Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Someone must get hurt

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

● Название эпизода: Someone must get hurt | Кому-то будет больно
● Место и время действия: дом в лесах, октябрь 1782, вечер, плавно перетекающий в ночь
● Участники: Janusz Orlowski, Wolfgang Amadeus Mozart
● Синопсис: Музыка Вольфганга Амадея Моцарта оказывает на Януша такое влияние, что Орловский решает похитить великого композитора и во что бы то ни стало узнать секрет его музыкального гения. Сможет ли Моцарт остаться в живых и сбежать?

0

2

В его костях играет музыка. Януш слышит ее, он ей очарован, он пытается вспомнить, какой была жизнь до того, как он услышал эти чудесные звуки. И не может. Даже переливчатый, звонкий смех Марлы не может с ними сравниться.
Но откуда взялась эта музыка? Она дарована Моцарту свыше богами? Музы спустились с неба, чтобы одарить его своим благословением, а Аполлон раскрыл свой самый сокровенный секрет? И музыка, как только Моцарт вкусил ее плоды, как только коснулся клавиш клавесина, зазвучала в нем самом, обосновалась, поселилась. Бессмертное в смертном теле.
- Как забавно, - говорит Марла, накрывая уши Януша ладонями. Ее голос вибрирует где-то в челюсти, и каждое слово слышно отчетливо и громко. - Ты не можешь думать ни о чем другом. Признавайся, дело не только в музыке.
Дело, Марла, в божественном и земном. Если я буду звучать так же, посмотрит ли на меня Рене? Если я буду звучать так же, захочет ли он приложить ухо к моим костям, к моей грудной клетке, в которой будет звучать божественная мелодия?
Подготовка решает все, а Януш - тщательно все подготовил. Никаких свидетелей. Никаких хвостов. Ничего, что может привести к их скромному убежищу посреди леса чужаков, которым не понять того, что чувствует Януш. Чужаков, которые никогда не услышат музыки, играющей в чужих костях.
Янушу нравится смотреть, как, подчиняясь его рукам, веревка соединяет запястье Моцарта и подлокотники, лодыжки и ножки стула. Один подлокотник немного шатается, но Януш уверен, что он справится со своей работой. В конце концов, разве может быть много силы в музыканте? Божественное нынче не так уж часто сочетается с грубой силой, думает Януш. Вспоминает Рене и Винсента Келлера. Отвращение склизкой змеей проскальзывает по позвоночнику, но ее ловит Марла и пригревает на своей груди.
- Мы здесь не за этим, Виктор, - напоминает она, проводя тонкими костлявыми пальцами по холодной влажной змеиной коже. - Мы здесь, чтобы прикоснуться к прекрасному. Почему бы тебе уже не начать его резать? Сделай из его костей музыкальные инструменты. На них даже ты сможешь играть, как ангел.
Януш мотает головой.
- Или ты ждешь, пока он проснется? - хихикает Марла. - Чтобы насладиться в полной мере не только его музыкой, но и его болью?
Нет, Марла. Как я уже сказал, божественное редко сочетается с грубой силой. Сначала я просто поговорю с ним. Я выманю у него его секреты. Он будет моей певчей птицей в золотой клетке.
Если, конечно, откажется от идеи сбежать. Тогда у меня не останется другого выбора.
Януш берет Вольфганга Моцарта за подбородок, заставляя его приподнять голову, и подносит к ноздрям пахучий раствор. Это должно привести его в чувство.
- Ну же, одаренный музами, просыпайся, - мурлычет он, почти любовно глядя на еще овеянное беспамятством лицо композитора.

+2

3

Однажды в детстве Вольфгангу приснился кошмар. Тогда он проболел больше месяца – болезнь усугубилась неправильным лечением - и в какой-то момент все стало выглядеть настолько плохо, что отец даже послал за священником. Он видел то же, что и сейчас – всюду клавесины без клавиш, жалкие и отвратительные, как куклы с оторванными руками. Они хлопали гладкими деревянными крышками, больше напоминая гробы, чем музыкальные инструменты, и звуки, исторгаемые ими, были похожи на издевательские аплодисменты. Ужасные, отвратительные хлопки, от которых сильнее болела и без того раскалывающаяся голова.
Пойдя на поправку, он попробовал рассказать о так напугавшем его сне Наннерль и маме, но сестра лишь посмеялась над ним, покрутив пальцем у виска, а Анна Мария сокрушенно покачала головой. Говорить о кошмаре отцу он тогда не решился, хотя, возможно, разделяющий его любовь к музыке Леопольд был единственным, кто мог бы его понять.
И вот совершенно неожиданно они вернулись. Старый кошмар и безотчетный страх. Но почему сейчас? Он ведь не болен. Напротив, в последние несколько лет все болезни, словно по негласному договору, обходили его стороной. Моцарту виделся в этом знак свыше. И он не терял времени зря, ежедневно работая над новыми, все более и более совершенными произведениями.
Все еще в пучине кошмара, Вольфганг тихонько, сквозь зубы стонет и пытается пошевелить пальцами, но пальцы почему-то не слушаются. Вместо конечностей чувствуется только холод, как будто все, что от него осталось – бесполезный обездвиженный обрубок. Обреченный слышать музыку, но больше не способный претворять ее в жизнь.
Крышка стоящего ближе клавесина открывается, и вместо клавиш он видит собственные пальцы с торчащими из них трубочками костей. Молочно-белые фаланги перекручены пружинами, навсегда став частью инструмента. Потом посеревшие пальцы с коротко остриженными ногтями – его ногтями - начинают скрести по мягкой бархатной обивке. Царапанье и шорох трущейся о материю омертвевшей кожи кажутся оглушительными. В нос ударяет резкий и тошнотворный запах гниющей плоти.
Вольфганг кричит, и только когда слышит себя словно со стороны понимает, что все оказалось не более, чем дурным сном. Однако вместе с накатившей волной облегчения его посещает и другое, куда менее приятное чувство. До него вдруг доходит, что по-прежнему не может пошевелить руками. Вернее, может, но получается это как-то очень уж через силу, как будто что-то сковывает движения, как будто... Это что, веревка?
Вопреки всему, первым, что он чувствует, оказывается замешательство. Голова у Моцарта тяжелая и какая-то мутная, как после большого количества абсента, хотя он хоть убей не помнит, чтобы перед сном что-то пил. По правде говоря, он не помнит даже как и где засыпал. 
Вольфганг заставляет себя шире распахнуть глаза.  В носу все еще стоит неприятный запах, словно бы последовавший за ним из сна, но пахнет не гнилью, а чем-то абстрактно медицинским. Запах исходит из бутылочки, которую кто-то держит у него под носом. 
Света не так много, но даже его небольшое количество заставляет глаза слезиться. Он щурится, пытаясь распознать человека напротив. Тот еще совсем молод – выглядит ровесником Вольфганга или даже чуть моложе. Поведение незнакомца сбивает с толку –  он ведет себя как близкий друг или родственник, но Моцарт уверен, что видит его впервые. Ему приходит в голову, что он все же заболел и теперь находится в больнице. Возможно, что-то стряслось с его памятью. Все кажется зыбким и нереальным. Мысль о возможном серьезном недуге тревожит Моцарта, но паника не вступает в полную силу. Главное, что он пришел в себя и способен различать звуки и слышать голоса. И уж во всяком случае не потерял зрение, как случилось с ним во время оспы. 
Сейчас все прояснится. Обязательно прояснится. Нужно только задать один вопрос.
- Простите, - говорит Вольфганг непривычно сиплым голосом, обращаясь к своему единственному собеседнику, – вы не подскажете, что случилось?

+1

4

Наконец просыпается. Януш наблюдает за тем, как дрожат веки, как дергаются мускулы лица. Все эти перемены забавляют его, завораживают. Будто на его глазах только что от смертного сна опрянул мертвец. Любопытно. Интересно. Волнительно.
Но одаренный музами, видимо, решает его удивить еще раз.
- Простите, - говорит он, и голос его царапает по барабанным перепонкам лапками насекомых, - Вы не подскажете, что случилось?
Марла смеется, искренняя до истерики, даже, кажется, плачет. Януш лишь хмыкает. Отставляет бутылочку с пахучим раствором, вглядывается в лицо композитора. Протягивает руку и, схватив Моцарта за подбородок, заставляет его повернуть голову сначала в одну, а затем и в другую сторону. Наблюдает за реакцией - Моцарта. И зрачков на тусклый свет.
- Мне кажется, или… - говорит Януш мягко и тихо, вполголоса. -...Более уместными вопросами были бы: “Кто Вы?” и “Почему Вы меня связали?”
Он не спешит отпускать подбородок Моцарта, поглаживает кончиками пальцев челюсть. Где-то там, да, в костях, в наростах зубов, играет музыка, не замолкая ни на минуту. Януш чувствует ее вибрацию. Кожу покалывает, будто тонкими иголочками. Если бы ноты могли превращаться в иглы, пожалуй, у Моцарта они были бы самыми смертоносными, с каплями яда, стекающими по гладкому, блестящему металлу.
Януш отстраняется, отнимает руку. Всему свое время. Терпение, нужно терпение. Скоро эта музыка будет целиком принадлежать ему. Скоро он сможет слушать, и слушать, и чувствовать, и быть живым, и быть счастливым. Нужно только немного терпения.
- Что говорят тебе музы? Могут ли они ответить на твой вопрос?
Внимательным взглядом, словно ножом, в глаза. Он стоит неподвижно, выпрямившись, и чувствует металлический стержень, кол, вогнанный заботливыми руками Марлы в его тело.
- Это все от волнения, Виктор, - шепчет Марла ему на ухо, и ее дыхание холодными змеями сбегает по позвоночнику. - Чувствуешь, да? Тело будто одеревенело. Ведь скоро… совсем скоро…
- Ты ведь слышишь их, верно? - не выдерживает Януш, и голос его, до этого холодный и спокойный, вздрагивает, похожий на зародыш крика. - Ты слышишь голос муз?

+2

5

Один раз он все-таки дергается – аккурат в тот момент, когда незнакомец вдруг стискивает его подбородок и отпускает замечание о неуместности вопроса. Словно вторя ему, веревки сильнее впиваются в кожу, и на Моцарта липкой волной накатывает страх. Сумасшедший. Догадка оседает внутри холодным облаком. Его похитил сумасшедший. Даже в ослабленном состоянии ему не стоит большого труда связать факты воедино и привести к общему знаменателю. Нетрудно предсказать и исход: в конце концов, такое случалось сплошь и рядом - эти истории, эти детские страшилки об обратной стороне таланта, конечно же, доходили до его ушей. Он предпочитал не забивать себе этим голову, ведь всегда находились дела поважнее. А вот сейчас, возможно, наступил идеальный момент для того, чтобы переосмыслить приоритеты. Возможно, пришло время помолиться и покаяться во всех грехах - умышленных и неумышленных - а то и дать клятву в случае чудесного спасения уйти в монастырь. Но Вольфганг не собирается давать никаких обещаний. Бог подарил ему музыку. И он ни за что не расстанется с этим даром.
Прикосновение беспокоит его, но не причиняет боли. Оно даже помогает прийти в себя, до конца осознать, что все происходящее – реальность. Куда сложнее эту реальность принять, но сделать это придется, если он еще когда-нибудь хочет стоять на сцене и дирижировать оркестром. Если он еще хочет когда-нибудь увидеть Констанцу. Что-то ему подсказывает, что похититель не собирается сразу прибегать к насилию. Скорее всего, дело в обманчиво спокойном тоне, который мог бы при иных обстоятельствах принадлежать разумному человеку. Вольфганг очень надеется, что не ошибся. В противном случае… Вероятно, ему останется только кричать.
Похититель отступает, и Моцарт мысленно поздравляет себя с правильной догадкой. Он задает вопросы -  значит притащил его сюда не просто для того, чтобы в свое удовольствие порезать на ленточки. Значит, можно еще что-то сделать. Но тут чужой голос ломается на половине фразы, и Вольфганг слышит в нем очевидные нотки безумия. Плохо. По виску стекает первая струйка пота. Он не может ее стереть – и почему-то именно невозможность совершить даже такое простое действие вызывает у него новый прилив паники.
Какое-то время он просто смотрит перед собой остекленевшими глазами, не в силах поверить, что все это действительно с ним происходит. Потом у него вырывается нервный смешок.
- Хорошо, - говорит он все тем же охрипшим, незнакомым голосом. – Тогда давайте по порядку. Кто вы? Зачем вы меня связали?

+1

6

Гений решает проигнорировать его вопрос. Янушу это не нравится, конечно, но он готов немного подождать. У них все время мира, и спешить им не к чему.
- Я Ваш преданный поклонник, - говорит он, прижимая ладонь к груди. Спокойствие вновь возвращается к нему, стирает следы безумия, будто их и не было. Выдох, вдох. Кислый запах страха щекочет ноздри. Наконец-то. - Можно даже сказать, единственный, кто может понять Вас и Вашу музыку.
Он неспешно достает из кармана камзола платок, наклоняется и вытирает капельку пота с лица композитора.
- Какой ты, однако, терпеливый, Виктор, - вздыхает Марла. - Я бы на твоем месте уже давно в него вцепилась. Распотрошила бы его, разорвала бы на куски. Зачем ты развлекаешь его разговорами?
Она шепчет ему в ухо, горячее дыхание обжигает ухо.
- Давай убьем его. Давай повеселимся.
У Януша от этих слов бегут мурашки, и он чувствует себя ребенком, впервые испытывающим сексуальное возбуждение. Ему даже хочется поддаться шепоту этого змея-искусителя, но он не делает этого. Вместо этого прячет платок в карман и проверяет, достаточно ли туго завязаны веревки - и не слишком ли туго. Еще слишком рано для атрофии конечностей. Если руки потеряют чувствительность, будет не так интересно отрезать пальцы.
- Пожалуй, это может быть ответом на оба вопроса, - шепчет Януш, шепчет хрипло, потому что Марла сдавливает ему горло. Улыбается, потому что Марла приподнимает уголки рта.
Руки ложатся поверх запястий маэстро - вторые веревки.
- Я тоже слышу эту музыку, - говорит он, прикасаясь лбом ко лбу Моцарта. - Музыку, резонирующую в Ваших костях. Она такая громкая и такая… прекрасная.
Он сглатывает, проводит ладонями по предплечьям, вверх-вниз, почти что прелюдия.
- Ответьте, - говорит Януш, еще больше понижая голос. - Откуда она берется? В чем Ваш секрет? В чем секрет этой музыки? Больше всего на свете… - неторопливый вдох, неторопливый выдох. - ...мне хочется тоже слышать ее. Постоянно. Как она попала туда? Как Вы уговорили муз на это?
Он слишком сильно сжимает пальцы, будто в самом деле хочет добраться до костей, прорваться сквозь преграду кожи, мяса и мышц.
- Откройте мне свой секрет, - продолжает Януш, дыхание убыстряется против воли. - Иначе мне придется искать самому. Скорее всего, если возникнет необходимость, я начну с Ваших прекрасных пальцев. Ответ скрывается где-то в Вашем теле, я знаю это.
Улыбка - ангела милосердия, ангела смерти. Глаза в глаза.
- Но мне не придется искать, если Вы не станете его от меня прятать, а сразу поднесете его мне на кончике своего языка.
Одна из рук Януша перемещается с предплечья на подбородок.

+1

7

Господи, господи… Как такое могло с ним случиться? На пике славы, на пике успеха, когда впереди оставался лишь чистый горизонт и сияющий свет солнца? Но именно в этот миг подступающего триумфа солнце погасло, и все погрузилось во тьму.
В глубине души Моцарт все еще надеется, что затянувшийся кошмар вот-вот оборвется, и он проснется у себя в спальне, полежит минутку с глухо стучащим о ребра сердцем, а потом перевернется на другой бок, прижмет к себе Констанцу и снова заснет. Но сколько бы он ни жмурился, лицо напротив не исчезает, а проклятые веревки все так же впиваются в кожу, и вот уже эта надежда тает стремительнее, чем брошенный в стакан с горячительным кубик льда.
Первой и естественной реакцией было бы закричать, попытаться позвать на помощь. Нет, маловероятно, что кто-то его услышит. Его похититель об этом, несомненно, позаботился. В смотрящих на него глазах бок о бок с безумием уживается острый ум. Вольфганг никогда еще не встречал кого-то, подобного ему. Еще никто не смотрел на него так – и под этим взглядом он совершенно бессилен понять, что следует делать.
Не кричать, напоминает он себе. Криками тут не поможешь. 
Он напряженно разглядывает чужое лицо, всматривается в него, как в сложный ребус, пытаясь разгадать скрытое где-то там тайное слово, которое могло бы помочь, стать для него спасением. Черты ладные, приятные, но глаз с них словно бы соскальзывает, ему просто не за что зацепиться. Лицо незнакомца – застоявшаяся гладь воды, скрывающая под собой ледяную темную бездну. Тепло ощущается лишь на самой ее поверхности, нагретой жарким полуденным солнцем. И не дай бог никому пойти ко дну, потому что всплыть он уже никогда не сможет.
Что делать? Ответ не приходит. Он больше не гений. Обычный человек из плоти и крови, который боится боли, которого страшит костяной оскал смерти. Но больше всего он боится, что больше никогда не сможет писать музыку. Что больше не будет Вольфганга Амадея Моцарта.
У него не получается сосредоточиться. Мешают руки на плечах и сводящее с ума прерывистое дыхание, закравшееся в поток чужих слов. Почти бессознательно Моцарт прослеживает их скачущую закономерность, она предстает перед ним нарисованным на листе нотным росчерком: спокойное и плавное начало, увертюра. Затем резким визжащим аккордом – пальцы, господи, он собирается отрезать мне пальцы – выпрыгивает видение из сна, грозящее обернуться пророческим.
Он хочет стряхнуть чужую руку со своего лица – она вызывает у него отвращение. Это рука маньяка, рука убийцы. Ей привычно причинять боль и делает она это не равнодушно, о нет. Она делает это с неспешным удовольствием, как заправской мастер, выполняющий любимую работу. Вольфганг хочет стряхнуть эту руку, но делать этого категорически нельзя.
Он не пытается спрятаться за улыбку – она не обманула бы даже ребенка. Ему всегда служила оружием прямота, открытость. К тому же, сумасшедшие очень хорошо чувствуют, когда им лгут. А если он попытается улыбнуться, это точно будет ложью.
- Я не собираюсь ничего прятать, - говорит он, и слова гулким эхом отдаются у него в ушах.  Сознательным усилием Вольфганг удерживает зрительный контакт. Пальцы на подбородке напоминают ему щупальца морского гада. А еще его напрягает их близость к собственной шее. Но придется потерпеть, потерпеть…
– Вот Вы… - он закашливается и начинает заново. – Вот Вы говорите, что тоже слышите эту музыку, и у меня нет причин Вам не верить. Поэтому буду откровенен. Да, музы говорят со мной с самого рождения. Но если Вы хотите… - тут он делает паузу, аккуратно подбирая слова, - … постичь эту тайну, Вам придется назвать мне свое имя. Разговор о музыке требует взаимной искренности.
Вольфганг замолкает как раз в тот момент, когда голос готов сорваться. Пот катится по лицу уже градом, и когда он снова делает вдох, воздух кажется ему соленым, как морская вода. Наполненным страхом, в который он погружается с головой.

0