12 ноября. Обновлены посты недели.

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

30 октября. Поздравляем с днем рождения Генри Кавендиша!

17 октября. La Francophonie шесть лет! Мы от всей души поздравляем всех, кто отмечает этот день с нами или просто неравнодушен к форуму и заглянул на огонек!
Обновлены игроки месяца.

12 октября. Поздравляем с днем рождения Куколя!

Frida von Hammersmark Чудесный день, чудесный вечер, и Фриде очень хотелось завершить его... как-нибудь пикантно. Как-нибудь так, чтобы это нечаянное приключение осталось теплым и немного стыдным воспоминанием для них обоих. И, кажется, она была достаточно пьяна, чтобы совершить, наконец, истинное безумство. И была достаточно женщиной, чтобы пройтись аккуратно по острому краю между дружбой и соблазнением. [ читать полностью ]

Cecilia Baffo "Если Кормилица синьорины Капулетти надеялась таким образом узнать от меня что-то о Ромео... о синьоре Ромео, то ничего нового, чего бы она не знала, я не сообщила. Только говорила ведь я правду. Ромео действительно такой и... нет, много лучше, слов недостаточно для того, чтобы его описать. Но я так просто никому не отдам своего возлюбленного!" [ читать полностью ]

Kit Collum — Мисс, успокойтесь! Успокойтесь, прошу вас! Я пришел помочь. — Чтобы успокоить ее, пришлось взять за плечи, слегка тряхнуть, приводя в чувство, а потом прижать к груди, обещая защиту. Она прижалась, так доверчиво. Как маленькая птичка. Все еще тихо всхлипывая и вздрагивая. У Кита отлегло от сердца. Конечно, она — человек. Была бы вампиром, уже давно бы напала. Ведь шея его сейчас так близко от ее губ. [ читать полностью ]

Le Fantome ...Выбраться из клетки, чувствуя, как ноет затекшее тело, приказать себе действовать точно так, как много раз представлял себе в своих мечтах. Он сильнее, чем думает. Чем все они думают! И сейчас, стоя над мертвым цыганом, Эрик ощущал торжество волчонка, впервые вкусившего крови. Он больше не жертва, а хищник. И никогда не вернется в тот ужас, что ему довелось пережить. [ читать полностью ]

Herbert von Krolock "Я хочу твой секрет, выдай, ну выдай его мне", — говорил блеск в его глазах, вопреки односложности ответа графа, которая вновь намекала, что сын злоупотребляет и его доверием, и эксклюзивностью праздничной ночи, когда родители могут не отчитывать за беспечные поступки юных отпрысков, а благовоспитанные господа — не изображать благовоспитанных и не казнить себя за маленькие слабости. Доброй, доброй ночи. Сколько там ее осталось? Как жалко. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Ave Maria! Deus Vult!

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

http://s6.uploads.ru/t/OChAw.gif

http://s5.uploads.ru/t/DcWMg.gif

http://se.uploads.ru/t/0FsQA.gif

http://sa.uploads.ru/t/BWfLh.gif

● Название эпизода:  AVE MARIA! DEUS VULT!
● Место и время действия: сентябрь 1890 года, Румыния
● Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish, NPC: Georges Vater (by Eloisa Borghese)
● Синопсис:

Отредактировано Henry Cavendish (23-08-2017 01:00:08)

0

2

Дневник Генри Кавендиша. Запись 6.
15 сентября 1890г.

И вновь я возвращаюсь к своим записям, которыми столь долго преступно пренебрегал. Но в свое извинение, мой неизвестный читатель, могу сказать, что события последнего месяца развивались столь бурно, полнились столь необычными, я бы сказал чудесными вещами, что право, я не находил ни времени ни сил, дабы предать их бумаге.
Но тот водоворот происшествий, столь же таинственный, сколь и ужасающий, в который я невольно, а может быть и по своей воли (в чем каюсь), оказался втянут, не будет тут описан мною, ибо дела те имеют весьма деликатный характер, не терпящий бумаги. Могу лишь оговориться, что завеса тайны смерти моего Джона спала с моих глаз. О, Боже, как же слеп я был, как наивен, уверовав, что чудовище в человеческой оболочке, сколь бы прекрасна она ни была, способно на сочувствие, на милосердие. Сколь глуп я был, веря, что даже за саваном смерти не все чувства, что делают нас теми, кто мы есть, отмирают. Так что знай, мой читатель, что чудовища ходят среди нас. Они, прикрываясь ангельским обликом, ведут речи достойные Римских Пап, но не стоит им верить, ибо уста их сочатся ядом, языки их черны, помыслы их не чисты, а души полыхают огнями ада. Они совратят твой разум, растопчут невинность, лишат стыда, заставят тебя считать белое черным, а черное белым. Мертвецы среди нас и никогда, заклинанию тебя, никогда не верь им!
Перед моим бегством, признаюсь, что постыдным, я нашел в себе силы эксгумировать тело моего несчастного слуги, с целью проверить одну догадку. Догадку, что обернулась чудовищной, жуткой правдой для меня. Правдой не просто повергнувшей в крайнее уныние, но ужаснувшей до глубин моей замаранной души. Но истина призвана очищать нас, просвещать, так и эта помогла той самой пелене спасть с моих слепых глаз и прозреть. Мой бедняга камердинер оказался, по моему недомыслию и недосмотру, обращенным! О да, он не просто испустил свой дух, тихо и неслышно, от неведомой лихорадки, но был укушен Носферату, обращен им в свое мерзкое и богохульное подобие. Откуда я это понял, спросишь ты меня?
И я отвечу, не таясь: не так давно Джон, движимый дьявольским голодом и сатанинскими помыслами напал на меня, собираясь выпить мою кровь, но… Но подчиняясь их законам, не довел дело до конца, ретировавшись. Я, по своей слепоте и душевной слабости, поддавшись чарам чудовища, позабыл о том, сочтя дурным сном и следствием моего неудачного падения головой о камень, но впоследствии монстр невольно выдал себя, одним характерным жестом, вызывав у меня тем самым цепочку воспоминаний, что и побудили меня совершить сей варварский акт, о чем я теперь нисколько не сожалею. Ибо, к величайшему моему сожалению, бессмертная душа Джона оказалась безвозвратно погублена. Что же думаешь, ты, мой читатель, я нашел там? Разлагающийся труп? О нет, тело было вполне сохранившимся, даже не подвергнутым тлению. Черты его лица, конечно, покрывала восковая бледность, в остальном же он оставался вполне цел, за исключением одной детали: правая сторона его грудь оказалась пробита осиновым колом, а на коже вокруг того отверстия простирался черный рисунок его жил, по всей видимости отравленных этим деревом, что является чистейшим ядом для этих созданий. Да, мой читатель, запомни, что осина для них яд, как и серебро. Что же до символов веры, то те скорее неприятны им, нежели по-настоящему пугают, то же и с чесноком. Если чудовище пожелает, то оно пройдет через завесу чесночной защиты, но если будет иметься выбор, то побрезгует, предпочтя кого-то более… ароматного.
Я рассказываю это тебе потому, что мне требуется пояснить, что же именно побудило меня столь кардинально изменить свои первичные намерения и отказаться от поисков того проклятого труда средневекового схимника и заняться чем то более нужным, как мне казалось тогда. Я не мог столь просто пройти мимо этого явления, закрыв глаза на все… Особенно после того, что произошло. Мне, как ученому требовалось знать истоки, причины этой заразы и возможно я лелеял безумное желание найти и лекарство, уповая на то, что всегда имеется шанс обратить все вспять…
Как историк я понимал, что всегда и все имеет свой след. Всегда и все можно отыскать, стоит лишь постараться, да копнуть поглубже, не брезгуя ни одним документом, но признаться в этот раз мне казалось я столкнулся с какой то непреодолимой стеной. Везде, где бы я ни спрашивал, а поколесить по Румынии мне пришлось немало, я встречал лишь недоуменные усмешки, да детские сказки. Хотя теперь мне начинает казаться, что я столкнулся с чем то большим. Право, будь я подвержен паранойи, я бы посмел вообразить себе, что это некий заговор в масштабах всей страны, с целью скрыть некую истину…
Но все же я продолжал свои поиски, прилагая колоссальное количество усилий, буквально роя носом землю в поисках тех крох информации, что таились среди пыльных и плесневелых записей (должен отметить, что хранят они пергаменты просто отвратительно), как мог бы золотоискатель намывать золото в скудном ручье. Но постепенно картина складывалась: один маленький кусочек здесь, странное событие там, упоминание о необычных смертях тут. Все сводилось к одному: зараза возникла не раньше 13 века. Но что же произошло в 13 веке такого особенного, чего не происходило раньше, задался я вопросом. Что было необычного именно в этом промежутке времени?
И ответ ко мне пришел тотчас же, стоило лишь как следует призадуматься: Тевтонцы! Именно этот орден был призван на помощь в борьбе с половцами в начале века, и именно они могли принести с собой это проклятие… Тем более, что вокруг монашествующих рыцарей до сих пор ходит множество мрачных слухов и теперь они мне перестают казаться кромешным мракобесием. Быть может, и было в них нечто рациональное?
Окрыленный этим озарением, я тотчас же обратился к своим справочникам, дабы освежить память на предмет построенных ими крепостей. Что ж, их оказалось не то, что бы очень много, но и не мало и к моему удовлетворению (ибо мысленно я ожидал того, лишь прочтя их названия), разрослись нынче до весьма крупных городов.  Я умел посетить лишь три пока что: Сибиу, Сигишоару, Медиаш, и вот теперь я в Кронштадте. Признаться, я уже несколько устал и постепенно начинаю терять надежду на успешное завершение поисков, ведь осталось осмотреть еще только четыре крепости и если и здесь мне удастся поймать нить, то право, я не буду знать, что делать дальше… Впрочем, Брашов представляется мне весьма перспективным, хотя бы с той точки зрения, что здесь располагается одна из древнейших церквей Тевтонцев: церковь святого Варфоломея.
Хотя… На самом деле я очень боюсь, если докопаюсь до истины, ведь она представляется мне весьма ужасной.

Отредактировано Henry Cavendish (21-08-2017 23:24:19)

+1

3

Сентябрь 1890 года. Румыния. Кронштадте. Церковь Святого Варфоломея.

В догорающем свете уходящего дня, льющемся из узкого окна церковного архива, медленно плясали пылинки. Повисшую тишину изредка разбавлял шелест страниц древней книги, лежащей поверх стопки других, предоставленных в распоряжение прибывшего. В сумрачном зале сейчас находились лишь двое: один восседал за грубо сколоченным столом, уткнувшись в свои записи, другой – безмолвной замершей тенью находился поодаль, явно держась в позиции наблюдателя. Удивительно, но его серые, будто пасмурное небо, непрестанно слезящиеся глаза на рассеченном морщинами лице, казалось, весьма зорко следят за манипуляциями англичанина. И немудрено, ведь документы, которые столь кропотливо просматривал гость, принадлежали к частной коллекции церкви, будучи весьма ценным достоянием и древним наследием тех седых времен, когда на месте этого города Кронштадте находилась одна из крепостей тевтонского ордена. Можно сказать, что лорду Кавендишу оказали весьма особое доверие, допустив к ним, так что тому пришлось волей-неволей смириться с присутствием священника при его работе с ними. Впрочем, они весьма неплохо поладили, если можно было так назвать полное молчаливое взаимопонимание, не нарушаемое ненужным никому диалогом, возникшее между стариком и Генри, стоило второму приступить к своей работе.
С тех пор минуло около трех часов, а день понемногу клонился к закату. Вскоре приезжему господину придется покинуть сию святую обитель, так как согласно уставу посторонним находиться здесь после захода солнца строжайше запрещалось. Видимо, именно это обстоятельство, а так же весьма озадаченный, отчаявшийся вид молодого мужчины сподвигли святого отца таки нарушить молчание:
- Вы разочарованы, сын мой? Неужто то путешествие к истокам ордена, что вы совершили сегодня путем этих древних текстов, не удовлетворило вашего любопытства?
Голос, такой же сухой, как и хруст осенней листвы под ногами, раздался за левым плечом англичанина, выражая определенную степень сдержанного участия:
- Или же дело не только в нем? Возможно, вас привело сюда дело, гораздо более угодное Всевышнему, нежели просто удовлетворение исторического интереса или написание очередного труда для стяжания славы?
Определенно, священник был из тех, кто умел куда лучше читать в людских душах, нежели большинство духовников, точно определяя, когда стоит заговорить и стоит ли это делать вообще, ведь по обыкновению служители церкви обращались первыми к мирянам в случае лишь крайней нужды, предпочитая дожидаться, пока человек сам, чувствуя порыв облегчить душу и совесть, придет и к ним, и к Господу Богу.
Видимо, прибывший неожиданно гость, проявивший столь недюжинный, нетерпеливый интерес к древним записям и письменным свидетельствам выглядел сейчас крайне отчаявшимся. Возможно, именно христианское милосердие побудило священнослужителя обратится к молодому мужчине, что сейчас устало потирал лоб, откладывая в сторону очередной документ из списка, лежащего тут же, на углу стола.
Старик замер, давая возможность англичанину закончить работу и либо отправиться дальше, восвояси, либо получить ту возможную помощь, которую священник мог предложить. На самом деле столь внимательные к мелочам, старательно и бережно просматривающие рукописи люди из чужаков были в этом помещении редкостью. Кому сейчас, во времена, когда прогресс проникал во все уголки мира, есть дело до старых былин, помимо ученых да самого церковного братства?
[NIC]Georges Vater[/NIC] [AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA] [SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (19-12-2017 12:43:47)

+1

4

Шелест древних страниц, столетняя пыль,  каменная кладка стен многовековой давности, все вокруг навевало спокойствие. То удивительное спокойствие, граничащее с блаженной безмятежностью, что накатывает, когда ты соприкасаешься с вечностью… Вдыхая аромат пыльных страниц, скользя по ним длинными, тонкими пальцами, словно лаская, словно касаясь трепетного женского живота, а не книги, Генри обретал себя.
Он, наконец-то понимал, вспоминал, зачем он здесь, что он ищет, и кто он есть. Не игрушка злой и жестокой девчонки, не любимая жертва вампира, в объятия которой он спешит, как мотылек летит на пламя, но уважаемый, маститый и известный, пусть в кругах и узких, ученый.
И он шел по следу, словно гончая. Словно гончая он трепетал, ощущая ту упоительную дрожь, тот азарт преследователя, что может быть знаком лишь истинным сынам науки, остальным же покажется глупостью и блажью. Ведь что может быть слаще тайны? Что может интриговать столь же сильно, столь же сильно повергать тебя в священный экстаз и столь же сильно возносить тебя до небес? Пожалуй, лишь открытие этой тайны... Но уже сам факт ее преследования был отраден.
Но была и обратная сторона того: уныние, что может напасть, если ты начинаешь ощущать бесплодность собственных усилий. Если все твои попытки прорваться сквозь препоны, чинимые тебе человеческой безалаберностью, непочтительностью к собственной истории складываются в непреодолимую стену. И именно эта коварная спутница любого исследователя и настигла сейчас Генри, едва слышно нашептывая ему на ухо, что очередная выбранная им тропка привела в тупик, и что нет, и не может быть разумного, исторического объяснения той напасти, по следу которой он шел.
Пролистывая очередные записи, учетную книгу, если быть точным, он лишь расстроенно качал головой, пытаясь понять, как же ему, в его поисках могут пригодиться сведения о том, сколько голов крупного рогатого скота было приобретено, да сколько каменщиков выписано…
Разумеется, с исторической точки зрения то была бесценная информация, но, к сожалению, он не составлял сейчас хроники Тевтонского ордена, да впрочем, и не помышлял никогда, интересуясь временами куда более глубокими.
Устало потирая переносицу, ученый откинулся на не слишком удобном стуле, машинально засовывая руку в нагрудный карман в поисках портсигара и лишь надтреснутый, старческий голос выдернул его из тех унылых размышлений, которым он предавался. Его карие глаза, с трудом перестраиваясь на скудное освещение подвальных архивов, после яркого света настольной свечи, что помогала ему читать, переключились на священника, что был приставлен к нему церковным настоятелем. Насколько Генри мог понять, этот достопочтенный старец к тому же являлся и хранителем местного архива – весьма почетная и не слишком утомительная должность, этакая синекура, для стареющего брата…
  - Я не могу сказать, что разочарован, святой отец. – Отвечал ему ученый на немецком, на котором говорил к слову весьма бегло, как и всякий хорошо образованный человек своего времени. – Знания, что хранятся под сенью вашей церкви, поистине бесценны. И будь на моем месте тот, кто вплотную бы занимался историей тевтонцев, он был бы счастлив, припав к этому источнику знаний, но… Увы, это не я. – Разочарованно покачав головой, он снова потер виски пальцами и слегка размяв затекшие плечи, встал, собираясь по всей видимости уходить.
- И вы правы…- На пересохших губах его промелькнула смущенная, возможно даже виноватая улыбка. Виноватая за то, что он зря потревожил покой местного архивариуса, принудив того не только пристально наблюдать за ним весь день, но еще и подносить ему те или же иные древние тома.  – Дело не только лишь в истории ордена и не только и не, сколько в моем любопытстве. И даже не во славе. О ней я думаю в последнюю очередь, откровенно говоря. Каюсь, мирская суета трогает меня и не раз я стяжал славу лишь ради того, что бы потешить свое самолюбие, но сейчас дело в ином, святой отец. Право, я даже не знаю, как сказать о нем.
Генри замялся, решаясь говорить ли этому старому человеку о тех горестях, что глодали его, или же оставить те страшные истории при себе. В конце концов негоже было бы осквернять храм божий упоминаниями о таких богохульных созданиях, как вампиры… Но и ложью осквернять было еще хуже.
- Видите ли, я занимаюсь поисками, можно сказать, в интересах личного характера и… - Он задумчиво побарабанил холеными пальцами по столу, о который оперся задумавшись. – И возможно они угодны Всевышнему, святой отец. Информация, которой я интересуюсь, носит весьма деликатный характера и вряд ли могла когда-либо афишироваться тевтонцами. Вы не хуже меня знаете, что рыцарским орденам приписывалось многое, и чернокнижие было в числе их прегрешений. Я проверяю одну догадку, связанную с этим. Просматривая церковно-приходские книги, учеты поголовья крестьян и обрывочные исторические записи, я пришел к выводу, что с прибытием ордена на территорию Валахии, участились случаи смертей странных. Вы понимаете, о чем я? То есть они оказались настолько необычными, что монахи посчитали нужным отметить их, занеся в свои летописи. И… - Но признаться в том, что он столкнулся воочию с ночным кошмаром, Генри не спешил, справедливо опасаясь, что его вполне сочтут блаженным. – И теперь я пытаюсь найти связь меж этими записями и тевтонцами. Но… - И разочаровано поведя рукой вокруг себя, словно разом охватывая не только лишь церковный архив этой церкви, но и вообще все румынские архивы, мужчина удрученно вздохнул. – Судя по всему догадка эта оказалась иллюзорной и пройдя проверку знанием, развеялась словно дым под порывами ветра.

+1

5

Ни единый мускул меж тем не дрогнул на лице старика, что вовсе не скрывало плотный капюшон его монашеского одеяния, он оставался невозмутим и тогда, когда отчаявшийся Генри, не понимая, как поведать о своих горестях, не выставив себя в неблагополучном свете, пытался подбирать слова. В позе мужчины, его чуть согбенной осанке, читалось смирение. Но не то, жалкое и раболепное смирение, что обычно подразумевают под тем, но смирение совсем иного рода: силы, стойкости духа и уверенности. Тех самых качеств, что сейчас так не доставало сидевшему перед ним молодому мужчине, который настолько забылся в своем отчаянии, что невольно потянулся, было к портсигару. Но даже столь опрометчивый жест не вызвал в лице священника ни единого проявления осуждения, отец Георг внимательно вглядывался своими серыми, спокойными и мудрыми глазами в ученого, сложив руки на животе и явно ожидая, пока неожиданный пришелец закончит:
- Личного характера, сын мой? Значит, вас ведет сердце. Оно есть источник и сладчайшей радости, и величайшей скорби.
Надтреснутый, показавшийся поначалу хрипловатым голос обретал силу и мощь, ту спокойную силу, что оборачивалась десятком полутонов, когда священник продолжил, после небольшой паузы:
- Научитесь прислушиваться к нему, ибо оно – поводырь на пути, что угоден Господу Богу, а, как известно, пути сии неисповедимы, устланы не розовыми лепестками, но шипами и тернием. Простых путей, путей легких к Всевышнему не бывает. А вас, сын мой, я вижу, одолевают сомнения, а они – скверные помощники вам.
Ясный, спокойный взор святого отца на миг обратился вверх, к потолку, за которым скрывалось догорающее в лучах закатного солнца небо. Затем, словно вновь вернувшись в действительность, к своему мятущемуся духом собеседнику:
- Вы слишком рано сдались, сын мой. Возможно, в этих документах, что вы сейчас столь тщательно изучали, и нет того, что вы ищите. Но, вам ведь никто не сказал, что того не было вообще?
Потрескавшиеся, сухие губы старика чуть тронула понимающая улыбка родителя, что мог так просто говорить со своим неразумным сыном, поранившим коленку и пришедшим к нему за родительским утешением:
- То, что хранят эти древние документы – лишь малая часть, зыбкое отражение в воде, тех событий, что происходили во времена расцвета жизни ордена. Правды, увы, не знает никто.  Она сокрыта во тьме веков и похоронена. Но, на ваше счастье, здесь как раз имеется одно погребение, что могло бы вас заинтересовать. Заинтересовать ученого, я хотел сказать. Прискорбно, но более оно не представляет особого интереса для праздных зевак, которые стремятся получить сразу ответы на все вопросы. Я сам с любопытством бы послушал вашу версию, если вы потрудитесь пройти со мной и осмотреть его.
Священник повернулся и медленно протянул раскрытую ладонь к выходу из архивов, давая понять, что готов провести Генри прямо сейчас к тому месту, о котором говорил. Уже на ходу, когда оба мужчины направились к двери, старик продолжил:
- Возможно, именно вам, сын мой, сегодня удастся пролить свет истины на мрак веков, в чем доселе никто так и не преуспел.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA][NIC]Georges Vater[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (23-08-2017 22:43:13)

+1

6

Порою тайна раскрывается случайно и Генри слыхал о таких случаях, когда нечаянно заведенный разговор, опрометчиво оброненное слово или же слишком явно явленный интерес приводил в итоге к великим открытиям. Но признаться, сам он в то, что подобное может произойти с ним самим, верил слабо. Никогда ранее не бывало такого, что бы удача сама плыла в его руки, или же… Впрочем, не стоило забывать про Элоизу, объект его странной страсти вспыхнувшей в адрес портрета, явившийся к нему воочию именно что случайно.
Хотя все же и это являлось следствием определенного труда, ибо не явись он, как минимум, в Карпаты, вряд ли ей самой представился шанс навестить его, положим в Лондоне. Но сейчас… Нет, он не верил, что этот славный старик может и в самом деле привести его к чему то необычному, что прольет свет именно на его поиски. Да, возможно показанное им захоронение и окажется любопытным, мало того, оно даже может внести бесценный вклад в историю, открыв возможно еще некие особенности ордена… Но не для него. Ибо он не ощутил ничего такого, о чем впоследствии говорят в мемуарах, как о некоем мистическом предчувствии, что охватывает перед великим открытием. Он даже не ощутил азарта гончей, как до того. Но, быть может, виною тому была всего лишь усталость и легкое чувство отчаяния…
Хотя и отказываться было глупо, хотя бы по тому, что бы уважить святого отца, да и простое, человеческое любопытство двигало Генри в не меньшей степени.
Прежде всего, англичанина несколько удивили речи отца Георга хотя бы потому, что тот вел разговор о велениях сердца, о том, что церковь в Англии напротив, порицала, провозглашая верховенство духа, над плотью и разумом, призывая в первую очередь руководствоваться позывами души. А те, как известно, могут быть лишь благими и всегда вести по дороге к Богу. В то же время, как сердце слишком непостоянно, слишком мятущееся, чересчур подвержена низменным порывам… Но и отрицать мудрость его слов, он разумеется не мог, ибо те, со всех сторон были преисполнены не только лишь рациональностью, но и буквально дышали добротой и соучастием. По крайней мере, как способ ободрить его на том пути поисков, что он избрал для себя, был выбран неплохой.
- Благодарю за участие, святой отец. – Прозвучал в тишине церковного архива тихий голос в ответ. – Разумеется, мне весьма интересно взглянуть на то погребение, что вы желаете показать мне. Хотя не ведаю, как оно может помочь мне, но, как вы верно заметили: пути Господни неисповедимы…
Генри послушно последовал вслед за Георгом, мысленно лишь дивясь тому, ко всему прочему, что же могло побудить его приоткрыть некую тайну столь случайному посетителю, а англичанин относил себя именно к таковым.
- Но, признаться, я и сам до конца не знаю, чего ищу, святой отец. – Генри все же решил приоткрыть своему собеседнику хотя бы часть тайны, возможно, для того, что бы облегчить их взаимопонимание. – Это столь… необычно, что я даже не могу предположить, что именно мне может помочь в моих поисках. Я лишь уверен, что найдя это, я пойму, что столкнулся с тем, с чем надо, а не пройду слепо мимо. Знаете, как это бывает? В этих поисках сложность заключается не в том, что бы найти иголку в стогу сена, в чем я поднаторел, уж поверьте мне, а в том, что бы понять, в каком же стогу искать.
А меж тем их путь пролегал в церковные подвалы, что, быть может, само по себе и не было слишком удивительным фактом, но в сумме с упоминанием о том, что там находиться некая загадочная могила, могло несколько насторожить. В самих церквях хоронили, как правило, святых, чьи мощи становились достоянием и желанной целью для паломников. Зачастую подобных почестей удостаивались и короли, герцоги, великие магистры орденов, если обратить свой взор к рыцарству, но вот случаи, что могила оставалась безвестной были редки…
  Трепещущее пламя свечи освещало им путь, играя тенями на сводчатом потолке. А мир вокруг облекался в тишину, нарушаемую лишь шелестом шагов, да негромким звоном капели, что падала с потолка.

Отредактировано Henry Cavendish (25-08-2017 21:28:45)

+2

7

« То, что во мне помнит и никогда не забудет!»

Порою, глас седых времен, история говорит с нами, не спеша открывать свои тайны, на языке символов, метафор и знаков. Языке, что отнюдь не каждому понятен, но лишь тому, кто способен, прибегнув к знаниям, вслушаться в него, различая отдельные отрывки, отголоски событий прошлого. Событий, что пусть и погребены под пылью веков и утратили отчетливые следы, но отмечены невидимой глазу печатью во времени, что не имеет ни начала, ни конца. Они застыли в вечности, но, тем не менее, живы, ведь пока живет память потомков о них, никакое тление не властно над тем, что когда-то было квинтэссенцией великой силы, доблести и могущества.
Именно это предстояло постичь английскому ученому, что сейчас, ведомый отцом Георгом осторожно спускался по стертым, местами пришедшими в упадок каменным ступеням, что еще помнили поступь людей, вершивших историю, в темные подземелья церкви.  Света большой оплывающей помалу свечи было вполне достаточно для того, чтобы двое смогли беспрепятственно спустится вниз, не оступившись, хотя, судя по тому, сколь уверенно двигался священник, он бы и без того смог вслепую, полагаясь лишь на свою память, достигнуть обозначенного места.
Отец Георг ни о чем не спрашивал, не допытывался ни причин, ни мотивов появления здесь англичанина, видимо, понимая гораздо больше, нежели предпочитал говорить. Услыхав речи молодого человека один раз, он со спокойной и мудрой решимостью предложил свою бескорыстную помощь, для которой более весомой причины, нежели милосердие к ближнему, и быть не могло, особенно когда тот проявлял столь исступленный интерес к предмету, что не вызывал особого ажиотажа среди здешней молодежи и путешественников. А, возможно, и самому Георгу было крайне важно узнать мнение молодого эксперта о здешней реликвии, поскольку Генри ошибочно полагал, что захоронение сие осталось безызвестным.
Вскоре, оба они достигли дна подземелья, спустившись до самого конца, во мрак и холод, совершенно немилостиво сгустившийся вокруг. Но навряд ли ученный, что доселе не мало времени провел в странствиях и экспедициях, мог ожидать иного: совершенно обычный, ничем на первый взгляд не примечательный подвал, который, судя по всему, протягивался далеко вперед и терялся глубоко во мраке. Но святой отец не стал, как мог ожидать Генри, идти далее, вместо этого, сделав несколько шагов по сырому камню пола, направил зыбкий луч света свечи чуть левее, чем доселе стоял англичанин:
- Взгляните, сын мой. Мы пришли.
Взгляду ученого предстал саркофаг из серого, грубого камня, совершенно лишенный каких либо украшений, что пристали бы знатному человеку, нашедшему здесь свой последний приют. Столь скромно могли погребать лишь монахов, но эту догадку вскоре опроверг сам отец Георг, назвав неожиданно имя:
- Мы имеем честь зреть могилу Вольфа фон Кауэра, одного из братьев-рыцарей тевтонского ордена. Видите, вот здесь…
Совершенно неприметная, как для погребения рыцаря, потемневшая от времени табличка, на которой имелась гравировка с именем, подтверждала слова старика.  Даже не будь Генри столь хорошо образован по части древности, он бы уже заметил странность увиденного, ведь обычно могилы тевтонцев выглядели совершенно иначе. Вместо каменной грубой коробки здесь должен был находиться, как минимум, хорошо сделанный саркофаг, украшенный знаками ордена, как максимум – этот саркофаг должен был выполнен в виде слепка с тела самого погребенного, лежащего недвижимо с мечем в руках.  Надпись под именем, вместо пространной героической эпитафии, лишь гласила, как заведено, на латыни: « Actum ne agas! ( С чем покончено, к тому не возвращайся).
- Любопытно, вы не находите, сын мой?
Старик, наконец, поднял на Генри свои серые, слезящиеся глаза, глядя на него чрезвычайно внимательно:
- Довольно необычный выбор слов для собственной эпитафии, верно? Далее же еще интереснее.
Отец Георг, как оказалось, с возрастом не растерял физической силы, что крылась под его сутаной, ибо самолично, но с величайшей осторожностью смог отодвинуть край крышки саркофага, предлагая ученому заглянуть внутрь:
- Как вам, скорее всего, известно, молодой человек, существовала определенная традиция, которой следовали австрийские рыцари – «mos teutonicus», состоящая в том, что тело почившего рыцаря крестоносца подвергалось определенной обработке, варке, когда плоть отделялась от костей. Это делалось для того, чтобы с почестями быть похороненными именно на родине, а для этого части тела требовалось сохранить. Так, скажем, сердце могли отправить и похоронить в родовом замке, кости – в еще каком либо важном для умершего месте.  Обычай варварский и давно утрачен, но имел огромную силу и распространение. Так что этого рыцаря, судя по годам его жизни, должны были предать вечности на родной земле, именно таким образом. Но, вместо этого, он здесь. И погребен, и вовсе не свойственным тевтонцам образом. Взгляните сами.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA][NIC]Georges Vater[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (25-08-2017 20:24:49)

+2

8

И пусть Генри и не был уверен в том, что демонстрируемое святым отцом, может хоть как то помочь ему на пути его поисков, но остаться равнодушным к захоронению ему не позволила его душа историка. Поначалу с ленивым удивлением, отразившимся на его лице, он посмотрел в сторону ничем не примечательной каменной коробки, которых видал на своем веку немало. В самом деле, столь скромного упокоения заслушивали только лишь низшие церковные чины… Хотя, если развивать эту мысль, то тем скорее пристало покоиться на кладбище за церковью. И уже эта мысль побудила с новым интересом глянуть на саркофаг.
Эта, а так же пояснения и своевременная демонстрация Георга, когда тот, весьма точно указывая на некоторые несообразности, вскоре и вовсе удивил молодого мужчину, отодвинув массивную крышку в сторону.
- Так вы утверждаете, что здесь покоится тевтонский крестоносец? Монашествующий воин, полный орденский брат? – Дабы уточнить все наверняка, переспросил ученый, подступая уже ближе и с интересом заглядывая вовнутрь. –В самом деле, очень…очень необычно…
Его пальцы бережно, с явным трепетом от прикосновения к подобной древности, возлегли на край гробницы и проскользили по ней, наслаждаясь той шероховатой фактурой камня, говорящей о столетиях, что миновали с тех пор, как его обтесали и положили в этот подвал.
Пока он никак не комментировал представленное ему захоронение, предпочитая прежде тщательно изучить, осмотреть и лишь, потом делать выводы со свойственной ему неспешностью и обстоятельностью, весьма необычной, как для молодого человека, каковым он являлся в глазах престарелого святого отца.
Первым делом в глаза ему бросилась именно урна, по всей видимости, с прахом, что и верно было весьма странно, особенно если вспомнить похоронные обычаи рыцарства: во-первых их всегда старались хоронить на родине, для чего и варили тела, отделяя плоть от костей, во-вторых же, их не сжигали. Обычая кремации не было в те времена и подобная посмертная «почесть» бросалась в глаза знающему человеку. Каковы были причины такого?
К тому же урна была серебряной! Это бросалось в глаза не сразу, ибо время все же покрыло ее сверкающие бока патиной, вековая пыль казалось, въелась в ее поверхность, но стоило свету свечу под определенным углом упасть на нее, как сверкание металла сразу же наводило на мысль о его благородстве. Впрочем, Генри не был специалистом в этих вещах, и ручаться головой не рискнул бы, но все же отметил и этот факт, занеся его в копилку памяти, дабы спросить о том святого отца позже.
Но странности на форме захоронения не заканчивались, а лишь начинались!
К примеру, внешняя простота оформления была лишь видимой, ибо основные усилия искусных резчиков по камню оказались направлены вовнутрь, туда, куда взор пришедшего почтить память павшего рыцаря и вовсе не упадет. Заинтересовавшись этим, Генри вежливо попросив свечу у своего спутника, склонился уже ближе, перегибаясь телом через высокий борт каменного саркофага и с благоговением касаясь кончиками пальцами витиеватых текстов молитв, что были высечены на стенках, крестов, а так же изображений нескольких святых, чьи взоры опять-таки были обращены внутрь. А если всмотреться внимательнее, то у всех был поворот головы, такой, словно бы… Да, верно! Все они должны были смотреть ровно в центр, точно туда, где была установлена урна с прахом.
- Интересно… - Англичанин, наконец-то подал голос. – Очень и очень странно, святой отец. Ведь кремация была предана едва ли не анафеме, считаясь признаком язычества, и была даже запрещена, под угрозой смертной казни. А здесь мы видим, что монашествующего рыцаря предали именно сожжению. Да еще и в церкви, когда крепость была совсем рядом. Вы случайно не знайте причины такого? – Автоматически задал он вопрос, но, пока не давая возможности отвечать на него, тут же продолжил цепь своих рассуждений.
- К тому же удивительно, что могила не столь бедна, как кажется снаружи. Изнутри она покрыта резьбой, молитвами и ликами святых. К слову их подбор весьма необычен, учитывая, что все они, начиная с Архангела Михаила, борцы со злом. Обычно, если уж их наносят, то они находятся снаружи, оберегая могилу от злых сил, а здесь же… Здесь мне начинает казаться, что они словно оберегают окружающих от этого сосуда.
Сам того не замечая, Генри начинал испытывать все более сильное возбуждение от своих открытий. И пусть он не связывал эту могилу с целью своих поисков, но сам факт столь необычной находки воодушевлял его душу ученого неимоверно. Его, прежде понурое, выражение лица сменилось на возбужденное: глаза его сверкали блеском, щеки покраснели от прилива крови, жесты становились дергаными и резкими, говоря о новом приливе сил, что он испытывал.
- Что вы знаете еще об этом захоронении, святой отец? – С живейшим интересом, чувствуя перед собой, знакомый и такой сладкий аромат тайны, Генри уже не мог остаться в стороне от такой интересной исторический загадки и решил разгадать ее, даже в ущерб собственным поискам, если придется.

Отредактировано Henry Cavendish (26-08-2017 00:08:38)

+2

9

Что может быть более волнующим для человека, глубоко и навечно повенчанного историей, чем едва уловимое дыхание тайны, скрытой под непроглядной пеленой веков? Когда с тобой едва слышно говорят  каменные плиты языком символов и знаков, а дыхание самой Вечности буквально ощущается затылком, стоит лишь присмотреться внимательней, коснутся – и то, что доселе было сокрыто во мраке начнет оживать на твоих глазах. Оживать, громогласно вещая о том, что кануло в лету, но, тем не менее, было, жило, дышало. И сейчас перед Генри возникала новая загадка, требующая детального рассмотрения и пристального внимания.
Впрочем, в своих стремлениях английский ученый здесь вовсе не был одиноким. Отец Георг, что любезно предоставил Генри возможность ознакомиться с местной реликвией, казалось, тоже испытывает схожие чувства сродни азарту и нетерпению. Старик вместе с ним склонился над камнем, осторожно касаясь затейливой вязи на латыни, что укрывала саркофаг изнутри:
- Все так и есть. Тому имеются письменные свидетельства летописцев тринадцатого века, кои мы обнаружили внутри этого захоронения и заботливо перенесли в архив, где они сейчас и хранятся. Вы верно сказали, сын мой, кремация и вправду была запрещена.
Старик едва заметно покачал головой, задумчиво оглядев длинные строки, высеченные в камне:
- Полагаю, похороненный здесь человек был либо ярчайшим праведником, либо отъявленным грешником, ибо молитвы, что вы имеете возможность видеть, не просто «оберегающие от злых сил», как вы выразились. Нет, одна из них, вот эта…
Скрюченный палец старика указал на строки, высеченные там, где должна была покоиться голова умершего, но стоял лишь серебряный ларец:
- молитва, изгоняющая Дьявола, отличный пример экзорцизма тринадцатого века. Начинается она со слов: «Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu  Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis (Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных). Одному Господу известно, почему выбор пал на столь неподобающую захоронению молитву, да и сам способ этого погребения. Для этого я вас и привел сюда, дабы вы смогли выдвинуть свою версию увиденного.
Отец Георг с трудом выпрямился, разогнув согбенную по-старчески спину и тяжело вздохнув, утер лоб тыльной стороной ладони:
- Я позволю вам увидеть эти документы, что велись современниками погребенного здесь тевтонского рыцаря. А пока лишь могу вам сообщить, что Вольф фон Кауэр жил в тринадцатом веке, находился под командованием командора Ульриха фон Кролокштайна, принимая с ним участие в четвертом Крестовом походе. Пожалуй, если вы все осмотрели, попрошу вас наверх, поскольку вскоре вам нужно будет покинуть сию обитель. Но вы ведь пожелаете изучить документы завтра?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA][NIC]Georges Vater[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (31-08-2017 22:57:20)

+1

10

«Что? Нет! Не может быть! Неужели это оно? Неужели это первые зримые свидетельства того, что моя теория верна?» - Вот каковы были первые мысли английского ученого, после того, как он внимательно выслушал пояснения святого отца. В самом деле, многое начинало сходиться теперь и здесь. Во-первых, серебро, во-вторых прах, в-третьих молитвы, в-четвертых экзорцизм, да и само захоронение на святой земле говорило в пользу того же. И эти мысли отражались в его лице, словно в зеркале, ибо, когда ты захвачен своей идеей, что не дает тебе покоя уже долгое время становиться вовсе не до того. Что бы думать о том, прилично ли ты выглядишь, не слишком ли ты выдаешь свои мысли и не слишком сильно ли ты гримасничаешь. Все становиться пустым, когда тайна, нет ТАЙНА, оказывается совсем близко и уже манит тебя, дразнит пьянящим ароматом разгадки.
Широко раскрытые глаза, столь часто щурившиеся с интересом, круто изогнутые брови, нередко просто заломленные в ироничном немом вопросе, распахнутые алые уста, чьим привычным выражением было суровое поджатие, нынче придавали Генри вид едва ли не детский. Он вполне мог сойти за юношу, вмиг сбросив десяток лет сейчас. За юношу, что был заворожен искусительными обещаниями и томными поддразниваниями опытной соблазнительницы, зовущей его к неведомым еще радостям плоти… И с тем же трепетом, с тем же нетерпением, вызванным острейшим возбуждением, но не тела, а духа, мужчина готов был ринуться вперед, дабы исследовать, открывать, проливать свет на тайны всего мироздания и в частности этой тайны…
Но нельзя, нельзя было торопиться. Спешка, как говориться, хороша лишь при ловле блох, да и то те блохи должны прыгать на дамских соблазнительных телах, как то бывало частенько веке эдак в 17…
- Но где же… Где же его оружие, где доспехи? – Бормотал тем временем Генри себе под нос, автоматически кивая на дальнейшие пояснения святого отца, но будучи больше занятым собственным мыслями и видимо от того он не сразу отреагировал на знакомое его уху название.
Его длинные, ловкие пальцы, тем временем, нежно, почти благоговейно ощупывали искусную вязь молитв, что покрывали внутреннюю стороны гробницы, словно ученый пытался таким образом причаститься к той святой древности, что покоилась перед ним.
- Так-так… Позвольте еще раз вашу свечу. – Так же следовало отметить, что, будучи полностью погруженным в свою любимую стихию, Генри невольно становился безжалостным тираном. Безжалостным как к себе, так и к окружающим. Его наемные рабочие, в прошлых его экспедициях, не раз уже стенали под его гнетом, умоляя своего белого господина уменьшить напор, отвести больше времени на отдых и самому побольше отдыхать, но нет, Генри всякий раз словно гнала некая недобрая сила, заставлявшая его в исследовательских порывах сжигать, как себя, так и окружающих.
По крайней мере, это отчасти извиняло то, что он буквально вырвал из рук святого отца свечу, на деле же почти не заметив сего поступка и вновь нырнул с головой в саркофаг, водя едва ли не носом вдоль букв и искусных рельефов, даже и не думая о том, что возможно его великодушный экскурсовод нуждается в отдыхе.
Его интерес ученого не мог быть утолен, прежде чем он не поймет, почему не было захоронено оружие вместе с прахом, уж эту традицию тевтонцы вряд ли бы нарушил. Это грызло его, снедало изнутри, подобно зуду и он чуял, нет, он буквально знал, что разгадка где-то близко, протяни лишь руку…
«Хм… Протяни лишь руку… А если смотреть на это с точки зрения символизма? Уж слишком этот варварский обряд схож с обрядами Царства Египетского… Что бы не стал делать вампир, возродись он. Как бы оградили от него священное оружие, в то же время, дав возможность взять его чистому сердцем?» - И снова его взгляд начал лихорадочно шарить по внутренней поверхности.
« Если что-то было бы на внутренней стороне крышки, то она бы отодвигалась так просто… Что-то еще.. Что-то должно быть еще…»
Внезапно его длинные пальцы, как всегда ловкие, как всегда безупречно чуткие, нащупали искомое. То оказался крест, выглядевший внешне плотью от каменной плоти гробницы, на деле же бывший хитроумной инкрустацией, скрывавшей в себе потайной механизм. С победным возгласом Генри надавил на него, но… Ничего не произошло. Тогда он надавил сильнее, мысленно вознося молитвы Господу за успешность своих деяний и просто надеясь, что дело было в неимоверной древности механизма и в небрежении его нахождения. В конце концов, здесь могло быть весьма сыро ранее, благо сейчас вокруг царила прохладная сухость.
В глубинах саркофага, что то глухо щелкнуло, натужно заскрипело и вот, внизу, в его изножье, с душераздирающим скрипом отворилась потайная дверца.
- Смотрите! Смотрите святой отец!- Ликовал мужчина, сунув вновь свечу в его руки, сам же ныряя вниз и извлекая на свет, туго стянутый истлевшими веревками, заскорузлый сверток, в прошлом видимо густо промасленный. Но увы, нещадный бег времени разрушил плотную рогожу и та буквально расползалась в руках Генри, обнажая под собою длинный рыцарский меч романского типа, весьма скромный, без вычурных украшений, с рукоятью изъеденной временем, но внезапно сверкнувший благородным голубым отливом стали в пламени свечи.
- Неужто дамасск? И смотрите, серебряная насечка вдоль дола… - Затаив дыхание, ученый с выражением величайшего благоговения смотрел на свое открытие.

Отредактировано Henry Cavendish (01-09-2017 22:00:35)

+2

11

И что оставалось весьма удивленному столь бурным напором и лихорадочно горевшим в глазах англичанина интересом священнику, как не позволить Генри, завладев свечей, продолжить свои исследования? Справедливо решив не мешать пусть и молодому, но явно дотошному и пытливому служителю науки, отец Георг остался стоять в стороне, ожидая, пока ученый удовлетворит свой научный интерес, лишь рассеянно покачав головой, когда молодой человек спросил об оружии, которого, увы, здесь не обнаружили. Еще одна странность. Еще одна таинственная особенность этого древнего погребения.
Но вскоре отец Георг был сполна вознагражден за проявленное терпение и ожидание, вознагражден с лихвой, ибо неожиданному гостю удалось проделать то, что доселе не удалось еще здесь никому. Обнаружить то, что другие по своему неразумению столь преступно упустили из виду. Оказалось, что в саркофаге имел место скрытый механизм, что, будучи приведенным в действие знающей рукой, открывал доступ к тайнику, где обнаружилась еще одна немаловажная, даже весьма значимая часть реликвии – оружие погребенного рыцаря! При виде него отец Георг издал хриплый сдавленный возглас, спешно осенив себя крестным знамением и бормочя некоторое время себе под нос только одно:
- Неужели? Неужели оно существует?
Его каркающий, хриплый шепот-шелест не мог потревожить Генри, которого вел здоровый азарт ученого, азарт гончей, что напала на вожделенный след и более не упустит добычу, следуя за ним, во что бы то ни стало. И сейчас прерывать его поиски было настоящим преступлением, как рассудил святой отец, который должен был выдворить гостя уже около часа назад, лишь в порядке исключения позволив тому задержатся здесь дольше. Но теперь, когда уже две пары глаз с истовым интересом буквально поедали глазами меч, ни о каком срочном выдворении не могло быть и речи. Только что этот случайный гость подарил миру еще одно открытие, еще одно доказательство былой доблести и мощи древнего ордена, ведь оружие считалось главнейшим атрибутом любого благородного человека, находящегося на службе Господа и имеющего великую честь состоять в ордене.
Поддавшись вперед, священник подслеповато щурил серые слезящиеся глаза, стараясь рассмотреть лучше то, что сейчас держал в руках Генри:
- Потрясающе…Просто великолепно! Скорее всего, именно этот меч Вольф фон Кауэр и держал в руках перед смертью, последнее, чего он касался в своей земной жизни!
Тот же жгучий интерес, что сейчас держал в таком напряжении англичанина, казалось, теперь полностью овладел и католическим священником, что с не меньшим благоговением, чем Генри, рассматривал прекрасный дамаск, заметно тронутый временем, но все еще не растерявший своего былого величия и красоты, пусть и был лишен излишне вычурных украшений, как и полагалось оружию рыцаря-тевтонца, которые помимо прочего держали обет скромности, что неизменно затрагивал не только облачение, доспехи, но и прочую военную атрибутику.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA][NIC]Georges Vater[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (31-08-2017 22:57:44)

+2

12

- Вполне разумно предположить, что он им и владел на протяжении последних лет своей жизни. Но обратите внимание на серебро, оно почти не потускнело со временем! – Уже не молодой мужчина и умудренный годами священник стояли сейчас плечом к плечу, едва ли касаясь, склоненными головами друг друга, но настоящие собратья по духу. По тому неистовому духу историка и первооткрывателя, которому оказался вовсе не чужд этот сдержанный святой отец.
И пока Генри говорил, его пальцы с музыкальной ловкостью и чрезвычайной нежностью, которой достойно лишь женское тело, а никак не бездушная железка, сколько бы веков ей ни было, танцевали по металлическому полотну меча покрытого муаровыми разводами сворной стали, секрет производства которой в то время был известен немногим, указывая на тонкую вязь рисунка, чьим лейтмотивом были кресты, выполненные из вдавленной в металл серебряной проволоки, что создавало прекрасный, и если повернуть к свету под определенным углом, немного мерцающий узор.
- Согласитесь, крайне необычно видеть подобное украшение не клинке тевтонца. Нет, я не спорю, что со временем они впали в грех стяжательства, став попросту очень мощной, хорошо организованной военной структурой под эгидой служения Господу, но те времена пришли куда позже, веке в 15, а здесь же мы видим изделие 13 века, ибо силуэт романского меча не спутаешь. Это смотрится так, словно… Кхм… - Генри замолчал внезапно, сообразив, что в своем ученом порыве едва не выдал ту тайну, что снедала его все последнее время. Конечно, эта находка выглядела слишком соблазнительно, чтобы не вписать ее, как очередное доказательство существования вампиров еще в те, древние и седые времена. Но вставал тут же еще один вопрос: если допустить безумное предположение, что сей клинок предназначался именно что, для убийства ночных кровососов, на что указывало и серебро и знаки веры на нем, разве что чеснока еще не хватало в отделе для мощей, что в массивном противовесе меча, то тогда отчего столь странные, столь удивительно скрупулёзные усилия при похоронах были применены, только лишь для того, что бы быть уверенным, что мертвый больше не встанет? Он сам стал вампиром в конце? Он боялся, что каким-то образом обозленные существа поднимут его, превратят его в подобие себя, дабы отомстить, таким изощренным способом?
Вопросы-вопросы, на которых пока не было ответов, но хотя бы они уже помогали очертить поле для дальнейших его поисков.
Но от дальнейших его размышлений в эту сторону, его отвлекло внезапно посетившее воспоминание: вернее те слова, что были обронены Георгом только что, а он, по глупости и рассеянности отмел их в сторону.
- Позвольте, святой отец, вы сказали, что этот молодчик, Вульф фон Кауэр ходил под началом… - Генри потер высокий лоб, помогая себе вспомнить таким образом. – Ульриха фон Кролокштайна, верно? Интересно… Уж не ведаю, знаете вы или нет, но сравнительно недалеко, в Прикарпатье имеет место быть замок Шлосс, древнее строение датируемое 14 веком, может даже и 13 и знаете, что в нем интересного, кроме самоочевидного названия? Им, ну, следовательно, и землями в округе владетельствует род фон Кролоков! – И англичанин многозначительно замолк, воздев кверху палец, подчеркивая значимость этого наблюдения.
- Из моих исследований, я пришел к выводу, что эти земли некогда были заселены Трансильванскими саксами, впрочем, как и земли вокруг этого города. Очевидно, что это корениться, как раз в кампании тевтонов против половцев…Ну это очевидно и без моих пояснений такому ученому мужу, как вы. А теперь я могу вас поздравить, святой отец, ибо святынь, как мне кажется, в вашей церкви теперь прибавилось. – Генри, разумеется, не собирался присваивать эту бесценную находку, ибо, как ни крути, она являлась собственностью церкви, пусть они о ней и не знали. Тем более что ему было достаточно получить доступ к тем рукописям, о которых говорил святой отец.
- А теперь, если вас не затруднит, покажите мне те документы, о которых вы говорили. Мое нетерпение столь велико, что я готов ознакомиться с ними сегодня же! Не вижу, зачем мне откладывать знакомство с ними до следующего дня? – Возбужденно воскликнул англичанин, всем своим видом выказывая живейшее нетерпение.

+2

13

Как зачарованный, старик, который на своем веку повидал не так уж мало, глядел на тонкую вязь рисунка из распятий, что был нанесен насечкой на оружии из благородной дамасской стали. Таинственно мерцающий под теплым светом свечи узор надежно сохранил свои тайны до наших дней, не спеша вовсе раскрывать их перед случайными наблюдателями, их уделом были пока лишь предположения, нестройные гипотезы об истинном назначении этой затейливой вязи, что никак не должна была украшать боевой меч рыцаря тринадцатого века, давшего обеты скромности и воздержания.  Отец Георг лишь негромко вздохнул, соглашаясь с утверждением своего молодого товарища:
- Истинная правда, сын мой. Это никак не соответствует времени, когда оно было в ходу. Но что же послужило тому причиной? Загадка, разгадать которую, наверное, уже невозможно…
Священник неожиданно прервался и умолк, внимательно глядя своими мудрыми серыми глазами на молодого мужчину, что так и не решился договорить свою фразу. Интересно, что имел в виду этот подающий надежды ученый? Ведь явно же в его мозгу уже сама собой складывалась мозаика, точнее, пока лишь ее начало, но и это было крайне важным в столь щекотливом деле. Одно отец Георг решил для себя твердо – пока этот молодой человек будет заниматься своими изысканиями, сам он не будет спешить заявлять, куда следовало бы, о результатах недавних исследований, тем самым позволив англичанину возвращаться, пока дело не будет доведено до ума и хоть какие либо ответы не будут получены. Крайне скверно и весьма несправедливо и к почившему рыцарю, и к молодому ученому, если столь ценный экспонат отберут у них, передав в какой либо иной музей. Нет, коли воля Вольфа фон Кауэра была в том, чтобы обрести свой последний приют именно в стенах этой церкви – значит, так тому и быть. Грешно идти против последних желаний покойного, тем более, когда покойный весь окружен тайной, разгадать которую пока не представлялось возможным. Может быть, со временем.
Услыхав из уст Генри о существовании замка Шлосс, которым владел столь созвучный с фон Кролокштайном род  фон Кролоков, священник лишь удивленно покачал головой, ответив чуть слышно:
- Увы, сын мой, моих знаний на то, дабы подтвердить или опровергнуть сие занимательное совпадение, не хватит. Зато вы, если располагаете достаточным временем и рвением для поисков, могли бы попробовать отыскать что-либо по этому поводу. А теперь идемте, негоже вам вообще здесь находится после заката, но раз сегодня столь уникальный случай, то я верно, позволю вам остаться в архивах, снабдив необходимыми документами, что мы обнаружили в этом захоронении. Только вам придется укрыться за их чтением в одной из ниш, так как порядок все же должен быть соблюден.
И поднявшись, святой отец с помощью Генри вновь закрыли саркофаг, направившись вместе наверх, обратно в архивы, где англичанину придется провести еще какое-то время за изучением письменных свидетельств летописцев, современников тех событий, в которые был погружен таинственный тевтонский рыцарь – Вольф фон Кауэр.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2wCSg.jpg[/AVA][NIC]Georges Vater[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Eloisa Borghese (04-09-2017 17:41:40)

+2

14

- Да-да-да, это было бы просто великолепно! – Отвечал Генри, радуясь тому, что ему пошли навстречу, предоставив возможность ознакомиться с драгоценными текстами прямо сейчас, не откладывая это дело в долгий ящик. Усталость, что накопилась в нем за день, боль в плечах и шее, как рукой сняло, а всему виной было то возбуждение и предвкушение, что он испытывал сейчас. Как бы подивалась Лози, доведись ей увидеть, как ее скромный английский аристократ преобразился сейчас: стесненность и замкнутость, сдержанность, все то, что так очаровывало ее и одновременно раздражало, исчезло, словно песок сдутый порывами сильного ветра, обнажая под собою истинную суть – увлеченного, нетерпеливого, напористого и дьявольски жадного мужчину. Жадно до знаний в первую очередь…
- Но, надеюсь, вам не составит труда послать весточку в «Золотого тельца» - постоялый двор, где я остановился, иначе мой камердинер будет беспокоиться. – Тут же добавил он, извиняющимся тоном, вспомнив о том, что он все-таки не один и что Жак весьма трепетно относиться к его благосостоянию и здоровью. Беспокоясь конечно же о себе и своей работе в первую очередь, но от того не стоило лишний раз заставлять его тревожиться. Все же Генри, как уже упоминалось, не был жесток со слугами.
И они неспешно поднялись по крутым, истертым тысячами ног и сотнями лет ступеням, вновь оказавшись в основном здании церкви, где Генри вновь был отведен в древние, дышащие временем и старой пылью, архивы, заставленные сотнями рукописей, что служители тщательно перебирали, подновляли и переписывали время от времени, свято блюдя целостность знаний и продолжая выполнять, по привычке видимо, одну из ключевых церковных функций со времен Средних Веков – сохранять знания и передавить их потомкам.
С удобством, что было доступно в этой скромной обители, то есть устроившись на дубовой скамье отполированной множеством задов писарей и склонившись над столом, отполированным сотнями ладоней усердных монахом, англичанин, в целом не столь уж сильно и смущенный подобной обстановкой, ибо приходилось работать ему и в местах похуже этого, принялся с величайшим терпением ожидать отца Георга, а тот был уже легок на помине, ибо, по всей видимости, хранил те рукописи отдельно от прочих, держа их поблизости от себя.
- Держите, сын мой. – Прозвучал деликатный голос архивариуса и перед англичанином легла на стол стопка старых пожелтевших листов густо исписанных выцветшими, но хорошо читаемыми чернилами.
- Бог мой, неужели это оригинал? – С благоговением произнес Генри совсем тихо, трепетно касаясь пальцами верхнего листа, весьма потрепанного на вид, с искрошившимися краями, но с учетом прошедшего времени выглядевшим весьма и весьма достойно.
- Не поминай всуе имя Господа нашего. – Автоматически одернул его святой отец, следуя скорее укоренившейся привычке, нежели и в самом деле, будучи искренне возмущенным. – Да, ты прав, сын мой. Они хранились со всем тщанием, в достаточно сухом помещении, вдали от губительных лучей солнца. – Не без гордости было добавлено в конце. – Я уверен, что ты многое узнаешь и вынесешь для себя, и скромно надеюсь, что поделишься со мной понятным. За сим я оставляю тебя, коли ты настаиваешь, и благословляю… - Совершив крестное знамение над Генри, старик удалился, мягко ступая, по всей видимости, на вечернюю молитву, ибо к стыду своему, но Кавендиш не был силен в церковном распорядке.
А он уже, в свою очередь, не спешил приступать к чтению, ибо предвкушение от погружения в эти таинственные глубины, что сулили ему древние свитки, было не менее сладко, чем сам процесс познания. Он упивался ими, он смаковал их, как горький пьяница ласкает и гладит бутылку редкого вина попавшего к нему в руки. Длинные пальцы нежно скользили по неровной поверхности пергамента, ощущая чуткими подушечками всю ту прекрасную шероховатость, свидетельствующую об их реальности. То и дело Генри низко склонял голову, едва ли не утыкаясь носом в листы, водя им вдоль их поверхности, вдыхая тот легкий и неповторимый аромат старой, хорошо обработанной кожи, свойственный лишь таким вот древним рукописям.
Но все же жажда знания была сильнее, нежели желание и дальше смаковать эти документы, воображая те тайны, что они могут открыть, и, бережно разгладив верхний лист, поставив свечу так, что бы ее свет хорошо освещал его, Генри приступил к чтению…

+2

15

[sign]И ни к Кому
Не знал я пощады,
А Он все прощал мне... зверства.
Ему плевать на рыданья,
Чем больше страданья - тем выше храм!

http://funkyimg.com/i/2BaYd.jpg[/sign]Австрия. Замок Кауэр. Лето 1200 года.

- И храбростью своей он был подобен молодому льву с крепкой и смертоносной пастью! Пиши, старик, пиши…
С громким хрустом белые зубы шестнадцатилетнего барона фон Кауэр, что вольготно развалившись на лавке в Большом зале родового замка, диктовал свое жизнеописание, вошли в румяное яблоко, что он держал сейчас в одной руке, другой то и дело порывисто жестикулируя в сторону священника, единственного, пожалуй, кроме самого владельца этих земель и его сыновей, человека, умевшего коряво выводить буквы на пергаменте. Светлые, словно пшеничные колосья, волосы, порядком спутанные и давно не видевшие мыла, падали ему на глаза, но, казалось, ничего не могло сейчас отвлечь молодого человека от его фантазий, полных героических свершений и предвкушения подвигов. Ничего, помимо, пожалуй, раздавшегося неожиданно голоска, тоненького и писклявого, пропищавшего ему насмешливо в самое ухо и тем самым сбив весь настрой:
- А еще он был надутым индюком и дылдой, Вольф - Ослиная задница!
И прежде чем молодой человек порывисто вскочил, что с его высоким ростом и не слишком складным, обретавшим лишь постепенно рельефы мужчины, телосложением, выглядело достаточно комично, запустив огрызок в строящего рожи младшего брата, рыжеволосый сорванец уже ловко отпрыгнул в сторону:
- Сгинь, Вилли, дьявольское ты отродье, пока я тебе уши не надрал! Нечего тут всяким бастардам нос совать в чужие дела! Сгинь, говорю тебе, а иначе я сам тебя, еретика, на костре сожгу, как до этого твою мамашу-ведьму селяне, что принесла нам в подоле тебя, огорчив нас с отцом непомерно!
Не было ничего чересчур удивительно, что подобная перепалка вызвала у одиннадцатилетнего Вилли лишь очередной взрыв хохота, сопровожденного парой донельзя неприличных жестов в сторону старшего брата, ибо оба понимали, что обижаться друг на друга всерьез не могли, все детство проведя бок о бок и успев уже изрядно поднатореть в том, чтобы измываться друг над другом как можно более изощреннее. В ответ, вскочивший на ноги, пока еще лишь будущий рыцарь тевтонского ордена, деловито упер руки, что под бронзовой, тронутой летним солнцем кожей, уже вспухали крепкими мышцами, результатом ежедневных упорных тренировок с мечом, в бока, и хмуро взглянув на брата из-под белесых густых бровей, пробасил голосом, что лишь недавно обрел низкие ноты:
- Чеши отсюда дальше, сказал же тебе. В отличие от всякой мелочи, что только и может, что путаться под ногами, мне вскоре предстоит стать одним из братьев-рыцарей и сражаться в Святой земле за Гроб Господень!
Но рыжая бестия все не желала униматься, маленький дьяволенок ловко схватил кочергу, стоящую у камина и, размахивая ею из стороны в сторону, продолжал гнуть свое:
- Ишь, как тебя раздуло-то от собственной важности! Думаешь, если вымахал здоровый, кое-как научился считать да читать по слогам, мечом махать, то уже и рыцарь? Интересно, а расскажешь ли ты своим братьям-рыцарям как полгода назад, пока ты точил лясы на ярмарке с пышногрудой Гердой, тебя со всей дури грызанул ее осел? Ох, и орал же ты тогда, как девчонка на брачном ложе после свадьбы!
- И это только потому, что моему братцу - полудурку нельзя поручить ни одного дела, все вкривь да вкось проделал! Но, между прочим, я ее таки-спас из-под копыт разъяренного животного, как мы тогда и условились! 
Непрошенная, совершенно мальчишеская улыбка, будто сама собой наползала на тонкие губы молодого фон Кауэра, и с этим ничего нельзя было поделать. Он все же любил Вилли, любил так сильно, как только кровный брат может любить своего младшего братца. Настигнув его буквально в три широких шага, Вольф подхватил смеющегося заливисто Вилли, перебрасывая брыкающегося мальчишку через широкое плечо, и закружился по комнате, напрочь позабыв и про ухмыляющегося в бороду писаря, и про свои эпические байки.
И этот самый момент дурашливого веселья, как и многие прочие, еще долго будет всплывать у него в мозгу бесконечными бессонными ночами, словно выжженный раскаленным металлом на дымящейся плоти памяти, в чужой земле, земле, зовущейся Святой, что вскоре зальют реки бесконечной горячей крови тех отважных, кто сражался за веру и Господа.

« Мы станем героями, несущими Слово Божие в земли нехристей! Мы увековечим свои имена в пыли, песке и крови Иерусалима, дабы защитить Гроб Господень не щадя живота своего! IVDICA DOMINE NOCENTES ME EXPUGNA IMPUGNATES ME! («Суди, Господи, тяжущихся со мной, борись с борющимися со мной!»)

[AVA]http://funkyimg.com/i/2Bb42.jpg[/AVA][NIC]Wolf von Cowher[/NIC]

Отредактировано Eloisa Borghese (12-01-2018 17:04:53)

+2

16

[AVA]http://funkyimg.com/i/2xQx5.jpg[/AVA]
Лето 1201 года

То был торжественный день для юного Вольфа. День, которого он ждал с той самой поры, как задумал вступить в Орден. Долгое время и немалое количество денег пришлось потратить его родителю на то, что бы юноша добрался до Акко, встретившей его немилосердным, непривычным для всякого германца зноем, колючим песком, забивавшимся казалось повсюду, палящим солнцем, а так же неповторимым колоритом востока. Шум, гомон, гвалт, незнакомая речь на каждой улице состоящей из низких глинобитных домов, при том знакомые силуэты строгих церквей и рассиживающие повсюду рыцари, привычные германскому глазу. Каждый из них казался воплощением юношеской мечты: высокие, статные, ощутимо могучие мужчины, облаченные в плащи с крестами, носящие их с не меньшим достоинством и гордостью, нежели массивные мечи на бедрах, смотрящие вокруг с легким налетом надменности и превосходства… Те люди, в круг которых он войдет совсем скоро.
Но вот начались кварталы немцев, и его окружила знакомая речь, знакомые запахи тушеной квашеной капусты и жареного мяса ласкали его обоняние, а так же то и дело мелькавшие белые плащи с черным крестом. Благо искать ставку ордена долго не пришлось. Каждый в кварталах принадлежавших «ордену рыцарей госпиталя Святой Марии Немецкого Дома», знал в какой стороне лежит дом их благодетелей и с почтением указывал направление; еще бы, ведь если этот юноша будет принят в тесное сообщество рыцарей, то значит вскоре, и он будет расхаживать по этим улицам, облаченным в белый плащ истинной веры и, быть может, даже снизойдет до того, что бы выслушать жалобы местного люда…
Вскоре перед взором Вольфа открылось величественное оборонительное сооружение, чье название «Немецкая Башня», не отражала истинной сути. Поистине, то была массивная крепость, никак не меньше: окруженная рвом, обнесенная стеной, имеющая обширный внутренний двор, как можно было понять, а так же некоторое количество хозяйственных строений для братьев-рыцарей внутри. Настоящий предмет для зависти всех местных, даже надменных и таинственных рыцарей Храма.
Они были встречены, они были выслушаны, он и его сопровождающие, разумеется, и они были препровождены во внутренние покои: гостевые, для спутников Вольфа и отдельную келью, для самого юноши, готовящегося стать рыцарем.
Все мирское, все, что он принес с собою, было изъято у него с обещанием передать все спутникам, в то же время ему были предоставлены вещи ордена: простые шерстяные шоссы, белая рубашка и серое сюрко, что он сменит на белоснежный плащ, коли пройдет посвящение.
Далее, следуя правилам, ему следовало омыться, что он и проделал в банях: просторных, рассчитанных явно на большое количество людей, к слову построенных с большим толком, а далее его ждало ночное бдение.
Одинокая ночь в небольшой церкви, что он должен будет провести, бодрствуя у алтаря, посвящая свои мысли исключительно Богу и молитве, что должна очистить его душу и настроить на нужный лад. То были долгие часы. Ночь, весьма прохладная к удивлению юноши, была полна таинственных звуков: шуршание песка, завывание пустынного ветра, стрекот незнакомых насекомых… И одновременно тихая торжественность церкви, уютное, успокаивающее потрескивание свечей, аромат ладана и мирта.
Но и та ночь миновала, наверное, самая долгая ночь для молодого Вольфа, за всю его прожитую жизнь. Беспощадное горячее солнце окрасило розовым восток, а вскоре, медленно и вальяжно всплыло над горизонтом, освещая многострадальную израильскую землю,
И зал начал наполняться будущими братьями-рыцарями. Ритуал приема в орден госпиталя Святой Марии, в отличие от того же ритуала тамплиеров, был публичным и на нем, как правило, присутствовали все члены ордена, что находили в ставке.
Вскоре вошли и те, кто будет принимать клятву: то были величественные, достойные мужи, внушавшие трепет и почтение, особенно у молодых людей, одним своим присутствием. Их лица были словно карты их жизни: задубевшая кожа пожжённая солнцем и заскорузлая от песка, глубокие ущелья морщин, мелкие следы шрамов, рты, словно разрубы мечом, мысы подбородков и плиты лбов… 
Особенная честь была оказана юному Вольфу, ибо клятву его принимал никто иное, как сам Гроссмейстер Ордена, Маршал, а так же три командора, что были в это время не заняты в орденских операциях.
- Встань на колени, юный Вольф. – Прогремел звучный, хриплый голос самого Генриха Вальпота, в то время как пять мужей встали полукругом перед коленопреклонённым неофитом. – И поклянись на Евангелие, что ответы твои будут честны и искренни. -  Дождавшись клятвы, теперь уже каждый из пяти мужчин задал по одному традиционному вопросу, установленных статутами ордена:
- Не являешься ли ты членом другого ордена?
- Не женат ли ты?
- Нет ли у тебя скрытых физических недостатков?
- Не должник ли ты?
- Не крепостной ли ты?
[NIC]Der Chronist[/NIC][SGN]-[/SGN]

Отредактировано Henry Cavendish (01-11-2017 22:53:38)

+2

17

[sign]И ни к Кому
Не знал я пощады,
А Он все прощал мне... зверства.
Ему плевать на рыданья,
Чем больше страданья - тем выше храм!

[sign]http://funkyimg.com/i/2BaYd.jpg[/sign]Лето 1201 года. Акко. Западная Галилея.
Прибытию в город, стоящий на землях нехристей, где должно было свершится долгожданному посвящению в Орден, предшествовал целый месяц весьма изнурительного плавания морем, и когда ноги фон Кауэра и его спутников, наконец, коснулись твердой земли, окружающий мир перед их глазами все еще некоторое время покачивался, словно палуба корабля. Главная цель казалась столь близкой, что молодой человек, не смотря на изрядную долю усталости, жажду и голод, а так же изнуряющую, совершенно непривычную австрийцу жару, испытывал небывалое воодушевление, чего нельзя было сказать о его спутниках, двух дюжих крестьянских парнях,  взятых им с собой из деревни, что принадлежала его отцу. Брунс был лишь на пару лет старше своего господина и в чьи обязанности входило ухаживать за лошадьми, вел под уздцы боевого жеребца фон Кауэра, истинную гордость каждого рыцаря и его главного соратника в битве, и непрестанно чесался, сквозь зубы ругая проклятых сарацин и воистину невыносимый климат. Другой молодой человек, ростом пониже и заметно моложе, Вим, сносил все молча, то и дело поглядывая на спину вьючной лошадки, что ковыляла рядом. Его делом была починка оружия господина и уход за доспехами. К слову, именно на спине вьючной лошади, поверх вьюка с одеждой, был прикреплен легкий деревянный крест высотой со взрослого мужчину. Его перекладины были продеты в рукава кольчуги, на маковке висел шлем и оберк. Сам же Вольф, молчаливый и задумчивый, ехал во главе на походной лошади, стараясь не шибко глазеть по сторонам, дабы случаем не выказать ни своего волнения, ни нетерпения, ибо эти чувства явно не были к лицу будущему защитнику истинной веры и Креста.  Одетый лишь в зеленую тунику и плотные штаны, с помочами крест-накрест, он не расставался с тяжелым  романским одноручным мечом, что нещадно колотил его при движении по бедру, но меж тем и мог выказать всем любопытствующим, что перед ними рыцарь.
Вольф, откинув с лица порядком грязные и спутанные волосы, всякий раз, вбирая жадным взором столь непривычное окружение и сталкиваясь с высокомерными взглядами встречавшихся на их пути рыцарей, расправлял плечи шире и всем своим видом демонстрировал, что ни жара, ни тяготы долгого пути не могут выбить его из колеи, хотя сам был готов свалится с коня от усталости. Но гордость, природная, подогретая молодой кровью, не позволяла выказать ни грамма слабости, в особенности перед теми, в чьи ряды он войдет совсем скоро.  Благо «Немецкая Башня», где вскоре состоится церемония посвящения, уже показалась на горизонте.
Уже после, когда его встретили, провели все необходимые манипуляции, позволили отобедать и омыть тело, наделили подходящей одеждой, Вольф смог позволить себе хоть немного отдыха, что, конечно же, оказался недолгим. Вскоре предстояло ночное бдение - одинокая ночь в раздумьях и молитве, после которой вся жизнь молодого человека изменится безвозвратно, а сам он более никогда не будет таким, каким сошел на землю Израиля.
Преклонив колени на каменном полу перед алтарем, Вольф со всей горячностью своего молодого неискушенного сердца взирал на распятие, полушепотом вознося, пожалуй, самую искреннюю из всех молитв, что, будто невидимый занавес, отгородила его сейчас от всех неизвестных звуков, шума песка и ночного пения ветра за стенами крепости:
- Domine Jesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perduc in cælum omnes animas, præsertim eas, quæ misericordiæ tuæ maxime indigent.
Грядущее пока было поддернуто дымкой неизвестности, а в настоящем были лишь эта ночь, он сам, да Господь, что, несомненно, взирал на него сейчас, читая в его душе, словно в открытой книге, все помыслы и самые тайные чаяния. Именно Ему следовало наставить его на путь праведности, даровать место в своем Царствии в награду за все, что Вольф свершит во славу Его.  Именно это, гарантированное место праведника на Небесах и было тем, ради чего шли склонять головы в земли чужеземцев подобные фон Кауэру, да еще, несомненно, нажива и желание наскоро разбогатеть. Но что до Вольфа, то о последнем он и не думал вовсе, истово лелея в себе рыцарские идеалы, разумеется, с настоящей жизнью и истинным положением вещей в мире, как говаривал его отец, посмеиваясь, не имеющие ничего общего.
Все же с рассветом, когда вожделенная минута становилась все ближе, дрожь волнения (или следствие телесной слабости?), удавалось сдерживать лишь нечеловеческими усилиями. В зал Вольф вошел, храня полное безмолвие, стараясь ступать с уверенностью и достоинством. Белая рубашка, сидящая на широких плечах, как влитая, успела пропитаться потом, хотя ночь выдалась прохладной, светлые волосы, наскоро приглаженные рукой, спутались и порою падали на глаза, но молодой человек и не думал их оправлять. Все, на что были устремлены его помыслы, находилось здесь, в этом просторном помещении, погруженном в сумрак, что лишь изредка разгоняли оплывающие свечи в бронзовых напольных подсвечниках: в свидетели ему был дан сам Всевышний, которому и были подвластны наполняющие зал мрачные мужи в белоснежных плащах, отмеченных черным крестом. Истинные ангелы, не знающие страха Смерти, несущие слово Божие на острие своих тяжелых мечей. Представ перед их судом, фон Кауэр каждой частичкой своей души чуял – вершится нечто, что ознаменует собой начало его новой, совершенной жизни. Здесь и сейчас. Навсегда.
Будто пребывая в трансе, что на деле оказался священным трепетом перед торжественностью и величием этого мгновения, Вольф, повинуясь голосу Гроссмейстера Ордена, тяжело опустился на оба колена, церемонно склонив голову, и чуть смежил веки, всецело сосредоточившись на том обете, что приносил. Громко и четко выговаривая каждое слово осипшим от усталости, но не потерявшем твердости, голосом, молодой человек пять раз, как и было заведено, ответил отрицательно на каждый из вопросов, что составляли основную часть церемонии. Удивительно, но с каждым малейшим звуком, слетавшим с пересохших и потрескавшихся губ, небывалый покой, сродни умиротворению, овладевал всеми его членами, будто бы та сила, могучая, несокрушимая, источаемая телами собравшихся отважных героев, передавалась и ему самому.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2Bb42.jpg[/AVA][NIC]Wolf von Cowher[/NIC]

Отредактировано Eloisa Borghese (12-01-2018 17:05:37)

+1

18

[AVA]http://funkyimg.com/i/2xQx5.jpg[/AVA]
Лето 1201 года
Лишь половину обряда прошел юный Вольф, даже не половину, а всего лишь треть, ну уже самое начало церемонии, уже лишь оно ввело его в тот благоговейный экстаз, как и полагалось. Уже эти простые вопросы, что не содержали подвохов, не могли быть истолкованы неверно, но требовали лишь единственно правильных ответов и ничего более, уже они открывали его душу, его разум, его сердце. О, как это было радостно, как то было отрадно, что очередной неофит, искавший белого плаща с черным крестом, оказался здесь не по хитрому умыслу, не в поисках защиты, не в поисках стабильности и независимости от непостоянства своих сюзеренов и даже не в поисках наживы и богатой добычи, но лишь по велению и по желанию души его, такой же чистой, что и плащ, что скоро обернет его широкие плечи.
- Готов ли ты сражаться в Палестине?
- Готов ли ты сражаться в других странах?
- Готов ли ты заботиться о недужных?
- Готов ли ты по приказу выполнять то, что умеешь?
- Готов ли ты соблюдать Устав Ордена?
Но прежде, чем встанет он опоясанным рыцарям, прежде чем наденут ему серебряные шпоры и прежде, чем облекут его в белые одежды воинства Христова, предстоит ему и далее отвечать искренне и правдиво, взвешивая каждое свое слово, каждое неумолимое «да», что послужит гвоздем в гроб его жизни прежней и ступенькой в жизнь грядущую, полную праведных подвигов во славу Божию и во славу Церкви нашей, и во славу Ордена своего.
Суровые мужи, стоявшие перед ним полукругом, аки изваяния каменные, аки статуи святых с лицами суровыми и одухотворенными, взирали на него сверху вниз, и каждый таил в себе свои думы. О нет, разумеется, сам по себе Вольф не был столь уж большой величиной для каждого из них, не был он кем-то особенным и не был он в их глазах даже чудо-богатырем, так, нескладный и неловкий птенец, которому лишь суждено в будущем вырасти в могучую и благородную птицу, но, тем не менее, в глазах каждого из них он был и птенцом надежды. Благим вестником, знаменующим приток людей в молодой Орден. Людей славных и честных, благородных, сильных духом и телом, людей, что лягут кирпичами в созидании грядущего величия. Людей, что привнесут струю искреннего, а не показного рвения и благочестия. Ибо каждый из тех, кто стоял сейчас у алтаря, каждый из тех, кто олицетворял собою силу и величие Ордена Святой Марии Иерусалимской, в глубине души понимал, что не им нести знамя благочестия, ибо они не могут, не имеют права марать его своими руками, что были залиты кровью по плечи. Они были те, кто поднимут стяг, но не те, кто сможет пронести его с честью. И к чести их будет сказано, что, несмотря на всю их циничность, на причины, толкнувшие их в поход за Гроб Господень, зачастую неблаговидные, несмотря на жестокосердие, что укоренилось в них чересчур глубоко, хватало им благородства и той рыцарской честности, чтобы понимать это. Понимать, и стремится очистить свою душу и свои сердца сим благим служением Господу и людям, ибо они не забывали и об обете помощи ближним своим, принимая в стены организованного ими госпиталя всех страждущих и нуждающихся, отдавая, впрочем, особое предпочтение землякам своим.
Они понимали, что ответы, искренние и чистые, как роса поутру, не столь просты, как кажутся. Ведь это означало не только лишь почести, положенные рыцарям креста, но так же и обязательства. Это означало забыть всю прошлую жизнь, отречься от всего, что связывало тебя с нею, спалить за собою все мосты, ибо не будет у тебя уже возможности вернуться обратно. И они были милосердны, задавая вопросы, не спеша и давая время на обдумывания ответа на каждый. Быть может и не столь милосердны, аки рыцари Храма, что проводили свои ритуалы за закрытыми дверьми, давая шанс соискателю отказаться от клятвы лишь в присутствии пяти людей, но не всего братства в целом, но для сурового племени с берегов Рейна уже и этого было немало.
Впрочем, сомнений в том, что все ответы будут утвердительными не было ни у кого и вскоре настало время сакральной клятвы, произнеся которую, Вольф станет иным, быть может не сразу, не сейчас и не сегодня, но становление его начнется здесь, у каменных истертых ступеней алтаря…
Когда клятва, что до самого юноши была уже сказана не раз, и будет произнесена снова сотни раз, если не тысячи, коли на то будет воля Господа, отзвучала и взгляд его, полный пламенной веры и истовой надежды, взгляд чистый и праведный поднялся от каменных плит пола вверх, тогда он получил долгожданный удар мечом по плечу.
- За сим, Вольф фон Кауэр, нарекаю тебя рыцарем госпиталя Святой Марии Немецкого Дома, прими этот удар и не принимай ни одного более без ответа. – Изрек в торжественной тишине сам магистр, церемонно опуская свой сверкающий клинок на одно плечо, а после на другое.
- Встань, брат Вольф, полноправный рыцарь Ордена.
- Носи этот меч с честью и обращай его против врагов Господа нашего, и в защиту людей добрых христиан. – И сам Маршал ордена подошел к нему, неся в руках ножны с тем мечом, с которым прибыл сюда юноша, ибо не следует забывать, что отныне вся его собственность принадлежала Ордену и ему повезло, что было возвращено его же собственное славное оружие, что еще хранило на себе следы ударов молота немецких кузнецов, а в своей сердцевине пылало жаром их горнов.
- Носи эти серебряные шпоры со смирением и, видя грязь на них, помни, что Господь наш не гнушался ходить босым по земле. – И один из командоров склонился, прилаживая шпоры на ноги юноши.
- Носи этот плащ с гордостью, и он послужит надежной броней веры тебе от стрел язычников и напоминанием о тех обетах, что ты принес. – То был уже другой командор, что обернул плечи Вольфа вожделенным для него плащом, символизирующим новую для него жизнь.
На этом же человеке стоит остановиться подробнее, ибо он сыграв в жизни юноши огромную роль, имея на того немалое влияние в течение долгого времени, на первых порах вступления того в орден заменил ему отца в какой-то степени, сформировав большую часть его взглядов на жизнь.
Ульрих фон Кролокштайн, состоявший на служении ордену в ранге рыцаря-командора, урожденный граф, несомненно, производил впечатление весьма внушительное и даже неизгладимое. Хотя, разумеется, все воины старшего поколения отличались особой статью, жесткостью во взгляде, неизгладимой печатью суровости на лице, но все же было в самом Ульрихе нечто, что могло его выделить даже среди равных ему. Было ли дело в его носе, что смотрелся на его лице подобно хищно изогнутому клюву охотничьей птицы, или же в спокойном, цинично-равнодушном взгляде из под тяжелых век, лишь подчеркнутых набрякшими мешками под ними, сказать было сложно. Ибо в то же время, все эти черты, свойственные натурам, скорее низким, подлым и жестоким, сглаживались высоким и чистым лбом, разумеется, изборожденном морщинами, с суровой вертикальной складкой, залегшей меж бровей, казалось бы, навечно, как разлом на земной тверди, выдававшим, тем не менее, натуру весьма умную, благородную, чистой крови. О том же говорили и его жесткий, упрямый подбородок, что хотя и был скрыть под толстым слоем щетины, но легко угадывался благодаря своей выпуклости, и твердые алые губы, весьма объемные по центру, но резко сужавшиеся к краям, придавая лицу взрослого рыцаря выражение еще большей хищной опасности. К тому же, как поговаривали, ему, отличавшемуся немалым талантом в деле ратном, а так же в деле и тактическом, смыслившим немало в деле логистики и в деле осады, предлагалось даже место Маршала, разумеется, приватно и за закрытыми дверями. Но тот отказался от оказанной чести по загадочным причинам, сославшись на то, что он принесет больше пользы делу Христа на поле брани, нежели руководя операциями Ордена из-за надежных стен цитадели. Впрочем, был ли тот слух правдивым, и был ли его отказ искренним, ведает лишь он, Магистр, да сам Господь Бог.
Такова была их первая встреча, и первые слова, что были обращены Ульрихом к Вольфу, оказались весьма просты, но в то же время и сердечны. Обернув плечи того плащом, похлопав одобрительно по спине рукой, что самому юноше более напомнило удары тяжелой доской нанесенные, едва ли не наотмашь, тот молвил:
- Добро пожаловать, брат.
Он был первым, кто приветствовал Кауэра в его новой роли и кто знает, был ли тот случай божьим промыслом и неким предзнаменованием будущих событий… Ну а дальше же новоиспеченного рыцаря приветствовали и остальные: одобрительными выкриками, благословениями, хлопками по плечу, объятиями и даже сам магистр удостоил его такой чести, что благословил его лобызанием в чело.

[NIC]Der Chronist[/NIC][SGN]-[/SGN]

+2

19

[sign]И ни к Кому
Не знал я пощады,
А Он все прощал мне... зверства.
Ему плевать на рыданья,
Чем больше страданья - тем выше храм!

[sign]http://funkyimg.com/i/2BaYd.jpg[/sign]Лето 1201 года. Акко. Западная Галилея.

В эти священные мгновения, когда душа молодого фон Кауэра стала подобна доселе пустому сосуду, медленно наполнявшемуся Божественным Откровением, мысли его утратили связность, привычный размеренный ход, полностью растворившись в величии момента. Более не ощущая ничего, не видя никого перед собой, смиренно сомкнув очи, молодой человек, не колеблясь ни секунды, пяти кратно ответил «да», и устам его, без сомнения, можно было верить:
- Я, Вольф фон Кауэр, сын Вильгельма из Кауэра, приношу обет и тем самым клянусь блюсти невинность, отказаться от собственности, быть послушным Богу и благой Деве Марии, и тебе, брат магистр Тевтонского ордена, и твоим преемникам. Согласно Уставу и Статутам Ордена буду послушен тебе и твоим преемникам до самой смерти.
Клятва, произнесенная им, далась неожиданно легко, ибо когда твоими действиями руководит чистосердечный порыв, а устами – искренняя, несокрушимая вера в благородство намерений все сомнения становятся досужими. Он был достоин великой чести, оказанной ему магистром и священной братией. Он верил, до зубовного скрежета, до судорожно крепко сжатых кулаков в то, что именно за ними Правда, именно за ними Господь Бог, именно они призваны Папой защитить добрых христиан от кровопролития. И сегодня, сейчас, он вступил в их ряды. Стал подобным им. Что еще нужно праведному человеку для счастья в этой жизни? Что может быть слаще прощения, что дарует Всевышний, отпустив все вольные и невольные прегрешения, и даруя, в конце пути, место в Царствие Божьем?
И лишь когда холодная сталь меча коснулась его плеча, словно обжигая своим холодом через неплотную ткань рубахи, Вольф воротился к действительности, распахнув глаза и отважившись поднять затуманенный взор к лику Магистра. Тот уже окончил свою речь, и теперь фон Кауэру надлежало встать. Он поднялся, лишь мельком отмечая, как навалившаяся усталость, доселе сковывающая все его члены, неожиданно отступила, словно могучая волна схлынула с песчаного берега. Обводя взглядом стоящих перед ним воинов, молодой человек с величайшей осторожностью принял свой меч, пока серебряные шпоры прилаживались к его ногам, будто ставя на очищенной до блеска душе свое извечное тавро.
Вперед выступил незнакомец, кому должно было завершить церемонию, облекая молодого человека в белоснежный плащ, и Вольф на краткий миг столкнулся с ним взглядом, осознавая с поразительной отчетливостью: он тот, кем Кауэру следовало стать в грядущем, не убоявшийся смерти, проливающий вражескую кровь, что ляжет несокрушимой твердыней под пятой доблестных воинов Креста. В его спокойных, совершенно бесстрастных глазах юноша на краткий миг узрел самое себя и встреча эта, совершенно негаданно стала судьбоносной.

«Истинно сказано: Fide, sed cui fidas, vide. Но вправе был ли я хоть на миг усомниться? Судьба моя в тот миг была решена, и не было в мире силы, что смогла бы попрать моей веры».

[AVA]http://funkyimg.com/i/2Bb42.jpg[/AVA][NIC]Wolf von Cowher[/NIC]

Отредактировано Eloisa Borghese (29-08-2018 13:14:50)

+1

20

[nick]Ulrich von Krolokstein[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2BDmM.jpg[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2BDmQ.jpg[/sign][status]Deus Vult![/status]
Лето 1201 года. Акко. Западная Галилея.
- Щиты вверх, не смейте их опускать при ударе, иначе ваши дурные головы мигом слетят с плеч!- Надсадно орал хриплый голос брата-сержанта, ответственного за подготовку вновь прибывших рекрутов. – Да кто так бьет? Моя бабушка, царство ей небесное, и то, била лучше! Плечом работай, щенок, кому говорят, плечом работай! От твоей кисти толку не больше, чем от стручка старого Вилли, простите меня, сэр. Ногу! Ногу вперед, бедро поворачивай! И послал же Господь таких заморышей, помилуй меня, Дева Мария. Да вы сарацин разве что смехом уморить могете! – Глухие удары железа о дерево, смачное хекание, шумное дыхание и скрип сапог постоянной, неумолкающей мелодией сопровождали дневные тренировки вновь прибывших рыцарей Девы Марии.
Пыль, солнце, жара… Разве все это могло настроить на благой лад? Извечный скрип песка на тесно сомкнутых зубах и опаленная солнцем кожа, зудящая так, словно ее кусали огненные блохи. Проклятый край, где все было настроено против доброго христианина: местные язычники, солнце, белое, прокаленное небо, и насекомые… Проклятые насекомые, от одного укуса которых можно скончаться в лихорадке, бредя и пуская слюни, мочась и гадя под себя. Паршивая смерть, недостойная рыцаря Господня, но разве они выбирали? Разве об этом они мечтали, когда шли сюда? Разве были их грезы о тяжелых переходах, о жажде и песке? Тогда это казалось им славной прогулкой, во славу божию, прекрасным приключением и возможностью обогатиться, заодно получив и прощение, и место одесную у ЕГО трона. По крайней мере, именно так обещали сладкоречивые прелаты и священники, подкупавшие одухотворенностью, аскезой и пламенными речами.
Но хорошо они, псы войны, взалкавшие крови, рыцари и простые воины, познавшие жизнь и смерть, познавшие любовь и распутство, познавшие то, что может предложить бренный мир, им терять было нечего. А мальчишки, что пошли к ним, неужели они не понимали, чего лишают себя сами? Или вдохновенность, порывы юности и та, присущая лишь этой поре категоричность заставляли их думать, что отрешиться от соблазнов мирских так просто? И ему было даже немного жалко этих щенков, многие из которых, так и не успеют вырасти в матерых волкодавов и даже не в усилиях их суровых наставников дело. Просто кому-то дано быть воином, а кому то стоит оставаться дома и пасти овец. Ну, пусть не овец, пусть крестьян, пусть домочадцев, но все же. Неужели этот пыхтящий толстяк думает, что хотя бы когда-нибудь, сумеет сразить поджарого, быстрого, как зарница сарацина? Да он, обливаясь тремя потами, хлюпающий при каждом движении в своем влажном гамбезоне, что вот-вот начнет парить на солнцепеке, скорее помрет от солнечного удара.
А вот светленький был неплох. По крайней мере, он знал, с какой стороны держаться за меч. Нет, это вовсе не значило, что он имел шансы на выживание сейчас, но возможно… Возможно в будущем из парнишки мог бы выйти прок, если только он не будет двигаться столь заученно и предсказуемо, ибо традиционность это хорошо, но проклятые магометане уже давно успели изучить манеру боя захватчиков, отвечая ей первобытной свирепостью, быстротой и отточенностью своих сабель, что порой могли взрезать кольчугу, словно ткань.
И раздражение, глухое, поселившееся уже давно, проникшее уже не просто в его разум, но казалось, пронзившие и плоть, и кости, в очередной раз нашло выход через насилие. Это было самым простым, забыться в бое хотя бы на время, не думать ни о чем, выплескивая душившую ярость, оставаясь при этом собранным и холодным, как умели только воины, всю жизнь поклонявшиеся лишь одному Богу – Войне и что сделали своим символом не крест, но меч…
И Ульрих фон Кролокштайн размашистыми шагами, выдавшими человека не только уверенного, но и сильного, подчеркивающими его натуру весьма порывистую, пусть и находящуюся под постоянным контролем железной воли подошел к стойкам с тренировочными мечами, специально затупленными, и взял первый же подвернувшийся. Сделав несколько пробных махов, дабы оценить его центровку и то, как он лежал в руке, слегка скривившись в недовольстве, отбросил в сторону несчастный клинок, а после еще и еще один, пока не подобрал тот, что показался ему подходящем. Впрочем, на взгляд человека знакомого с этим благородным оружием лишь поверхностно, могло сложиться ложное впечатление, что перебирал он мечи совершенно одинаковые, руководствуясь при этом лишь своими таинственными капризами.
- Ты!- Ткнул он острием в сторону Вольфа, которого, как он смутно припоминал, кажется, он сам и облачил в цвета ордена, надев на его плечи белоснежный плащ с крестом. – Сюда.
И острие меча указало на покрытую песком площадку перед Ульрихом, намекая на то, что самому Вольфу сейчас выпала немалая честь в виде тренировки с одним из командоров. Стоило отметить, что сам мужчина вовсе не озаботился выбором щита, как и не оделся даже в тренировочный, специально утолщенный гамбезон, что уж говорить о кольчуге. Лишь скромное одеяние брата-рыцаря в виде длинного сюрко одетого поверх легкой туники и шосс защищало его плоть, что легко могла бы быть травмирована мечом, пускай даже и специально затупленным. Но, кажется, что сам он не выражал ни малейших опасений по сему поводу.

Отредактировано Henry Cavendish (10-09-2018 19:47:26)

+2

21

[sign]И ни к Кому
Не знал я пощады,
А Он все прощал мне... зверства.
Ему плевать на рыданья,
Чем больше страданья - тем выше храм!

[sign]http://funkyimg.com/i/2BaYd.jpg[/sign]Лето 1201 года. Акко. Западная Галилея.

От непрестанного лязга оружия начинало звенеть в ушах, треклятая жара попросту сводила с ума, а плечо уже нещадно болело, но молодой фон Кауэр все продолжал отрабатывать удары. Раз за разом он, как и следовало, чуть наклонившись вперед и слегка согнув колени делал интенсивный взмах своим одноручным мечом, ударяя по манекену, не забывая при этом орудовать щитом, стараясь не опускать его, не упуская из виду команды брата-сержанта, что руководил не умолкая. Только бы не выдохнуться раньше времени, только бы не выказать слабость! Пот нещадно тек под гамбезоном, в глазах начинало мутнеть от жары, но Вольф скорее позволил бы отрезать себе правую руку, чем признать, как тяжело ему на самом деле, тем паче, когда за ними неотрывно наблюдают заматеревшие в сражениях братья-рыцари. Им, казалось, все было по плечу и именно к этому, рассуждал молодой рекрут, нужно было стремиться.
А между тем его сотоварищи все больше выдыхались, это становилось заметно по дрогнувшим рукам, сжимавшим меч, по тому, как они покачивались, стараясь прикрыть тело щитом, по все более слабеющим движениям тела. Один лишь Вольф, как заведенный, раз за разом рубил манекен, молясь про себя, дабы силы не покинули его раньше времени, и он не ударил в грязь лицом, понимая всю необходимость этих занятий. Всецело сосредоточенный на своем деле он даже не сразу понял, что к нему обратились, запоздало расслышав и тяжело и сипло дыша, развернувшись к говорившему.
Невероятно, просто невероятно! Неужели он достоин подобной чести, как сразиться с самим командором фон Кролокштайном! Слегка опешив, Вольф наблюдал, как блеснуло острие тренировочного меча, указывая ему становиться напротив соперника для начала личной тренировки. Восторг захватил его при мысли о том, что сейчас, как нельзя лучше он сможет продемонстрировать свои воинские способности, о которых, как всякий молодой человек с горячей кровью в венах, был достаточно высокого мнения.
Тяжело приблизившись на немного подгибающихся, но старающихся ступать уверенно ногах к фон Кролокштайну, молодой рыцарь занял высокую боевую стойку: поднимая и держа меч под углом сорока пяти градусов, направляя лезвие вертикально в верх эфесом на противника. .Для более эффективного использования щита, как его и учили, фон Кауэр выставил с его стороны левую ногу, занимая устойчивую позицию, таким образом сохраняя тело за щитом и оставляя возможность бедрам при необходимости поворачиваться.
Чувствуя, как от ликования его сердце нещадно билось о ребра, Вульф делает жадный глубокий вдох, мысленно смакуя этот момент истины. Еще бы, не каждый день выпадает возможность показать свои способности столь уважаемому и известному в кругах братьев-рыцарей человеку, это тебе не мечом по манекену колотить. Вот и пусть колотят другие, пусть, ему же предоставлена более блестящая возможность. Как и все через чур самонадеянные молодые люди, Вульф был уверен, что ему удастся произвести неизгладимое впечатление на закаленного воина, заслужив и себе частичку его и всеобщего уважения, ведь свидетелей тренировочного боя сейчас полным- полно.
Ощущая, как взоры собравшихся устремлены всецело на них, фон Кауэр делает вдох-выдох, ожидая первой атаки командора и стараясь максимально сосредоточиться: нужно быть готовым к любому неожиданному маневру шагом любой из ног вперед или взмахом клинка назад, добавляя мощности удару, только бы не позволить сбить себя с ног. Он готов был действовать немедленно: атаковать, взять защиту, броситься вперед либо отбежать.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2Bb42.jpg[/AVA][NIC]Wolf von Cowher[/NIC]

+1

22

[nick]Ulrich von Krolokstein[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2BDmM.jpg[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2BDmQ.jpg[/sign][status]Deus Vult![/status]
Лето 1201 года. Акко. Западная Галилея.
-Так значит ты…- Ткнул он острием меча в сторону парнишки, что стал сегодня его личным жертвенным агнцем принесенным на заклание алтарю кровожадного раздражения.- Ты думаешь, что постиг науку? Ты считаешь, что сумеешь выстоять? Вы считаете, что он сумеет сразиться с магометанином? –Последняя фраза Ульриха была адресована остальному контингенту из юношей, что пользуясь предоставленной передышкой, а так же развлечением, остановили свои тренировки и отдуваясь, утирали с пыльных лиц пот, да приходили в себя, после интенсивной нагрузки.
А Ульрих же в это время, подобно хищному волку ходил вокруг своей жертвы, не пересекая впрочем, определенный рубеж радиусом футов в девять. Рубеж, в кругу которого парнишка и в самом деле мог бы дотянуться до него.
- В гамбезоне, со щитом, такой уверенный в себе, такой хорошо обученный отставным сержантом дома… - Продолжал он, придав грубому голосу убийственной насмешки, что бы всем было понятно, что он не хвалит, но насмехается над своим оппонентом. – Знающий все стойки наперечет, знающий, как отражать удары щитом…
И внезапно он сделал резкий рывок вперед, замахиваясь мечом, покрыв одним скачком расстояние в один метр, Ульрих мгновенно же остановился, замерев в этой позе, и, учитывая выражение его лица, весьма зверское: оскаленные зубы, грозно вытаращенные глаза, рык, что сорвался с его жестких губ, он намеревался не более чем пугануть Вольфа… Но и это было не более, чем коварной уловкой, ибо наметив, дав тому понять, что он просто пугает его, проверяя реакцию, Ульрих, столь же мгновенно совершил еще один рывок вперед, снова замахиваясь мечом над головою, словно собирался нанести грубый и весьма безыскусный рубящий удар сверху вниз… Казалось бы, парировать, или же подставить щит было так просто, одно движение и…
Но намерения его были куда коварнее и куда более бесчестны, нежели привыкли юные братья, что учились вести поединки согласно определенным понятиям о чести и правилах боя.
В рывке Ульрих высоко вскинул ногу, на уровень, почти, что груди фон Крауэра и нанес мощный, сотрясающий удар ступней в щит всей ступней. От такого удара, не ожидавший подобного юноша отлетел назад и, путаясь в собственных ногах, едва не упал, а когда же равновесие было восстановлено, обнаружил острие клинка, приставленное к горлу и холодные, злые глаза командора, что щурились недобро и, как будто бы насмешливо.
- Вот что будет с тобой, если ты будешь ждать сарацина статично. Думаешь, они не знают, что делать со щитом? В позицию.- Рявкнул он, отходя на несколько шагов назад и, повернувшись правым плечом вперед, чуть согнув руку с мечом в локте, слегка сгорбился, поджидая, когда же Ульрих переведет дыхание и снова будет готов к схватке.
На сей раз, он избрал иную тактику. Встав в верхнюю стойку, то есть вскинув меч над головой, клинком назад и вверх, перехватив рукоять двумя руками, для усиления ударов, он Ульрих замер, выставив вперед правую ногу и, предоставляя на сей раз право атаковать Вольфу.
- Ну же, давай, видишь, я открыт. Как тебя учили? Щит вперед и бей им в лицо. У щитника всегда преимущество перед тем, кто только с мечом. – Продолжал насмешливо и зло цедить слова командор, чуть покачиваясь на ногах, чуть покачивая клинком над собою, да кривя губы в усмешке.
Когда же атака последовала, то он, даже не пытался парировать, не пытался нанести удар на упреждение, но отскочив легко в сторону, виртуозно передвигая ногами так, словно танцуя, он вышел за спину Вольфу и от души хлестнул того плоской частью клинка по спине. Мог бы и по заднице, но решил, что настолько унижать юного брата не стоит. Весьма чувствительный, болезненный, но в целом безопасный удар ожег лопатки того.
- Еще один урок. – Прорычал Ульрих. – Не думайте, что сарацины будут стоять и ждать вас. Они легкие, верткие и прыгучие, как блохи,  ублюдки! Научитесь смотреть вокруг себя, разом видя, что спереди, что сзади и по бокам. Никогда не закрывайте щитом поле зрения! Шлем сделает это за вас. Ну! Еще!

+1