ее животным совокуплением. Они соприкасаются не только телами, но и душами, объединенными божественным и прекрасным предназначением служению богиням. Разве находите вы это скверным? Разве вступает оно в противоборство с природой? Нет, отвечу я вам, ибо оно – божественно, природа – удел смертных, мир мужчин. И, как вы думаете, неужто, Сапфо ошибалась, неужто согрешила?
Дрожащие нервно мужские уста, в сочетании с горящим взором, буквально молили о прикосновении, так что Элоиза, пресыщенная сегодняшним пиршеством, позволила себе сжалиться над ними. Вновь с нарочитой медлительностью она поддалась вперед, замерев на мгновение, и лишь после склонив голову столь интимно близко, дабы уста их теперь соприкасались:
- Нет ничего скверного в простом прикосновении, нет греха в том, чтобы насладится красотой и ощущениями, боги не могли ошибиться…
Манящие, влажные уста так и застыли в томительно коротком расстоянии, не спеша прикоснутся к губам Генри, пока маленькие ладони итальянки скользили, очерчивая твердость мышц груди под тончайшей мужской рубашкой:
- Ты – моя Аттида, мое божественное начало и мой конец. Откажешь ли ты мне в том, чему сегодня я обучила тебя, звезда?

+1

62

И у Генри, неплохого оратора, умелого спорщика, члена нескольких дискуссионных клубов и весьма образованного человека нашлись бы слова, опровергающие правду Элоизы. Он мог бы воззвать к библейским постулатам, развенчивая ее сладостные излияния, он мог бы напомнить о том, что ее умозаключения и выводы основываются на изначально неверной почве, коренясь в греческом язычестве, он мог бы, в конце концов, вспомнить о недопустимости подобного поведения даже по меркам ее родины и ее времени, но…
Но каким бы трусливым глупцом он ощутил бы себя, победив в этой схватке, где победители оценивались совсем иными критериями. Каким бы недостойным, мелочным, противным самому себе стал бы он, оттолкнув этот порыв, пронизанный не животной страстью, не похотливым напором нимфоманки, но, в самом деле, несущий в себе нечто божественно прекрасное, божественно совершенное, божественно нежное и возвышенное… Он даже не возмутился, поняв, что его называли женщиной.
  Да и как тут было возмущаться и противиться, когда возбуждение, что и без того долго блуждало в его сильном, сухощавом теле начало горячей волной вновь вздыматься, затапливая его с ног до головы. Когда этот пьянящий огонь, горячивший до того грудь, щеки, ноги и руки, словно по волшебству стянулся к низу его живота, скручиваясь в тугой клубок пламени, отзываясь тотчас влажной тяжестью, почти что физической болью в напряженном неимоверно паху. И этот клубок пламени лишь усиливался, лишь становился все жарче и неудержимее, путая уже мысли, горяча кровь и плоть, делая саму его кожу невероятно чувствительной, заставляя вздрагивать его, словно туго натянутая струна от малейших прикосновений. От умелых прикосновений. От нежных прикосновений его женщины-мечты, женщины-сна, женщины-колдуньи и женщины-ночного кошмара…
Ее ненавязчивые ласки заставляли содрогаться, мелко трястись всем перевозбуждённым телом. Ее прохладные ладошки, которые по логике должны были унимать пламя, охлаждать пылавшую кожу напротив, электризовали его, воспламеняли еще сильнее. Дыхание его учащалось, срываясь с его губ уже сильными порывами воздуха, шевелившими курчавые волосы Элоизы, согревавшими жарким теплом ее прохладные щечки. Его мышцы то скручивались в узлы, то обмякали, становясь подобны тесту, кожа его, упругая и гладка на ощупь, шла мурашками удовольствия, топорща волоски по всему телу. Но глаза… его глубокие темные глаза, практически черные под светом луны были неподвижны. Они с бесконечным доверием, с бесконечной мольбою были устремлены на нее. На ту, кто в этот миг стал для него всем. Стал для него альфой и омегой, началом и концом, единственным смыслом во всей его жизни.
А потому он безмолвствовал. Он вкушал. Он впитывал всем своим существом, всем своим разумом даже сердцем ту истину, то божественное откровение, которым его итальянка делилась с ним. Играла ли она роль? Притворялась ли она искусно, вливая в его уши то, что могло достучаться до зашоренного сознания или же напротив, открывала ему свою душу, открывала ему свои мысли, впуская щедро в святая святых своего внутреннего мира? Генри не мог знать того, да и не желал, ибо порой свет истины бывает слишком губителен для ростков того неведомого доселе ему чувства, что родилось в его сердце и душе… Пусть все будет так, как оно и есть, а лучше и быть не может.
И он открывался ей, он принимал и он представлял то, о чем Элоиза толковала. Он даже сумел осознать суть ее слов, одобрить и не осудить… О, это было самым важным и самым сложным – не осудить. Но ведь то, о чем она говорила, рисовало картину восхитительную, прекрасную, совершенную в своей порочной невинности и невинной греховности…
- Блаженством равен тот богам,
Кто близ тебя сидит, внимая
Твоим чарующим речам,
И видит, как в истоме тая,
Из этих уст к его устам
Летит улыбка молодая…- Продекламировал он в ответ ей, еще до того, как прекрасная ночная фея сократила расстояние меж ними до неприличия. А после… После было не до слов, ибо все, что он сумел лишь молвить, было коротким: - Как я могу? – Произнесенным на выдохе тоном жалобным, просящим и молящим. «Как я могу отказать» - хотел сказать он, но даже будучи недосказанной, смысл сей фразы был кристально прозрачен.
Он не действовал с той же смелой свободой, как она, да он и не стремился подражать своей наставнице, проделывая все со свойственной ему деликатностью и английской сдержанностью, что являлось часть присущего ему загадочного шарма. С бесконечной неторопливость, смущением, нежностью и даже каким то потаенным опасением возложил мужчина руки на женские хрупкие плечи, слегка приобнимая ее, привлекая к себе и сокращая последние крохи расстояния, что разделяли их уста.
Теплое и холодное…
Хорошо помня ее уроки, Генри, двигая головой в такт, неспешно покачивая ею, коснулся трепетно языком ее уст. Влажный, шероховатый, крупный и упоительно теплый язык начал неспешное шествие, огибая контуры ее пухлых, чувственных губ, увлажняя их и согревая. Казалось, что он мог бы посвятить вечность лишь одному этому… Но нет, он оказался способным учеником и сплетая паутину их обоюдной страсти, вскоре он прижался уже губами, обдавая ее теплом дыхания и ароматом его кожи, слегка потной после целого дня, упоительно живым и земным ароматом, приправленным пряной ноткой все еще не выветрившегося мужского парфюма: свежего и бодрящего. Мужчина деликатно охватывал теплой и мягкой плотью ее нижнюю губу, буквально обволакивая ее, вбирая в себя, посасывая, после же перемещался выше, лаская верхнюю губу и все это проделывая с закрытыми глазами, полностью отдаваясь на волю ощущений. Его горячие ладони, столь же неспешно и деликатно смещались по хрупкой девичьей спинке, постепенно прижимая ее тело все крепче, все ближе придвигая к себе, словно стремясь поделиться с нею не только самим собой, не только самой жизнью и живительной влагой своей крови, но и теплом, желая, мечтая отогреть ее навеки замерзшее тело, вдохнуть в нее ту искру жизни, что она некогда утеряла…
После же, следуя ее урокам, он несмело раздвинул ее губки своим языком, проникая в ее маленький ротик, заполняя его, согревая, увлажняя свой слюной, ища там ее язычок и сплетаясь с ним в том медленном и неспешном танце двух змей закручивающих тела в любовном экстазе. Его голова, прическа на которой давно растрепалась и теперь волосы вихрились на ней в беспорядке, не спеша и томно покачивалась в такт их нежнейшим лобызаниям, вперед-назад, вправо-влево, вверх-вниз, дабы они могли изучить друг друга, постичь друг друга со всех возможных сторон…
А дыхание его тем не менее все учащалось, становилось все более бурным и страстным, желание ласк, желание наслаждения становилось лишь сильнее, и аромат его окутывал их обоих уже плотным облаком, дурманя, по крайней мере, самого Генри. Но, к чести самого мужчины, это не отражалось на его действиях, ибо он помнил то, о чем просила его Элоиза, стремясь дать ей именно то, что желала она: дразнящие ласки, робкие поцелуи, нежные прикосновния…

Отредактировано Henry Cavendish (05-08-2017 16:04:56)

+2

63

Истинная порочность не склонна к дешевым трюкам, путем нарочито показной жеманности и простого оголения прелестей искать пути к пожатию плодов обольщения, хотя, право, большинство мужчин готовы довольствоваться и этим. Истинная порочность способна смутить и повергнуть самый добродетельный и благочестивый разум, найдя единственно верный ключик и способ, заставивший бы усомниться в правоте идеалов жертвы, самым естественным образом подменяя их своими, осторожно и незаметно. Путем тщательно подобранных слов и фактов, подкрепленных прикосновениями, она виртуозно сплетает паутину соблазна до тех пор, пока ловушка, наконец, не захлопнется. А Генри Кавендиш, своим отличием от прочих знакомых Элоизе мужчин, чьи действия легко можно было предсказать наперед, как и их реакции, неосознанно бросал ей вызов. Вызов, который хотя бы в угоду своему странному капризу хотелось принять, ибо он не желал игры разума, навеянных вампиром иллюзий, которые с радостью бы проглотили другие, упростив ей задачу. Нет, он твердо держался собственных принципов и взглядов, а значит, в первую очередь, следовало ввергнуть в искушение его разум, нежели примитивную бренную оболочку, ввергнуть в искушение, применив в ответ свой, благо образование женщин  Боргезе позволяло чувствовать себя вполне комфортно не только с представителями богемы, сановниками, но и с некоторыми учеными. Возможно, не на одном с ними уровне вступать в дискуссии, но, по крайней мере, не вести себя беспросветно нелепо, глупо моргая красивыми глазами. Еще Лукреция Борджа, печально известная безропотная заложница интересов своей семьи, снискала свою славу не только лишь красотой и мнимой покорностью, но и острым умом, с которым считался ее отец, без стеснения совещавшийся с нею при прибытии иностранных посланников. Удивительно, как порою полезны бывают знания, когда объект твоих притязаний вовсе не так прост, как могло показаться на первый взгляд, совершенно бесчувственный к женским уловкам, но тяготеющий к идеалам духовного характера.
Пожалуй, в этом и была заключена великая ирония происходящего, когда тот, кого не способно более согреть не единое пламя, равнодушный к порывам плоти, выступает в роли соблазнителя того, кто это пламя нещадно осознанно в себе подавляет, будучи живым и вожделеющим всего, что только может предложить любовь. Хотя, справедливости ради стоило бы отметить, что Элоиза, столь жадно цепляющаяся за любые проявления жизни, беспрестанно искала, погружаясь с головой в омут порока, то, что, возможно, заставит ее снова ощутить себя хоть немного более живой. Безрезультатно, ибо познав премудрости любви, приходилось довольствоваться лишь тенью этого мнимого удовольствия. Ничто не в силах было затмить единственно полной всеобъемлющей жажды и чувства ее утоления, но Боргезе, видя цель, как правило, просто так не отступают.
А меж тем та мелкая дрожь, что ощущала Элоиза под своими пальцами, поглаживающими твердые пластины мужской груди, явно свидетельствовала в пользу выказанных ею аргументов, щедро приправленных нежностью, которая сейчас была столь же важна, сколь и правильные слова для ее робеющего визави. Именно та трогательная неискушенность этого взрослого мужчины, на деле повидавшего столь много, а испытавшего при этом за свою жизнь ничтоже мало, воодушевляла, заставляла верить своим собственным словам. О, да, Элоиза в такие моменты, давно утратившая грань между правдой и ложью, действительно верила в то, о чем говорила своим мелодичным, ласкающим гладкостью шелка голосом. Но сейчас, когда неожиданно заговорил сам Генри, (чудесный, способный Генри!), заговорил на языке именно ее идеалов, процитировав Сапфо, итальянка посчитала нужным умолкнуть, ибо пока речей с ее стороны было довольно, сейчас дело было за самим англичанином.
И на сей раз, она удовлетворенно себе в том призналась, начало было превосходным. Робость и нервозность сменились томительным порывом, мягкие, восхитительно теплые губы, действуя более уверенно, нашли ее уста. К чести англичанина, не смотря на нетерпение и вожделение, кипевшее в нем подобно лаве, он действовал со всей тщательной медлительностью, превращая лобзание в настоящую ласку. Боргезе оставалось лишь, отринув собственный напор, податливо распахнуть губы, испивая сладость поцелуев смертного подобно гурману, пробующему изысканное кушанье. Позволив себе совершенно незаметно возложить одну из рук, приобняв мужчину за шею и совершенно не прерывая сладчайшего поцелуя, другой она продолжала скользить, очерчивая пальцами невидимые узоры на его груди, ниже, по плоскому мужскому животу. Неожиданно отняв свои губы и прервавшись, она жарко зашептала тому в ушко, зрея, сколь сильны его мучения и желая подарить ему долгожданное облегчение, которое, право, он заслужил более всякого смертного:
- Доверься мне сейчас, отринув всякие сомнения прочь. Все, что происходит – единственно правильно и просто не может быть иначе. Не бойся…
И пока мятущийся разум ученого не успел как следует все осознать, Элоиза сама вновь припала к с этим сладчайшим губам, тогда как ее маленькая ладонь безошибочно смело скользнула за пояс его штанов. С величайшей осторожностью и лаской пальцы женщины коснулись словно обтянутой бархатом твердой стали, ощутимо выпирающей и давно жаждавшей женской ласки. И сколь упоительно медленно действовали ее губы, столь неторопливо и  нежно порхали ее тонкие пальчики над восставшим свидетельством мужской сути англичанина, точно ведая, как именно стоит воспламенить и подарить освобождение неискушенному этим мужчине. И чем смелее и напористей действовала ее рука, тем крепче охватывала Элоиза широкую шею мужчины, предугадав, что излишний страх перед этим греховным для пуританина действом может вызвать желание немедленно отстраниться, только вот этого как раз она не допустит, даже если придется удержать силой на месте. А пока лишь нежность,  сладчайший нектар слов сквозь поцелуи и ритмичные движения умелых нежных пальцев.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-08-2017 20:42:25)

+1

64

- Нет, нет! Это неправильно! Это противоестественно, порочно и позорно! Вы бесчестите себя и меня, таким образом, мараете! – Вот что хотел завопить Генри в ответ. Он хотел забиться в ее цепких объятиях, он хотел найти в себе силы оттолкнуть это коварное чудовище, этого суккуба в женском облике, что выходит из ночной тьмы, дабы испивать не только кровь, но и души и чистоту, обливая грязью все то, что было невинно и возвышенно…
Но она была так сильна…
И она была так прекрасна…
Так деликатна и нежна…
Так ласкова и неотразима…
Кровь с ревом достойным великой Ниагары грохотала в мужских ушах, сердце тяжко билось в груди, подобно огромным китайским барабанам из тех, который на каждый удар отзываются тяжкой, сотрясающей все тело вибрацией. Из выразительных очей мужчины казалось, вот-вот польются слезы но…
Но было бы ложью сказать, что он не хотел этого. Было бы ложью сказать, что он не мечтал о том всем своим существом, всей своей плотью, всей своей душою. Не воображал подобного длинными, томными ночами, ворочаясь с боку на бок и мысленно призывая свою подлунную любовницу…
И как тяжела была та схватка, что разразилась в нем! Легионы стыдливости и норм приличия столкнулись с армадой природной страсти, что была частью самой сути Генри. «Барра! Барра!!»- Кричали легионы, ступая в одну ногу тяжким, сотрясающим самую земную твердь шагом, на что страсть отвечала лишь диким, жутким и чудовищно завораживающим ревом, накатываясь хаотичной волною на ровные порядки когорт ханжества. Был миг колебания, миг в которой все зависло на тонкой, тоньше нити грани, ибо никто не решился бы сказать, кто же одержит верх… Но вот темная, порочная и дикая волна страсти захлестнула ровные порядки легионов, затапливая их с той же неудержимой яростью, с которой бурный белопенный прибой захватывает морской берег, накатываясь на него, поглощая его под своим мокрым телом, укрывая и тяжкие глыбы камней и неприступные, гордые столпы скал и песок, что податливо стелится под ногами…
Столь яркие, животрепещущие коллизии происходившие внутри Генри не могли не найти отражения и наяву, отражаясь, словно в зеркале не только на его ясном челе, но и вызывая отклик во всем его теле.
Стоило Элоизе, его ночному гению порока перейти определенную грань отмеренную англичанином, а именно уже начать ласкать его плоский живот, отреагировавший мгновенно тем, что тот втянулся еще сильнее, образовав предательский зазор в поясе плотно подогнанных брюк, как мужчина уже напрягся, ощущая подвох, но он и помыслить не мог о том, что последует дальше… Он не мог о том помыслить, решиться просто подумать о происходящем даже в тот прекрасный, запоминающийся, ярчайший момент, когда тонкая ладошка итальянки скользнула к нему в пах.
И право, если бы не ее хватка на плечах, что мгновенно отвердела, уподобившись объятиям статуи, то Генри непременно бы вскочил, отпрянул, убежал бы, подчиняясь тому стыдливому инстинкту, что был внушен ему обществом и накрепко вколочен в его разум. И пусть тело хотело того, пусть оно жаждало этих прикосновений, пусть оно отзывалось на нежнейшие ласки самым доступным для понимая способом, в виде горячей пульсации крови, в виде стальной твердости, в виде мгновенного увлажнения и жара, но сознание отвергало, отказывалось смириться с происходящим. Оно вопило, оно требовало возвращения невинности, легкости, белизны, а не той влажной порочной тьмы, что Элоиза навязывала. Генри ощущал себя буквально оскверняемым ею…
Но Боги, как это было прекрасно…
Еще тогда, когда он только лишь ощутил ее касания, его глаза широко распахнулись, распахнулся бы и рот, не будь он занят в это время опять таки ею же, ибо теперь, когда она сама вступила в действо, ее губы, ее язык казались, были повсюду, не оставляя для Генри ни малейшего шанса не просто на бегство, но даже на противостояние.
И всё-таки он сдался. Увы, но плоть оказалась так слаба, и в слабости своей она превзошла твердость духа.
Его уста дрогнули, раз, другой, третий, а после начали отвечать. С жадностью, которой она научила его, он всасывался в ее маленький язычок, словно тот был единственным якорем, связывающим его с реальностью.
Но вскоре наслаждение, даримое ею, стало столь острым, что мужчина уже был не в силах отвечать, теряясь в своих ощущениях. Он словно бы обмяк весь, теряя сознания, на деле же попросту смиряясь со своей участью, принимая свой позор и понимая, что лишь в ее силах отпустить его, а не в его вырваться. Но даже с достоинством перенести подобное он не сумел ибо тело, этот Иуда, этот предатель отзывалось по своему, не оставляя ни малейшего шанса перенести эти иезуитские ласки с холодным достоинством джентльмена.
А сама Элоиза, одаривая его своей нежностью, могла с полным удовольствием для своих глаз усладиться той живописнейшей сменой выражений, что претерпевало лицо ее Генри. То, как гримаса благочестивого возмущения сменяется на лицо, сравнимое лишь с ангельским ликом блаженства и умиротворения…
Каскадом эти гримасы сменяли друг друга: вот глаза широко распахнуты, рот слегка приоткрыт, чувственные и влажные губы подрагивают, как и тонкие ноздри его изящного носа, а вот уже очи сощурены, в просветы век видны лишь белки, нижняя челюсть слегка выдвинута вперед, ноздри же широко раздуты, вот снова, стоило миновать нескольким ударам сердца и нескольким скольжениям женской ручки по напряженной, набухшей мужской плоти, глаза широко распахнуты, буквально выкачены наружу, распахнут и рот, а из глотки доносится слабый писк-стон, который по мере действий Элоизы лишь усиливается, становясь все более ритмичным, попадающим в такт с ее манипуляциями… Но уже близиться развязка, ибо непривычная к таком мужская плоть реагирует слишком остро, слишком чувственно отзывается она, как отзывается прекрасный инструмент созданный руками мастера на легчайшие прикосновения истинного маэстро, издавая звуки, достойные услаждать слух самих Богов. Не того, сурового и ханжеского Господа христиан, что подобной старой дуэньи бдительно следить за ними, подсматривая в щелочки их спален, но тех, языческих, веселых и беззаботных, родственных самим силам природы, для которой, как известно, нет ничего недостойного и порочного, особенно в утехах любви и плоти…
Волны сокращений начинают пробегать по твердым мужским мышцам, особенно в районе его плоского живота, сам Генри уже ощущает, как тугой клубок огня, что Элоиза распалила в нем, наливается влажной тяжестью, как уже знакомо немеют ноги в преддверии, как его плоть уже готовиться к освобождению от той тяжести, что сводила его с ума долгое время…
И у него уже нет сил противиться позывам собственного тела, он подается вперед, к своей ночной любовнице, он охватывает ее плечи своим горячими, потными ладоням, что жгут как раскаленное железо через тонкие покровы ее рубашки, он тяжело дышит в ее ушко и столь тяжело и томно, тоненько и даже несколько жалобно постанывает, словно и в самом деле вжившись в ту личину девственной любовницы, что Элоиза предложила ему примерить для сего действа…
Ее ручка, ритмично скользящая по горячей и плотной, чудовищно твердой и в то же время нежной плоти, зарываясь то в плотную и жесткую паховую поросль, то охватывая нежнейший, словно сплетенный из чистого атласа, влажный кончик орудия, уже ощущает, как сама жизнь начинает пульсировать там, внизу… Как то орудие резко вздрагивает, на миг становясь еще шире, становясь тверже алмаза… Алмаза, обтянутого трепетной плотью, и…
Вместе с мучительным стоном, в котором блаженства было столько же, сколько и сжигающего стыда, Генри исторгает из себя ту влагу, что Элоиза ждала. Горячее, пряное и липкое семя буквально выстреливает вперед, но тут же встречая преграду в виде брюк мужчины, разбивается на сотни брызг, марая там, внутри его гульфика все. Покрывая все своей горячей жижей, говорящей более чем доходчиво о том, что не столь уж этот англичанин и холоден, не столь уж он чужд всему плотскому…
А сам же Генри, испытав столь острый экстаз, разом обмякает, опадает, наваливаясь всем своим весом на нежданную, но желанную любовницу… Не в силах вымолвить что либо, не в силах вообще смириться с произошедшим, он лишь утыкается носом в ее плечо, содрогаясь всем телом, словно бы в беззвучных рыданиях, оплакивая свою измаранную чистоту…

Отредактировано Henry Cavendish (05-08-2017 23:30:37)

+2

65

Тому, кто давно находился за гранью привычного мира, нет нужды в словах и признаниях, дабы постичь, что творится в эти мгновения в преисполненной противоречий душе смертного, какая неистовая битва разворачивается в его сердце. За Генри сполна говорило его предательское тело, что почти сразу же напряглось, словно в ожидании смертельного удара. Ток крови усилился вместе с бурным биением сердца, теперь уподобившись более не привычному тихому рокоту океана, но истинной музыке сфер, звучащей громогласно и мощно, перекрывающей плач умирающих ангелов его мнимого, вынужденного благочестия. Пожалуй, сам Вивальди не смог сочинить бы мелодии прекрасней и проникновенней. Персональное concerto grosso для Элоизы Борзезе, знаменующее начало ее триумфа. Безукоризненная музыка сладострастия для искушенного и утомленного бесплотными призраками слуха. Когда неверие в происходящее, священный трепет перед неизвестным и таким болезненно манящим, сменяются жгучим приливом протеста, что вскоре будет сокрушен. По доброй воле, Генри, ибо ты сам, сам лихорадочно призывал того, кто сможет подарить облегчением мукам плоти в аскезе, что с рождения ты несешь подобно тяжелой ноше. Сколько бы ты ни утверждал обратное, все именно так, как ты сам того хотел.
Уверенная и твердая рука ведущего, сокрытая под видом страстного объятия, вернее стальных оков удерживала мятущегося, потерянного ученого на месте, пока холодные, дарящие обжигающие поцелуи губы утверждали единственно возможную власть. Но разве возможно назвать неволей столь сладостный плен? Устремившись всем хрупким и гибким телом навстречу, позволив ощутить под своими горящими, словно раскаленные уголья, ладонями податливую нежность женского тела, Элоиза была и опорой и бездной, что поглотила утомленного своей ханжеской моралью смертного. Разве не о том ты грезил ночами, англичанин? Разве не надоело, не опротивело тебе столь виртуозно лгать самому себе?
- Так прими же с достоинством уготованную тебе чашу, ибо не яд там сокрыт, но нектар, утоляющий твою жажду!
На едином выдохе, совершенно ненужном бессмертному, уверенно и твердо произнесла итальянка в сами эти испуганно распахнутые мужские уста, что вскоре, несомненно, сменят свое выражение на то, совершенно иное, искреннее, что сокрыто лишь до поры, но неистово жаждет освобождения. И подтверждая истинность ее слов, Генри сдавленно застонал, признавая свое поражение. Пожалуй, единственно возможное поражение, которое способно лишь доставить сильному полу живейший восторг, не досаду. Жалобный звук тот час же был сокрыт совершенно неожиданным поцелуем, что скрывал благодарность, ту радость, что на самом деле испытал Генри, пусть прежде откусил бы себе язык, чем смог вслух, с помощью слов то признать. И этого было более, чем достаточно.
Освобожденный, не менее невинный разумом и плотью, чем был доселе, ученый, будто ребенок, жаждавший утешения, бессильно уронил голову на уверенно прямое плечо своего злого гения, будто стремясь сокрыть свое падение даже от нее самой, беззащитно дрожа и пряча лицо на ее груди после. И сейчас, вполне понимая его чувства и жалея его, Элоиза рукой, что доселе сжимала в объятиях, успокаивающе нежно провела по его спине, безмолвно выражая ту степень понимания, а не злого торжества, в которой мужчина нуждался.
- Звезды созданы, чтобы гореть, а не гаснуть, caro.
Успокаивающим, тихим и безмятежным тоном произнесла итальянка, когда губы ее медленно и весьма целомудренно коснулись затылка все еще дрожащего мужчины:
- Твой свет поистине прекрасен и удивителен, столь безукоризненно чист он на фоне моей темноты, и это не повод стыдиться.
Осторожно и медленно поглаживающая спину рука коснулась затем взлохмаченных, взмокших от усилий волос Генри почти с материнской нежностью запуская в них пальцы и проводя по их шелковой гладкости, ласково пригладив.
- Видишь, мир не рухнул, он остался прежним, как и ты сам.
Сейчас, после столь бурного пережитого опыта ученый, как никто нуждался в утешении, а Элоиза не была настолько жестокой, чтобы ему в том отказать. Только не с ним.

Хотя утопить мир в крови было не такой уж ужасной задачей для нее, будь на то воля Повелителя...

+1

66

Поразительная завершенность, опустошение, нега, затопившее с ног до головы благодушие вкупе с томной усталостью – вот какие чувства и ощущения захватили Генри сейчас, после столь бурной развязки, а вовсе не жгучий стыд, как он боялся до того. Его спасала сейчас простая, примитивная мужская физиология, понукавшая его принять случившееся, как данность и просто наслаждаться этим, плавая на волнах эйфорического блаженства, что завсегда приходит после экстаза.
Сейчас, когда влажная тяжесть в паху его отпустила, когда исчезло ее туманящее воздействие, Генри казалось, что его сознание обрело кристальную чистоту, прозрачность сравнимую лишь с горным хрусталем и теперь было даже странным, что он так противился, так боялся тех нежных и аккуратных ласок, коими вампирша столь щедро одарила его, не замарав, не принизив и испачкав, но напротив, словно вознеся на небеса, заставив буквально силком его услыхать пение ангелов. La petite mort – маленькая смерть, как говорят французы… И лишь сейчас англичанин впервые осознал истинный смысл этих слов. Они снизошли к нему, как снисходит божественное откровение, как ангел осеняет своим крылом… Это момент, когда отмирает все ненужное, когда все проблемы, что казались тебе смыслом жизни минуту назад растворяются на фоне восхитительного, блаженного бытия. Все не важно, все не стоит и капли внимания, кроме этих прелестных рук, что ласкают тебя, кроме этих нежных губ, что шепчут утешения только для тебя, кроме этой упругой груди, в которой твое лицо буквально утопает…
И частое-частое дыхание его, замедлялось, резкие вздрагивания плеч затихали, напряженная спина расслаблялась и Элоиза в самом деле могла ощутить, как мужчина, смятенной и раздавленный доселе, вновь обретает себя, одновременно растворяясь в потоках той нежности, что она нашла в себе, что бы излить на него.
В самом деле, лишенный материнской ласки с самого детства, не знавший ее в принципе, ибо в высоких Лондонских домах было не принято расточать излишние нежности мальчикам, ибо бытовало мнение, что это делает их мягкими, лишенными настоящей мужественности, а далее лишенный и настоящей ласки от жены, ибо опять-таки холодные и сдержанные поцелуи которыми супругам было прилично обмениваться, вряд ли могут сравниться с той сладостью, что дарили уста Элоизы, Генри не имел ни малейшего шанса воспротивиться этой магии чувств, которой итальянка владела в совершенстве. Поразительная ирония бытия, когда бессмертное, фактически не живое существо, может проявить больше человеческого участия и понимания, нежели твои соплеменники.
И англичанин откровенно нежился, с истинным удовольствием он принимал то, что итальянка давала ему, не отказываясь более ни от чего. Он словно маленький ребенок прижимался трепетно к ее груди в порыве лишенным эротики и вожделения, но наполненным той поистине детской преданностью и восторгом, который свойственен лишь тем из них кто, будучи беспризорником, внезапно обрели дом и любящую семью…
Но все, что было ему доступно, это благодарить ее безмолвно, выражая все то, что творилось в его душе лишь действиями, преданными, расслабленными объятиями, но не словами. О нет, это простое, на первый взгляд, колебание воздуха, эта вульгарная форма общения, такая косная и земная оказалась недоступна мужчине в этот момент, просто потому, что язык его присох к горлу, да и не решился бы он в жизни высказать те эмоции, что переполняли его. Как можно благодарить за то, что тебя только что ублажили, против твоей воли? Как можно сказать спасибо? Это казалось таким глупым и вульгарным… В какой-то степени это могло даже обесценить тот дар, что был преподнесен ею. Хуже было бы, только если бы он заплатил, как обитательнице борделя.
Нет, молчания было достаточно…
- Возможно… - Лениво шевельнулись его губы, произнося слова в ее грудь, обжигая ее прохладу горячим дыханием.  То был ответ Генри на ее заявление о том, что он остался прежним.
- Мне то не ведомо… Но кажется да, звезды все так же горят… Горят, как горю и я, mio micino…
Но вот эта блаженная нега, как и все в этом мире, начала отступать, исчезать и растворяться, подобно утренней туманной дымке, что нещадно изгоняется палящими лучами восходящего солнца. Трезвость рассудка начала возвращаться к Генри, а вместе с трезвостью начинало приходить и понимание. О нет, не стыд, не сильные чувства начали разрывать его, как можно было бы подумать, ибо теперь бежать было поздно, но некоторое неудобство… Не следовало забывать, что он оставался самим собою несмотря ни на что, и ощущение женской ладошки в его штанах, теперь еще (о ужас) перепачканных в его же семени, смущало донельзя.
А потому, он, как мог более деликатно, слегка пошевелился, а после же обхватив ее запястье своей ладонью, аккуратно потянул ее, давая понять, что далее не следует вести себя столь же развязно и смело, ибо он по-прежнему стыдлив и смущен. При этом проделывал он это, ничуть не меняя выражения своего лица, до впрочем, и своей преклоненной позы, дабы не смутить тем самым и его благодетельницу, по своей привычке продолжая делать вид, что ничего не произошло,  а заодно и пряча на ее груди свое пылающее лицо.
Следом же за этим он, проявляя исключительно мужскую деликатность и вежливость, выказывая джентльменское обхождение, наконец-то привел свое тело в вертикальное положение, только лишь для того, что бы опустив руку в карман, пропитавшийся чертовой влагой, как кажется и все брюки в паховой области, выудил оттуда отглаженный платок, вложив его в руки Элоизы со словами:
- Кажется, вы случайно запачкались… - Ни видом, ни словом, ни выражением не давая понять о том, что же он имеет в виду, словно бы речь шла о сущей безделице, скажем о крохах земли, что могли налипнуть на ее ладонь в тот момент, когда она опиралась ею о землю…

Отредактировано Henry Cavendish (20-08-2017 20:58:52)

+1

67

Но всякое наслаждение тем и ценно, что скоротечно, оно никогда не в силах длится вечно, ибо тут же утратило бы свою ценность. Как не могла бы и длится вечность благосклонность самого бессмертного создания, сейчас выраженная столь не свойственным для Элоизы образом – путем проявления практически человеческой, материнской нежности. Когда ты столетиями блуждаешь во мраке, ощущая лишь свой мертвенный холод, погруженный в пучину равнодушия, изредка разбавляемого насыщением, лишь разыгрывая перед потенциальной жертвой особое представление, прежде чем впиться в яремную вену, столь простое, столь безыскусное проявление человечности, как объятия, не сладострастные, но преисполненные умиротворяющей нежности, кажутся тебе чем-то из ряда вон, совершенно дико неуместным, способным повергнуть своей неожиданностью в смутное подобие…смущения. Благо, сейчас уткнувшийся в ее грудь смертный не мог зреть, как легкая тень непонимания на лице его полуночной спутницы медленно сменялась саркастической улыбкой. Но сарказм сей был вызван именно своей собственной реакцией, своим неожиданным поведением по отношению к тому, что был лишь пищей. Несомненно, редким и ценным экзотическим экземпляром этой самой пищи, но оттого не меняющей совершенно своего предназначения.
« Воистину, удивительная ночь!» - лишь спешно пронеслось в мыслях Элоизы, когда она, уступив скромности ученого, осторожно высвободила руку, принимая платок. Затем, с видом самым обыденным, будто бы и вправду ничего не произошло только что, неспешно отерла пальцы: один за одним, тщательно проводя по ним батистовой тканью, украшенной неизменным инициалами.
- Надо же, действительно, испачкалась. Какая халатность, вопиющая неосмотрительность с моей стороны! Благодарю за…предоставленный платок.
Совершенно спокойным, невозмутимым тоном произнесла Боргезе, осторожно отстраняясь и давая свободу порядком обескураженному мужчине.
Странным образом, прояви сейчас Генри определенную внимательность, он бы непременно заметил потрясающее сходство, сродни дежавю, меж этим простым действием с платком сейчас, в эту минуту, и тем, что он уже зрел где-то между сном и явью: мрачно застывший лес , промозглая ночь и твари, что таились в ней. Те твари, убив которую из них Боргезе так же тщательно и знакомо утирала пальцы платком, попутно посетовав на то, что умудрилась испачкать руки. Тогда еще самого ученого неприятно, просто до омерзения поразил тот факт, что больше всего его итальянская донна беспокоилась о своем внешнем виде, проявляя потрясающее равнодушие и к бессмысленным смертям, и к монстрам, в которые обратились люди. Люди, одного из которых Генри знал лично, что умудрился доверить его попечительству свою жизнь, вступив к нему на службу и сгинув там совершенно нелепой, странной смертью.
Но теперь сама Элоиза, полагая, что на сегодняшнюю ночь и с нее, и с самого смертного вполне достаточно и открытий, и остроты ощущений, дала понять, что уходит. Плавно поднявшись, женщина аккуратно сложила платок конвертом, вернув все еще приходящему в чувство ученому, затем с присущей ей щепетильностью оправила облачение, большую часть уделив своим роскошным, сейчас свободно струящимся смоляным волосам. Запустив в них длинные, тонкие пальцы, она провела по своим локонам, убеждаясь в том, что они ни в малейшей степени не спутались, и словно бы более не замечая Генри, а точнее – утратив всякий интерес.
Да, ему не следовало привыкать к столь странному, неподобающему обращению. Она не заботливая матушка и не сердобольная сестрица. Все, что она может ему дать – наслаждение, острое и болезненное, которое столь же далеко от настоящей нежности, истинных порывов Любви, как рассвет от догорающего заката. Более, дав себе зарок сейчас, она не намерена с ним нянчиться, предпочитая позволить ему самому приходить в себя после предложенного удовольствия в угоду лишь ее капризу.
- Полагаю, вам следует вернуться домой, пока ваш чрезмерно заботливый слуга не поднял ненужной никому шумихи.
Произнесла Элоиза, возвышаясь над сидящим на траве Генри, позволив себе лишь на прощание снова провести пальцами по его тщательно выбритой щеке в жесте скорее хозяйском, нежели действительно ласковом. Так могли бы погладить любимого пса.
- Сладостных вам сновидений, caro. Надеюсь, вы получили от сегодняшнего спонтанного пикника такое же удовольствие, как и я сама. Возможно, ваше мнение по части Бокаччо изменится в лучшую сторону..
Сопроводив свои речи таинственной полуулыбкой, Боргезе развернулась медленно на каблучках своих красных сапожек и не торопясь двинулась в ту сторону, откуда они доселе пришли.

+1

68

Но не в том состоянии находился Генри, чтобы подмечать столь незаметные детали, а уж тем более проводить определённые логические цепочки или же ловить за хвост те смутные ассоциации, что могло бы породить то незначительное, небрежное движение, коим Элоиза отерла свои божественные пальчики. Впрочем, нет, от наблюдал за ней, за тем, как батистовая гладь его платка, скользя по ее изящной ручке, скрывает, скрадывает те влажные следы преступления, что они только что совершили, с определенным интересом, с тем болезненным любопытством, что порою начинало жечь его изнутри, толкая на поступки, которых он после стыдился и всеми силами старался выкинуть из головы. Как например посещение французского эротического театра, или же приобретение французских похабных фотокарточек, что он хранил на дне своего саквояжа, одновременно стыдясь просматривать их, и в то же время на находя в себе сил выкинуть их прочь, и дело было вовсе не в тех фунтах, что он на них потратил.
И в том, как ткань впитывает в себя потеки его белого семени, оказавшегося удивительно густым, и тем более в том, как белоснежная кожа прелестных пальчиков искусницы вновь предстает перед взором его темных глаз незапятнанной, девственно-чистой, он находил то неизъяснимое удовольствие, что могло быть связано, как с его потаенной склонностью к порочным играм, что была долгое время подавлена (фактически всю его жизнь), и лишь сейчас извлекалась на свет коварной Элоизой, так и смутным удовлетворением от того, что тот ангельский и невинный образ прекрасной итальянки вновь возвращается к нему…
Но, поразительно, как же его разум начинал полыхать от осознания того факта, что она не являлась таковой. Что за этой ангельский внешностью скрывается дух весьма развращенный и, что самое страшное, умеющий находить самые чистые, самые прекрасные объяснения, самым своим отвратительным поступкам. И что еще более страшное, как считал сам ученый, его разум полыхал не от испуга, не от благородной ярости или же чистого гнева, но корчился в сладострастных муках, исходя иллюзорной слюной от темного желания.
И все же он вспомнит о том жесте потом. Вспомнит и ужаснется от своей беспечности. Вспомнит и тогда в его разуме вновь загорится пламя познания и желания понять происходящее. То пламя, что привело его сюда и принудило задержаться, невзирая на глас рассудка, настойчиво уговаривающий его убираться отсюда со всей возможной скоростью. И тогда он поймет, что все, чему он был свидетелем той ночью, кроме разве что произошедшего после, о чем не говорят вслух, было истиной…
Но не сейчас. Сейчас он лишь приходил в себя, безмолвно наблюдая за свой визави, расслабившись и разморившись настолько, что уже не смотрел украдкой, словно вор, на ее движения, на ее лицо и, конечно же, на восхитительные ножки, что были белее снега и тверже мрамора, но открыто и смело, может быть даже с некоторой вальяжностью. Впрочем, та вальяжность была всего лишь следствием действий Элоизы, направленных на то, что бы ученый раскрепостился хотя бы на миг, а никак не снисходительностью джентльмена по отношению к кокотке, ублажившей его, а теперь скромно удаляющейся.
Убрав протянутый платок в карман брюк, и механически, как китайский болванчик, кивнув ей в ответ, на ее заявление о том, чему ему следует возвращаться, англичанин принял ее ласку, оказавшуюся неожиданно сухой и высокомерной с той же покорностью, что принимал от нее все этой ночью.
- И вам доброй ночи… - Прозвучали его слова в ответ, безумно глупые и неуместные, как он осознал только что. Желать вампиру доброй ночи, это надо же… Спят то они днем. Но не хвататься же за ее подол и рассыпаясь в извинениях исправляться…
Нет, проводив ее взглядом, полным смущения и определенного мужского интереса, который, как он ни давил в себе, но сегодня расцвел буйным цветком, Генри откинулся на своей жилетке, заведя руку за голову и мечтательно уставившись в звездное небо закурил…
Но ночь, темнота, что окружали его, угрюмые громады деревьев шумевших своими кронами весьма скоро напомнили ему о опрометчивости подобной смелости, граничившей с безумством в этой местности, ибо нет-нет, да в голову начинали лезть воспоминания о той жуткой ночи, пробираясь в грудь коварным холодком и воскрешая те пугающие образы, что он тщился забыть… Темная жидкость капающая с изящных, тонких пальчиков, что были словно вырезаны из мрамора и батистовый платочек с великим тщанием отирающий их.
- Нет… Нет… неужели это правда? – Жуткий, колючий озноб, продрал Генри до самых потрохов, едва ли не подбрасывая его в воздух. Но было это правдой или же нет, но то особенное, мечтательное настроение улетучилось со скоростью утреннего тумана и англичанин, спешно подхватив жилетку с травы, поспешил в таверну.
Благо добрался он спокойно, где ощутив себя уже под защитой ее, показавшихся такими уютными, древесных стен, наконец-то и попал в объятия Морфея.

+2