Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Stockholm Syndrome

Сообщений 1 страница 30 из 41

1

● Название эпизода: Stockholm Syndrome.
● Место и время действия: 29 сентября 1890 года. Румыния. Деревня при замке Шлосс.
● Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish.
● Синопсис: Что движет чудом спасшейся жертвой вампира, заставляя ее возвращаться назад? Безумие, страсть или попытка докопаться до истины? Какое оправдание найдет себе Генри Кавендиш на этот раз?
Предупреждение: эротические описания.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-11-2017 19:04:02)

+2

2

Какого дьявола он явился сюда? Какого черта его снова занесло в эту проклятую, мелкую, затхлую деревню, где все, что его ждало это возможная смерть? Генри уже не в первый раз задавался этим вопросом, злясь на себя, на Жака, на чертового тавернщика, который встречал его, как старого знакомого. Он даже злился на извозчика, который нашелся, словно нарочно поджидал его и только его слишком быстро!
Почти, как загнанный зверь обводил он взглядом ту комнату, в которой уже останавливался, чувствуя себя в ней, так словно он в клетке и вместе с тем… Вместе с тем он ощущал удовольствие и какое-то подспудное предвкушение. Ожидание. Предчувствие. Она снова придет к нему, что бы мучить, что бы изощренно пытать, проверяя его на стойкость, прогибать его моральные устои и физическую выносливость, а после... после она приникнет к нему прекрасно холодными устами и будет смаковать, как сладчайшее лакомство. Как пирожное. Как десерт.
От осознания того, что он хочет этого. Хочет до дрожи в коленках, до поджатия пальцев на ногах, до сведения скул и зубовного скрежета сводило с ума. Куда уж проще было взять револьвер, сунуть ствол в рот, да… Но нет, это были слишком плохие мысли, недостойные доброго христианина. Хотя эти слова теперь вызывали лишь горькую усмешку, ведь какой он добрый христианин, коли спутался с демоном, с исчадием ночи. Теперь-то у него не было никаких иллюзий на сей счет. Как бы она ни витийствовала, как бы не юлила, но она не сможет и далее отрицать того, что смерть Джона, двойная смерть, черт ее бери, лежит на ее совести. Хотя, право, есть ли у нее совесть вообще?
А что за смехотворную причину он нашел, что бы приехать сюда? Что же за глупость он придумал, обманывая себя и всех вокруг, хотя какое было дело остальным?
-Проверить связь между фон Кролоками и фон Кролокштайнами… - Произнес Генри вслух, совсем негромко, но слова его сочились ядом и сарказмом, адресованным в первую очередь в его собственный адрес. –Сличить видишь ли… - Уже громче произнес он, взвинчиваясь от одного упоминания о той складной лжи, что он наплел сам себе. И ведь поверил, что самое удивительное. В тот момент он поверил…
- Да не найду я здесь ни хрена! – Уже рявкнул он в полную мощь своих легких, в сердцах пиная стул, что подвернулся под ногу.
- Эээ, господиииин. Господин Кавендиш! Милорд! С вами все в порядке? – Почти сразу же послышался встревоженный голос Жака из-за двери.
- О-о-о-о… - Простонал англичанин хватаясь за голову, после столь внезапной и яркой вспышки эмоций, которых он давно себе не позволял и после взгляда, полного ненависти в сторону двери. Уж он-то понял, что Жак, его клятый камердинер, в первую очередь печется о себе, и все его кудахтанье, больше подходящее наседке, а не молодому мужчине, вызвано в первую очередь о благосостоянии его же источника дохода. Впрочем, пусть его, от того, чем это вызвано суть дела не менялось.
-Все в порядке, не беспокойся.
Уж сейчас то, когда та странная лихорадка, тот гон, та жажда прибыть сюда во что бы то ни стало, миновали, когда пелена спала с глаз, Генри понял, что куда удобнее было бы податься бы Бухарест, куда стекались все земельные записи, или, по крайней мере, продолжать колесить по тевтонским поселениям.
Тут его взгляд упал на ларец драгоценного красного дерева, что был поставлен на стол. Еще одна причуда, которой он не имел объяснения. Набор драгоценных черепаховых гребней с сапфировой инкрустацией, что так прекрасно будет гармонировать с ее чудесными голубыми глазами. Подарок. Подношение достойное богини. И веер в придачу. И изящные лайковые перчатки. Когда он начал покупать ей подарки, то уже не мог остановиться. Ленты, оборки, банты… Дьявол, он едва не скупил швейную лавку!
Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Дыхание с силой вырывалось из тонких, трепещущих ноздрей, темно-карие глаза казалось, потемнели от гнева, бледные щеки налились краснотой, а лоб пересекала некрасивая, глубока складка, черные волосы были всклочены от того, что мужчина то и дело хватался за них, принимаясь дергать из стороны в сторону, рубашка распахнута, обнажая грудь… Как же отличался его облик от привычного ему самому в первую очередь! До чего же, мужчину, способна довести страсть! Болезненная, губительная, но от того не менее реальная.
Но самое страшное, самое пугающее было даже не это. Все можно было списать на сумасшествие, все поступки можно было объяснить тем, что мол это не он, это не его воля, это коварный суккуб околдовал его и теперь призывает в свои холодные объятия, дабы вновь пить кровь и ввергать во грех, если бы не одно но…
И весь гнев Генри был вызван именно этим.
Он хотел этого.
Да-да, он жаждал этого, он летел сюда, словно на крыльях. Покупая ей подарки, он делал это в трезвом уме, мысленно представляя, как гребни будут смотреться в ее волосах, как она обошьет новыми лентами свои платья, как ее ручки, обтянутые новенькими перчатками будут играть с новеньким веером. Он бы купил бы ей и туфли, но для того нужны были ее точные мерки и… Это было уже слишком интимным. Слишком.
Все то, что она вытворяла, все-все-все: и укусы, и жестокие игры, и надменное поведение, и конечно поцелуи, и ласки, и… О том было даже вспоминать стыдно, но он не мог забыть ее ручек в своих штанах.
И, как ни странно, но моментально вскинувший голову стыд, жар, что бросился к щекам, окрасив их во все оттенки алого, и способствовали тому, что господин Кавендиш таки справился со своим гневом, обуздав его и если, не придушив полностью, то хотя бы начав себя контролировать.
-Так, Генри, спокойно… Спокойно…- Несколько раз повторил мужчина, сам для себя, одновременно выуживая, длинными, ловкими пальцами, из кармана жилетки портсигар и вынув из него сигарету, закуривая.
- Да… Вот так… - Густые клубы ароматного дыма, прежде заполнив его легкие, были выдохнуты через рот, заполнив пространство вокруг него сизым, ароматным маревом.
-Ух… Итак, ты здесь…
Что же еще оставалось делать, кроме как не принять свой вызов с честью достойной его предков рыцарей? Уж коли ты сам явился в логово дракона, буквально шагнул в его пасть, то хотя бы имей отвагу принять свою участь с гордостью и достоинством герцогов Девонширских и не беги опрометью и, сверкая пятками, не вини никого, ведь ты сам обязан лишь себе за все, что происходит с тобою.
… Плавно день сменился сумерками, а те, в свою очередь кромешной ночью. Забытая уже тишина окутала деревню. Тишина и тьма, но лишь одно окно в таверне горело, словно зазывный огонек для путника, словно маяк для заплутавшего корабля…
То было окно Генри, разумеется. Отважного до безрассудства историка, решившего, что встретит вампира вновь и не убоится его, но найдет в себе силы обличить его во лжи, упрекнуть его в его природе, а после… После будь, что будет.
Небрежно сидевший в кресле джентльмен, истинный английский аристократ, о чем говорила не только его небрежная, но высокомерная поза: заброшенная нога на ногу, изящно отставленная рука с бокалом виски, что покоилась на подлокотнике грубого, деревянного кресла (скорее стула с ручками), но и безупречно отглаженный и вычищенный смокинг, белоснежная, накрахмаленная манишка, идеально расчесанные волосы, словно он собрался на светский раут, а не коротал ночь в одиночестве на богом забытой земле.
Генри вовсе не был уверен, что его злой гений явиться сегодня. Мысленно он отмерил ей времени до часу ночи, то и дело, бросая косой взгляд в сторону карманных часов, что покоились неподалеку, на столе. Часов, в крышку которых все еще был оправлен ее портрет. Той, которую он полюбил заочно, и той, которую воочию он почти ненавидел. И вожделел с такой силой, что готов был истечь слюной, при одной мысли о ее порочной красоте и греховных прикосновениях.
А коли не явиться, что ж, он будет ждать следующую ночь. И ночь после нее. И после нее тоже, до тех пор, пока она не явиться. А что это произойдет обязательно, он был уверен.

+2

3

-Тот, с кем навек я скованна терзаньем,
Поцеловал, дрожа, мои уста.
И книга стала нашим Галеотом!
Никто из нас не дочитал листа..
Тихий голос, уподобившись далекой пронзительной песне, продекламировав эти строки, перемежался со звуком ударяющихся об деревянный настил пола капель и едва слышными стонами боли, срывающимися вместе с последним вздохом с уст умирающего. Лицо молодого мужчины, бескровное и бледное, вскоре застыло, как и потухший взгляд широко распахнутых от ужаса глаз.
- Способен ли ты, деревенский невежда, постичь суть этих строк? Способен ли понять, что я чувствую сейчас? Нет? Впрочем, так я и думала…
Разочарованный вздох, в котором Элоиза нуждалась сейчас не больше, чем в тех громких криках боли, что заставляла раз за разом срываться с губ своей жертвы, замер в пространстве, не получив никакого ответа. Да и ответить более было некому, поскольку тот, кого она сегодня, в противовес собственным принципам, заставила страдать десятком разнообразных способов, только что испустил дух, и, пожалуй, это было для него благословением. Наверное, сама Батори, узрев воочию эту картину, нашла бы сие зрелище, как и методы Боргезе, вполне удовлетворительными: прислоненный к стене амбара молодой человек напоминал скорее пропущенный через мясорубку кусок мяса, нежели человеческое тело. Все-таки в изощренных пытках Элоиза смыслила мало.
И сейчас, деловито прохаживаясь вокруг мертвеца, стараясь не измарать юбки в вязкой луже, образовавшей на полу алое озерцо, Боргезе то и дело сокрушенно качала головой. Как все же не эстетично все вышло, а ведь она полагала, что сдавленные крики боли и мольба способны хоть как то развеять ее печаль, ведь она должна была, по закону жанра, страдать после того, как ее самым паскудным образом покинули. Но вот как, каким образом это страдание выплеснуть (полноту которого, по правде говоря, она не ощущала совершенно, просто решив, что это красиво – испытывать тоску такого рода), Элоиза не ведала. Как и не могла найти в себе хотя бы зачатки нечто, смутно похожего на истинное страдание. И как не орал несчастный, ни удовлетворения, ни облегчения итальянка не получила в итоге, решив, что лишь напрасно потратила время и подвергла истязанию весьма годный материал, что можно было бы растянуть еще на неделю. Хотя, вкус у него был, слабо говоря, паршивый, в сравнение с тем, что она потеряла. Да и черт с ним, пусть хотя бы перед смертью, но он несколько приобщился к поэзии.
Уже собираясь покинуть сие мрачное помещение, ставшее сегодня камерой пыток, Боргезе неожиданно замерла на месте, повернув голову в сторону двери. Что-то изменилось во времени и самом пространстве, будто незримая нить, которая исчезла без следа, с протяжным звоном натянулась снова. Генри Кавендиш был первым, с кем Элоиза осуществила драгоценный обмен, позволив вкусить своей крови и образовав меж ними определенную связь, а посему это новое, еще не привычное ощущение ее поразило. Теперь Боргезе ощущала абсолютно точную уверенность: он вернулся, вернулся к ней и ждет. Ждет и тоскует, эти чувства, его эмоции, буквально пронизывали бледную кожу итальянки тысячами иголочек, заставляя тут же отринуть всякие досужие мысли. Ощущение оказалось приятным, тягучим теплом отдающимся в самых кончиках холодных тонких пальцев, принуждая их дрожать от нетерпения, не смотря на то, что голод был вполне утолен, даже с избытком. Медленно алые губы растянулись в улыбке предвкушения, когда итальянка, взмахнув полами своего длинного шлейфа, устремилась на выход.
В тот момент, когда стрелки часов поползли к часу ночи, отмеряя время, а сам Генри успел задремать, сидя в своем импровизированном кресле, легкий шорох одежд нарушил установившуюся прочно ночную тишину, а вскоре и сам мужчина ощутил как на его коленях образовалась приятная, слабо ощутимая тяжесть, тогда как обонянием всецело завладел уже знакомый аромат восточных духов. Тусклый свет оплывающей на столе свечи не мог изгнать ту хрупкую, совершенно неподвижную темную тень, что в противовес прочим, не раскачивалась, но спокойно замерла, укрыв собой сидящего мужчину, будто темным саваном.
- Вы пришли. Вернулись ко мне вновь….
Слабый шепот коснулся уха англичанина вместе с ощутимым холодком, пробежавшим по коже, и запахом, что не смогли перебить сладкие ароматы духов, металлическим и пряным. Весьма характерным запахом крови.

Отредактировано Eloisa Borghese (10-09-2017 17:02:13)

+2

4

И верно, сам того не замечая, Генри сомлел сидя в кресле, как бы не старался сохранить бодрость. Усталость, что накопилась в его костях, позднее время, выпитый алкоголь, все это способствовало тому, что Элоиза застала его дремлющим и таким беззащитным, таким прелестным в своей неге, а не разгневанным и полным желания обличать и нападать…
В своем безмятежном, спокойном сне, когда все тревоги отпускают, все мысли исчезают, мужчина предстал пред нею чистым и невинным, словно херувим. И еще никогда ранее внешнее проявление настолько точно не передавало внутреннее, как сейчас, ибо, невзирая на те непотребства, что вампирша, в чьей природе было соблазнять и совращать сердца и плоть мужчины, творила с Кавендишем, его душа оставалась столь же чиста, как и раньше, пусть он и боялся обратного…
Длинные ресницы его закрытых глаз, бросали тень на высокие скулы, морщины, что бороздили этот высокий лоб, разгладились, зачастую поджатые в гримасе недовольства губы, так же растянулись, и словно бы печать легкой улыбки лежала на них. Генри словно бы помолодел еще более и из тридцатилетнего мужчины преобразился в юнца двадцати весен, так, как будто за время своего путешествия по Румынии, им был обнаружен фонтан молодости,  в чьих благословенны водах он и омылся. Голова его была чуть склонена на бок, руке же расслабленно покоились на подлокотниках.
И потому никто не препятствовал ее действиям, а быть может даже напротив, приветствовал их, ведь во сне, когда рассудок не контролирует бренное тело, оно способно отзываться так, как желает, так, как только оно может: искренне и откровенно, не зная таких слов, как стыд и грех…
Стоило приятной тяжести опуститься на твердые мужские колени, стоило ее божественному, пьянящему, такому редкому и сладкому аромату коснуться его носа, проникая в его разум, возбуждая те его области, что отвечали за влечение, ибо страсть к ней была уже привычна для него, почти на уровне рефлексов, как с мягких мужских губ, замечательно розовых, полных крови, сорвался легкий томительный стон, полный вожделения и ожидания… О нет, Генри вовсе не проснулся, ибо в это же мгновение во сне к нему пришла его дива, его мадонна, его ангел – чистый и непорочный, светлый и ласковый, такой, какой он некогда вообразил ее…
-Лози…Ты здесь… Ты пришла… - С легким сонным дыханием, это восклицание сорвалось его с его губ и, разумеется, звучало оно на его родном языке, так что сама гостья могла лишь уловить звук своего имени.
Грань меж сном и реальностью столь хрупка, столь зыбка, что не всегда ты понимаешь, когда наступает момент пробуждения. Вот и Генри, чьей сон был потревожен, чьей разум оказался взбудоражен, очнулся от той дремы, в которую его погрузила усталость, но он еще не понимал того. Ему казалось, что реальность, это лишь продолжение тех видений, что посылал ему Морфей, и что его ночная гостья это тот самый вожделенный ангел, а не исчадье тьмы…
И он приветствовал ее так, как умел: тихо, скромно и деликатно. Всем своим видом он выказывал удовольствие от ее визита. Его сочные губы, вновь полные, вновь пряные, а не изможденные уста человека, регулярно подвергавшегося кровопусканиям, растянулись в улыбке еще более радушной, чем прежде. Он сам подался всем телом вперед, дабы ощутить ее теснее, плотнее, полнее… Его голова поворачивалась из стороны в сторону, следуя за прихотливым танцем аромата, что истекал от нее, а тонкие ноздри трепетали бережно и словно бы с благоговением, боясь упустить малейший ток воздуха несущий эти божественный духи, ловили его…
- О да, я вернулся к тебе, ибо я не мог без тебя… - Сонно пробормотал он, чуть подавшись бедрами к ней, словно стремясь продемонстрировать и ту исконно мужскую реакцию, что его тело, этот величайший предатель из всех, демонстрировало, бесстыдно натягивая шелк его черных, гладких брюк.
Но что это? Откуда этот железистый аромат, что резким диссонансом вмешался в гармонию орхидеи и сандала? Кровь? Но откуда она?
Его вытянутые, миндалевидные глаза стремительно распахнулись, зрачки расширились, придавая его взору невыразимую глубину, и на дне их плескался испуг.
-Что? Вы? Как вы… - Сорвалось с его губ восклицание, столь резко отличавшееся от того томного ворчания, что звучало до этого.
Скорее от неожиданности, нежели стремясь продемонстрировать свою брезгливость и отвращение, мужчина резко дернулся в кресле, выгибаясь всем телом и сбрасывая свою гостью со своих коленей.
- Вы… - Продолжал он захлебываться от возмущения, сверля ее взглядом темно-карих глаз. – Вы… Зачем вы снова явились ко мне? – С удивительной непоследовательностью заявил он наконец, понимая, как глупо звучат его слова, но в то же время на найдя ничего получше, ибо итальянка застала его врасплох своим явлением.

Отредактировано Henry Cavendish (10-09-2017 18:56:59)

+2

5

И какую восхитительную в своей самобытности картину являл дремлющий в своем кресле Генри: словно ангел небесный, сошедший с полотен Лоренцо Лотто, он предавался сладчайшим сновидениям, нашедшим отражение в его безмятежном, таком невинном сейчас лице. Невольно глубоко неравнодушная ко всем проявлениям красоты Боргезе залюбовалась им, не спеша развеивать его грезы, а лишь безмолвно вкушая путем созерцания эту одухотворенную прелесть застывших во сне черт его облика. Все же позволив себе маленькую вольность, она осторожно протянула узкую, призрачную кисть к его тщательно расчесанным волосам, самыми кончиками тонких пальцев проведя по безукоризненной гладкости шелка, чуть их пригладив. В то же самое мгновение сам англичанин, даже сквозь сон, ощутив ее появление, неожиданно улыбнулся ей, так, пожалуй, как не улыбался еще никогда: с искренней радостью человека, встретившего после долгой разлуки бесконечно дорогое ему существо. Его родной язык, пусть и не был знаком итальянке, смог выказать в своей интонации то, что он на самом деле чувствовал сейчас.
Пожалуй, уже порядком свыкнувшись с мыслью, что Генри всенепременно противиться, ощущая подспудный страх и трепет перед ее темной сущностью, сама Элоиза оказалась не готова к такому повороту событий, тут же немного отпрянув и отдернув руку, испытав некое смутное изумление от его выходки. Благо, Генри вскоре очнулся ото сна, и все встало на свои места, так, как было прежде, хотя некоторую долю досады женщина все же ощутила, сама не сознавая, чем именно это чувство вызвано.
И вновь перед Генри стояла та Элоиза Боргезе, которая была уже знакома и привычна ему, весьма далекая от той деревенской девицы, что одаривала его лаской на залитой лунным светом уединенной поляне: платье насыщенного винного оттенка из узорчатой парчи подчеркивало ее хрупкую и величественную стать, расплескавшись по полу ворохом замысловатых драпировок юбки, с приятно округлых, белых, под стать слоновьей кости плеч стекал уже привычный глазу легчайший шлейф, удерживаемый двумя жемчужными брошами. Безукоризненной рамой для тонкой шейки служил высокий широкий ворот, искусно расходящийся у глубокого, на манер ее эпохи, декольте, сплошь увенчанного маленькими каменьями. Она застыла на месте в спокойной, даже вальяжной позе, стоило англичанину сбросить ее со своих колен, но излишне надолго так не задержалась, явно выказывая безудержную порывистость своей истинной натуры. Вместо того, дабы и далее стоять перед вжавшимся в кресло мужчиной, она неспешно, шурша ворохом тяжелых юбок, обошла его, встав позади и медленно, будто исполняя танцевальную фигуру, возложила затянутые в черные кружевные перчатки руки на подрагивающие от волнения плечи ученого, буквально пропев ему в самое ушко:
- Я снова явилась к вам потому, что вы не могли без меня, разве не так?
Ее тонкое, овальное лицо оказалось так близко, что Генри смог ощутить, как мягкий смоляной локон волос женщины весьма волнующе коснулся его скулы, как уже привычный холодок прошелся по его теплой коже, создавая пьянящий флер волнующей ласки:
- Ведь разве вы ожидали увидеть здесь кого-то другого? Меня бы весьма опечалило данное обстоятельство, caro. Чрезвычайно…Сильно…
Мягкие, прохладные и такие нежные губы женщины коварно скользнули от мочки уха замершего на месте англичанина, томительно плавно спускаясь к его шее, тому местечку, где под теплой кожей билась яремная вена, и чуть сомкнулись на ней. Но к вящему облегчению Генри, укуса не последовало, а вместо этого, коварная Боргезе отстранилась, убрав и руки с его плеч. Видимо, та свобода воли, коей он еще мог располагать, простиралась гораздо дальше, чем он сам мог бы вообразить себе.

+2

6

И все же она была хороша. Преступно хороша. Хороша той дикой и присущей хищникам красотой, что заставляет их жертв завороженно смотреть на них, любуясь их статью и грацией, унося с собою в могилу тот пленительный образ, вместо того, что бы бежать опрометью…
О, она была хороша настолько, что даже будучи распаленным, будучи разгневанным, будучи донельзя еще и смущенным в придачу, Генри на мгновение, что растянулось на тысячелетие для него, ибо взор его был намертво прикован к ней и не было сил на целом свете, что бы заставить отвести его, замер… Замер, любуясь и вбирая, впитывая ее образ всем телом, всеми фибрами души и, конечно же, своими глазами, что будучи широко распахнутыми в сочетании с их удивительным, минаделивидным разрезом навевали мысли о том, что где то в его предках затесались фейри, не иначе. Ах, этот шутливый и коварный, добрый и жестокий народец холмов, легендами о которых туманный Альбион живет до сих пор. Знала ли о нем Элоиза? Вряд ли, но если бы знала, то могла бы подивиться их сходству и своему с ними, сходству Генри и тем, как их описывали. В самом деле, ее мужчина, с этими раскосыми глазами, высоким и чистым лбом превосходной формы, изящным и тонким носом, с ноздрями столь идеальной формы, что тысячи скульпторов бы разрыдались от тщетной попытки повторить их, с губами широкими, таящими в себе тысячи чувственных удовольствий и в то же время в меру твердыми, что бы не забывать о присущей этому человеку мужественности и подбородком узким, но весьма упрямом и остром, являл собой превосходной образчик истинной английской мужской красоты… У итальянки явно был великолепный вкус на мужчин.
Но она сама разорвала тот магический круг, что спеленал англичанина по рукам и ногам, зайдя ему за спину, хотя и тогда он словно боялся бы шевельнуться, на деле же, ненавидя и презирая, трепеща от омерзения над своей слабостью, он ждал… Ждал и жаждал вновь ощутить ее касания и был вознагражден за то. Когда прекрасные и холодные губы,  ласк которых он так жаждал все это время и так боялся, коснулись его, следовало видеть, как его тело напряглось, словно туго натянутая струна: его пальцы конвульсивно сжались на подлокотниках так сильно, что костяшки побелели, плечи его словно закаменели, а его карие глаза, сейчас более напоминавшие два бриллианта изысканного, редкого, коньячного цвета, чуть закатились, открывая беззащитные белки.
-Только вас я мог ждать, il mio michina…- Пролепетали его губы в сладостном томлении, что посетило его тело.
Но нет, не затем он явился. Не за ласками и усладами, не за тем, что бы вновь припадать к ее ногам, вознося хвалу ее отвратительной, низменной и порочной сущности, падая в темноту ее существования вместе с нею…
- Довольно!- Воскликнул он хрипло и восклицание его больше напоминало клекот сокола, столь осипло его горло. – Довольно! – Произнес он уже увереннее, отталкиваясь руками от кресла и вскакивая, разворачиваясь всем телом, встречая своего врага лицом к лицу… Врага, что существовал лишь в его воображении. Видимо он мнил себя, по меньшей мере, паладином давно ушедшей эпохи рыцарства, ибо черты лица его, доселе блаженные, нынче уже дышали благородным гневом: нахмуренные, сведенные вместе брови, резка морщина пересекала его лоб, губы были сурово поджаты, а глаза его, что всякий раз наиболее верно и точно передавали настроение мужчины, сверкали уже пламенем.
- Вы… Вы лгали мне! – Его длинный перст, увенчанный золотым кольцом с рубином, устремился в ее сторону в обвинительном жесте. – Вы лгали мне, все это время, притворяясь едва ли не агнцем, а на деле же… На деле являясь волком, в овечьей шкуре! Вы! Это вы убили моего слугу! Вы, Элоиза Боргезе и никто иной! О Бог мой, как же я был слеп! Я верил, что в вас осталось добро, в вас остался свет, пусть и сокрытый саваном вашего посмертия. Но нет, я заблуждался. В вас не осталось ничего светлого и доброго! Вы просто! Просто жестокий убийца, пекущий лишь о своих интересах! Вы лживое чудовище, лгущее на каждом шагу. Даже сейчас вы пришли ко мне овеянной смертью. О, я чую ее аромат и меня воротит от него!- Произнося эту гневную, обличительную речь, Генри тем не менее не повышал голоса, помятуя о том, что может перебудить всех слуг, что было ему вовсе ни к чему. Но ровный, спокойный тон его голоса, в сочетании с красными от гнева щеками и бурным дыханием производили на самом деле весьма грозное впечатление, неминуемо запугавшее бы смертного… Но Элоиза явно была из другого теста, чего англичанин не учел, излишне привыкнув видеть в ней женщину, а уже потом вампира.

Отредактировано Henry Cavendish (11-09-2017 19:07:04)

+2

7

И столь яркая вспышка поистине праведного гнева, который внезапно был обрушен Генри на ту, кого он более всего желал и ненавидел, могла устрашить бы даже мужчину, не говоря о хрупкой, изнеженной деве, что сейчас предстала его взгляду. Он буквально хлестал ее своими гневными речами, стремясь обличить в очевидном, очевидном, пожалуй, всем, кроме него же самого, ибо искать благие намерения, невинность и чистоту там, где уже давно воцарились порок и беспросветная тьма – заведомо глупая затея.
Ответом на все гневные речи оказался пронзительный, будто бьющееся о камень на мелкие осколки стекло, смех, будто одного презрительно-холодного равнодушия было мало.  Чуть откинув увенчанную короной роскошных волос голову, Элоиза смеялась, смеялась с явным удовольствием, что читалось в ее чувственных полных губах, сейчас распахнутых и обнажающих ряды ровных жемчужных зубов. В выражении явного порочного удовольствия она даже сощурила глаза, не удостоив смертного сейчас даже ответным взглядом, будто шутка, только то произнесенная им, оказалась поистине очаровательной и забавной до дрожи. Ее обнаженные, казавшиеся такими беззащитными, плечи мелко-мелко подрагивали, когда, пытаясь унять приступ столь неуместного веселья, она поднесла тонкие пальцы ко рту, легчайшим жестом прикрывая его.  Наконец, успокоившись, Боргезе снова обернулась к мужчине, в выражении глумливого изумления приподняв одну бровь, все так же продолжая улыбаться:
- Лгала? Возможно. И что с того? Не вы ли сами, вдохновленные своими идеалистическими мечтами, наделили мой образ чертами невинного агнца, не желая видеть очевидного?
Мгновенно ее тонкие, аристократически хищные черты обрели безмятежное выражение, когда итальянка, словно желая унять раскапризничавшееся дитя, нарочито примирительно и нежно произнесла, сделав несколько маленьких шажочков навстречу:
- О, мой дорогой синьор Кавендишь, я не сделала ничего из того, чего не пожелал бы сам Джон, заведомо определив свою участь в обмен на воплощение своих грез. Ничего из того, о чем сам бы он не молил, что не снилось бы ему долгими одинокими ночами. Он был счастлив, умирая.
Пожалуй, самым жутким был не сам смысл произнесенных Боргезе слов, но то отвратительное обстоятельство, что она сама истово верила в то, о чем говорила, или же, что еще хуже – знала достоверно, что это так:
- Ибо тот, кто желает парить вместе с ангелами, должен не бояться опалить свои крылья. Вы ведь знаете это, знаете не понаслышке.  Скажи, Генри, тебе ведь нравится летать?
Уже знакомая мужчине, сладострастная улыбка преобразила доселе равнодушные черты, найдя отражение в безукоризненной лазури глаз, что сейчас, казалось, горели холодными огнями самой бездны на этом нежном, девичьем лице. Она замерла, явно выжидая, пытаясь предугадать дальнейшую реакцию и одновременно глубоко безразличная к ней. Лишь мутное, отдаленное любопытство, возможно. Пространство меж их телами едва ли не искрилось от того напряжения, внутреннего протеста и гнева, что испытывал сейчас взведенный, словно курок револьвера, Генри, противостоящего отстраненной, просто кощунственной безмятежности той, для кого смерть более не имела никакого значения – ни собственная, грозящая повторится, ни тем более чужая. Казалось, Элоиза взяла все самое худшее, самое низменное от той Тьмы, с которой однажды, будучи смертной, соприкоснулась, и теперь оно скрывалось за ангельской внешностью, будто за красивым фасадом, лишь дожидаясь момента, чтобы вырваться наружу, отравив своим черным ядом все светлое, доброе и чистое. Измарать. Уничтожить. Подчинить. Сделать подобным себе.
Но таковы ли были истинные цели самой Элоизы?Пожалуй, она и сама не смогла бы дать точного ответа на этот вопрос, просто уйдя от него, как капризный зарвавшийся ребенок, которому в руки дали чрезмерно опасную вещь.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-09-2017 19:53:20)

+2

8

-Вот как? – Едва ли не взвизгнул мужчина, подпрыгнув на месте от столь откровенно страшных и чудовищных речей исходивших от женщины, которую он обожествлял. В прошлом. Ярость, что бурлила в нем, клокотала столь сильно, что уже не было мочи держать ее в себе, не было никакой возможности и даже создавать хотя бы подобие ледяного спокойствия английского лорда и Генри начал спешно ходить, зло впечатывая каблуки своих лакированных ботинок в пол, клацая ими так, словно бы представлял, как с каждым ударом он вгоняет очередной гвоздь в крышку гроба Элоизы. Серебряный гвоздь, разумеется.
-По вашему… Так по вашему Джон хотел себе такого? – Восклицал он, то и дело, останавливаясь и одаривая ее бешеным, уничижительным взглядом, который, обладай он силой, спалил бы ее просто на месте и развеял бы прах, на все четыре стороны света.
- Молодой, сильный и красивый юноша мечтал стать монстром? Чудовищем? – Делая особые ударения на последних словах, продолжал ученый обвинять итальянку, то поворачиваясь к ней спиною, то вновь резко оборачиваясь лицом и сверля ее взором. – Он мечтал быть убитым вами? О нет, не думаю! В какие бы обольстительные одежды смерть не рядилась бы, она одна! Отвратительная, безносая и вечно голодная старуха. Как и вы! – Генри, разгневанный, возбужденный, возмущенный до глубины души уже не считал, что ведет перепалку с женщиной, от этой иллюзии она его избавила только что, но уже видел перед собою лишь алчного, кровожадного монстра, страшного в своей детской жестокости. Но еще больше его возмущало то, что она смела насмехаться над его мечтами, смела топтать тот образ, что взлелеял в своем сердце и полюбил его искренней и чистой любовью, которой не стыдился. Он стыдился лишь того, что примерил этот образ на эту извращенную пародию на ту прекрасную незнакомку с портрета.
- Под вашей… Вашей красотой кроется клоака. Под нею скрывается душа столь черная, изъеденная червями настолько глубоко, порочная настолько безвозвратно, что право, я теперь не удивлен, почему всевышний отворачивается от таких, как вы, синьорина, и не желает вас видеть.
На миг он замер прямо перед нею: взлохмаченный, взъерошенный, словно воинственный воробей, злой, словно сам Сатана, и донельзя обиженный, как ребенок, которому только что сообщили, что магии не существует, и что все это выдумки взрослых людей. Невольным жестом, так, словно его воротничок, который и вправду был тугим, жал ему, он вскинул руку к горлу, вцепившись длинными, бледными пальцами в накрахмаленный до каменной твердости кусочек ткани, зло срывая его и отбрасывая в сторону, обнажая свое горло, на котором бешено билась жилка пульса. Его распаренная, горячая кожа источала божественный аромат свежей, бурлящей крови, такой обильной и густой, здоровой и снова приправленной той пикантной пищей, которой он питался все это время. Вовсе не чета местным грубиянам. Он словно нарочно манил ее, дразнил собою, вводил в искушение… Или же вел опасную игру, отвлекая внимание?
-Но клянусь, я знаю, как поступить… - Вновь воскликнул он, решив, что Элоиза и в самом деле отвлеклась на его шею.
В мгновение ока, двигая рукою так быстро, как только он мог (а оружием он и в самом деле владел превосходно и отточено), английский аристократ, прежде славившийся своей невозмутимостью и исключительной последовательностью, выхватил из-за пазухи новенький, блестящий металлом американский револьвер, приставляя его вороненое дуло ко лбу своей гостьи…
Поначалу он и сам не знал, зачем припас его, да еще и заказал особый боеприпас, вызвав немалое удивление и не меньшее количество шуточек у оружейников. Он полагал, что оружие может пригодиться ему, отгонять подобных Джону чудовищ, что рождают вампиры по своей невнимательности, граничившей с безразличием, но все же и в самом страшном сне он не думал, что воспользуется им против Лози… Кто же знал, что она окажется настолько цинична и что ни капли раскаяния он не найдет в ней.
- Не боитесь? А зря…- Запальчиво, цедя каждое слово, растягивая губы в злой, искривленной усмешке, демонстрировавшей его прекрасные, белые, чуточку крупные зубы. – Серебро… - Уже перешел он на шепот, надавливая чуть сильнее. – Я знаю, чего ты боишься, монстр. Серебро… И на каждой пуле еще и крест… Я очищу от тебя мир.

Отредактировано Henry Cavendish (11-09-2017 20:26:30)

+2

9

И пока Генри, утопающий в своем собственном разочаровании, изрядно раскаленном бессильным гневом, мерил шагами комнату, женщина оставалась совершено неподвижна. И единственным ответом на все оскорбления была лишь величественно вскинутая голова, да горделиво поднятый подбородок. Вместо того, чтобы съежится под этим проливным градом обличающих фраз, обидных слов, Элоиза лишь сильнее распрямила плечи. Только подумать, он хотел уязвить ее. Причинить боль. Или же хотя бы сделать больнее, чем она ему только что своим холодным равнодушием и полным безразличием к его бедам и гибели подопечного.
Но вовсе не это заставило Боргезе скорбно опустить голову и крепко сжать бескровные, но остававшиеся алыми губы. Револьвер, внезапно явленный на божий свет и знаменующий то, что точка кипения, после которой время может начать обратный отсчет, достигнута англичанином внезапно и, возможно, бесповоротно.
Время будто бы замедлило свой бег, оставшись, тем не менее прежним. Оно отмерялось, грохотало бешеным биением пульса в висках напряженного донельзя мужчины, наставившего уверенно дуло револьвера на ту, кого он доселе лишь обожествлял. Но, к вящему изумлению англичанина, Боргезе не ринулась на него, не попыталась воспрепятствовать его намерениям, лишь печально качнула головой из стороны в сторону, отчего завитки ее смоляных локонов затрепетали на скулах и скользнули по обнаженным плечам. Взгляд, преисполненный печали, был уверенно поднят на Генри, когда губы итальянки разочарованно дрогнули, а одна из тонких рук осторожно легла поверх револьвера:
- Очистите мир, избавите его от меня? Или же попросту – себя, преследуя лишь свои эгоистичные цели? Уничтожите то, что вас мучит.
К вящей неожиданности ученого, Элоиза поддалась вперед, чуть склонила головку и прикрыв глаза, медленно, словно требующая ласки разморенная на солнце кошка, потерлась нежной щекой о холодное дуло оружия, будто бы он собирался одарить ее своей любовью, а не стремился убить:
- Но самое ужасное то, мой милый Генри, как бы ты не бежал от истины, самое ужасное то, что ты умудрился меня полюбить. И чтобы ты не твердил себе, ты полюбил именно меня, чудовище с черным сердцем, а не ту деву с портрета, с которой ни разу не обмолвился словом. Разве не так?
Горькая усмешка коснулась ее губ, когда Боргезе вновь выпрямилась, так и не убрав руки, которая теперь уже касалась напряженного донельзя запястья Генри:
- Но теперь, видимо, ты больше не любишь меня, да, мой полуночный друг? Тогда, пожалуй, тебе стоит закончить то, что ты столь уверенно начал. Раз более ты не находишь в своем сердце чувств ко мне, ужасному ночному созданию, то убей! Вот только…
Твердо тонкие пальчики, преодолевая сопротивление руки мужчины, направляли медленно дуло пистолета ниже, скользя по линии шеи, касаясь ключицы, соблазнительных холмиков декольтированной груди, пока не остановились как раз под ней, слева:
- Целиться нужно в сердце, чтобы наверняка. Теперь стреляй, мой обожаемый Генри, в твоих силах сейчас освободить себя навечно от тех порочных пут, которыми тебя связали. Убей единственное, что придает твоей жизни смысл. Стреляй.
И Боргезе отпустила руку мужчины, теперь спокойно ожидая его вердикта. Да, она знала, что чрезвычайно рискует, ибо охваченный безумным порывом, разъяренный человек вполне способен ее прикончить. Но вместе с тем, она жадно пила его эмоции, находя каждый новый оттенок восхитительным, со всей предельной ясностью понимая, что есть вещи, гораздо сильнее смерти. По крайней мере, те, ради которых и жизни вечной не жаль.

Отредактировано Eloisa Borghese (12-09-2017 20:28:56)

+2

10

Совершая некоторые поступки, действия, даже обдумывая намерения, мы зачастую не предполагаем, куда они нас заведут, и сумеем ли мы пойти до конца, дабы завершить их. Мы не знаем, хватит ли у нас силы воли, духа или же безумия. Мы не знаем, как сложатся обстоятельства и не знаем, придется ли вообще их совершать, зачастую просто руководствуясь потаенным желанием сделать что-то на всякий случай…
И Генри тоже не знал. Он не знал о том, применит ли он эти пули, когда заказывал их, он не знал, даст ли Элоиза повод и не знал, хватит ли у него духу на это. На самом деле, она даже и не думал о том, считая до последнего, надеясь и, как стало ясно теперь, тщетно, на то, что сумеет воззвать к ее благоразумию, а оружие же он оставлял, как Ultima ratio (последний довод), да и то, не сколько против нее, а сколько против тех тварей, что таились во тьме… Но судьба распорядилась иначе. Он сам распорядился иначе.
Ребристая рукоять приятно холодила мгновенно вспотевшую ладонь, а сам вес револьвера, придавал уверенности… Но вместе с тем он никогда еще чувствовал себя более растерянным. Никогда ранее он не ощущал себя так… Испуганно! Хотя кого было ему бояться, уж коли это он был человеком с оружием? Ужели Элоизу, которая не сделала ни единой попытки сопротивления.
Но… Он боялся.
И этот страх, весьма ощутимый, весьма явный, он проступал через его черты, он выражался в его темных глазах, расширяя зрачки, он коварно истекал из его пор, пятная сверкающими каплями его кожу, что стремительно бледнела, он заставлял его губы сжиматься в ниточку и тяжело дышать при том. Неосознанно Генри, то и дело проводил второй рукой по волосам время от времени, словно стремясь оттереть свою ладонь от невидимой грязи, но результатом было лишь то, что доселе идеальная прическа разметалась, пряди выпали из нее, облепляя узкое, вытянутое лицо смоляными локонами.
Он боялся, что… выстрелит.
Но револьвер он держал ровно. Сразу чувствовался опыт, и сразу видна была хватка опытного в обращении с оружием мужчины. Нет, он вовсе не оказался из тех книжных червей, что покупая себе револьвер, сразу же начинают мнить себя богами, на деле же толком не умея держать его в ладонях. У них оружие прыгает, скачет из стороны в сторону, ствол виляет, словно специально отказываясь наводиться, выказывая тем самым свое презрение к человеку посмевшему взять его в руки. Но не у сэра Кавендиша. Твердые пальцы, уверенный охват рукояти, даже стойка у него была соответствующая: чуть боком, вытянув правую руку вперед и перенеся вес на заднюю ногу, он смотрел на Элоизу и молчал. Но… как выразительно было его молчание. Не менее громкое, не менее сильное и емкое, чем ее собственные слова.
Ибо оно сопровождалось мимикой, оно сопровождалось чувствами, оно сопровождалось жестами.
По его лицу пробежала болезненная судорога, когда, губы некрасиво скривились, как скривилось и его лицо.
Каждое ее слово било точно в цель. Больно, остро, тяжко. Ее слова ранили его, они разили словно пули. Нет, хуже, чем пули. Ее слова были подобным старинным жестоким стрелам, с зазубренными наконечниками, что впиваясь в плоть, раздирают ее, и всякий раз, проворачиваясь, причиняют лишь еще более сильные страдания. И с ужасающей ясностью он осознал простую истину: она права. Он любит ее. Эта мысль, зародившись, вызрев, упала в его сознание подобно холодной глыбе камня. Подобно надгробной глыбе камня…
Его глаза загнанного зверя, все еще хищные, все еще опасные и злые, полные гнева и ярости, полыхающие ими, но в которых уже светилась обречённость, настороженно следили за ней, за ее движениями. Они, эти два колючих кристалла коньячного льда, двигались в его глазницах, словно против воли, столь заторможены и тяжелы были их движения. Вот, он смотрит на то, как она приближается, его взгляд скользит вдоль сверкающего беспощадной сталью дула, упираясь в место под ее грудью, забранное винным бархатом.
И впервые в его пальцах появилась дрожь. Сухожилия вздулись на его ладони, волоски встали дыбом, сосуды набрякли кровью, а сам револьвер мелко-мелко закачался. Мужские челюсти же сжались до зубовного скрежета, а дыхание… дыхание замерло, так и не сорвавшись с его губ.
И что же за чудовищная борьба велась в его истерзанной душе. Борьба, силе которой была не чета та, что бушевала ранее, за его добродетель. Нет, то была мелкая стычка… ибо океаны схлестнулись с лавой, земная твердь с небом, ледяные пустоши с раскаленными пустынями, а солнца с планетами. Не было и не будет слов в человеческом языке, что бы пояснить, что же за битва, достойная титанов велась в мужской измученной душе…
Он хотел выстрелить, он жаждал этого. Он стремился к тому всем своим разумом, всей своей волей, но... Сердце говорило - нет! Она была права. Она смысл его жизни. Но что это за смысл, если он мертв? Разве стоит жить ради существа, чья цель убивать? Разве может он и дальше быть ее бессловесной игрушкой? Разве останется он мужчиной, если позволит жить ей?
- Нет…- Вырвался стон из груди. Нет, то был скрежет. Скрежет раздираемой на клочья души и рвущегося сердца. – Нет…- Уже навзрыд повторил он, чувствуя, как из глаз его начинают струиться слезы, ибо видение ее смерти оказалось невыносимым…
- Не могу… Я не могу…- Полный презрения и жалости возглас был исторгнут мужчиной.
Пистолет в его руке заходил ходуном, сама хватка ослабла, он и сам весь как-то сгорбился, стал меньше, плечи его поникли… Казалось еще немного, и рука его упадет бессильно, а сам он рухнет на колени вымаливать себе прощения, но…
- В таком случае жить не стоит мне. – И с этими словами длинный ствол револьвера уперся в его собственное горло, ощутимо и глубоко вдавливая нежную кожу, на обнажившемся горле.

Отредактировано Henry Cavendish (12-09-2017 21:13:16)

+2

11

«В основе всех великих страстей лежит прелесть опасности. Всякое наслаждение кружит голову. Удовольствие, смешанное со страхом, пьянит».
Анатоль Франс

Она уже почти слышала тот характерный щелчок взводимого курка револьвера, что ознаменует собой начало ее конца, за которым последует резкий хлопок и грохот выпущенной пули, тот запах пороха, совершенно особенный, который более не спутаешь ни с чем. Пожалуй, между безумием и здравостью грань настолько тонка, что ты и сам не замечаешь, как уже стремительно готов ее перешагнуть, оставляя позади все, что доселе имело смысл. С каким-то отстраненным, будто это и не она вовсе сейчас стояла под прицелом, а некто совершенно иной, Элоиза с поистине мазохистическим любопытством старалась предугадать, что почувствует в этот роковой, фатальный момент. Будет ли это похоже на глубокий ожог, внезапно опаливший ее внутренности жалом тысячи беспощадных пчел? Станет ли ее плоть обугливаться на глазах и какой силы будет боль? Умрет она сразу, что мало вероятно, или же станет страдать, таким образом искупая всю степень вины перед Генри и всеми погубленными душами, которой вовсе и не ощущала?
Наверное, существо со здравым и крепким рассудком в такой момент должно испытывать страх или же тихую печаль от осознания своей участи, но Боргезе пробирал смех, жестокая ирония над самой собой, умудрившейся умереть в первый раз глупо и бесславно, а второй – и того хуже, от руки смертного, лишившегося остатков самообладания под ее пагубным воздействием.  О, Элоиза вовсе не была бесстрашной, в действительности могущая испытывать практически священный ужас перед своим создателем, солнечными лучами, которыми любила любоваться при жизни, но сейчас вызывающими трепет и могущими причинить боль. Но вот собственная смерть, как таковая, ее не страшила, ибо мир для нее умер уже много лет назад, привычный, дорогой и близкий. Когда тебе, по сути, нечего больше терять помимо своей никчемной, пустой жизни, ее подобия, впереди которой маячит лишь беспросветная тьма, собственная смерть не способна тебя затронуть. Возможно, Генри Кавендиш прав и ей пора покинуть эту гротескную сцену.
А посему она лишь выжидала того момента, когда решимость и осознание собственной правоты позволит ученому довести дело до конца. Но того, что последовало далее, не мог предсказать никто, ибо вместо того, чтобы покончить с ней раз и навсегда, англичанин внезапно наставил револьвер на себя!
Время понеслось поистине с головокружительной скоростью, когда Элоиза тут же вскинула голову, широко распахнув от изумления свои дивные глаза, и напряглась всем телом, ощущая, что вся ее ирония, все темное веселье, словно пыль, тут же стряхнулось с ее плечей, мгновенно отрезвляя рассудок. Та незримая глазу нить, что была прочно протянута меж нею и смертным пронзительно затрещала, натягиваясь до упора, грозясь мгновенно треснуть, разорваться, исчезнуть. Причинить ей боль этим.
Это новое осознание потрясло Элоизу до самой глубины ее черного, циничного сердца. Оказалось, что за все проведенное вместе время этот смертный, всего лишь слабый человечишка, стал ее слабостью, той ахиллесовой пятой, что завсегда обнаружится даже у того, кто считал себя неуязвимым и непогрешимым. Напрасно, и сейчас итальянке приходилось постичь это с молниеносной скоростью.
« Ты не посмеешь! Не посмеешь после того, как я столько времени на тебя истратила!» - хотелось со злостью процедить сквозь зубы, пригвождая несчастного взглядом к месту, но Боргезе со всей ясностью понимала, что в этот момент такое способно лишь усугубить ситуацию. Кавендиш был ее, полностью ее игрушкой, ее собственностью! И он, тем не менее, посмел проявить подобное кощунственное своеволие! Нет, она не позволит подобному произойти, скорее Ад замерзнет, чем она позволит ему умереть. Умереть вот так.
Но что она могла предпринять? Располагая значительным преимуществом силы и скорости, конечно, можно попробовать метнутся к нему за спину, отобрать оружие, или проделать это, просто бросившись на него, но..Где гарантия того, что от неожиданности рука Кавендиша не дрогнет, выпустив в себя пулю? А морок, который она прежде с легкостью могла бы навести на человека с волей, гораздо слабее, в этой ситуации был бы бесполезен. Проклятье, она оказалась полностью бессильна сейчас. Не могущая изменить что-либо, не способная прибегнуть к своей темной природе, полностью бессильна!
- Пожалуйста, опусти оружие….
Элоиза и сама подивилась тому, сколь кротко, сколь жалобно, будто у просителя, прозвучал ее голос, когда губы, словно сами собой, шевельнулись. С тех самых пор, когда она претерпела обращение, итальянка никогда не позволяла себе такого: ощущая собственную слабость, умолять о чем-то другого. Это оказалось так ново, столь непривычно, что Боргезе и сама едва верила в то, что все это происходит на самом деле. Но оно, тем не менее, происходило, ибо допустить, чтобы этот человек умер, она не могла. Но почему, черт побери, ее это столь волнует, так сильно трогает и заставляет совершать поступки, совершенно не свойственные ей? Элоиза не желала знать ответа на этот вопрос, все, что ей было необходимо, это остановить англичанина. Вернуть его себе. Вновь ощутить себя чуть более живой, чем было на самом деле. Слушать, слышать и ощущать. Его биение сердца, как собственное. Раз за разом постигая, проникаясь тем, что гораздо больше Вечности, что есть на самом деле тем, что зовется – Бесконечность.
- Я не стану обещать, что при твоем на то желании, оставлю тебя в покое, навсегда покинув. Не стану лгать.  Я…просто…не смогу…это….сделать.
Продолжила Боргезе, ощущая, как голос ее крепнет, звуча гораздо более твердо и решительно, чем бывало обычно.  Одна из ее хрупких рук, плавно поднявшись, оказалась осторожно протянута ладонью вверх по направлению к мужчине:
- Останься со мной, хорошо? Просто…останься…со мной!
И Генри с изумлением мог узреть то, как произнося свои речи, убедительно и твердо, итальянка изменилась в лице: глумливое выражение исчезло без следа, перед ним снова была та, что столь похожа и вместе с тем – многим отлична от девы с портрета. И сейчас в ее доселе манящих, бездонных глазах отразилось нечто, чего он никогда прежде увидеть не мог: страх, щемящий и глубокий, пускающий свои корни еще глубже с каждой пролетающей секундой.

Отредактировано Eloisa Borghese (14-09-2017 16:34:36)

+2

12

Насколько бы ни казались поступки мужчины порывистыми, какое бы впечатление наигранности они не производили, шутка ли, сначала угрожать ей, затем себе, но он был искренен. Впрочем, как и всегда с ней. Не обладая склонностью к суициду, никогда прежде не допускавший мыслей о подобном, какие бы удары судьбы не сыпались на него, сейчас он просто лишний раз доказывал, что постоянные психологические издевательства могут пошатнуть разума любого. Даже такого сдержанного и в сущности твердого человека, каковым Генри и был. Скажи ему кто ранее о том, что он будет размахивать пистолетом, угрожая то прекрасной визави, то себе, он бы рассмеялся в лицо тому человек, назвал бы того лжецом, а после бы глубоко оскорбился и быть может даже вызвал бы того на дуэль. Разумеется тайно. Но, увы, жизнь всегда вносит свои коррективы, расставляя свои точки над "i", а фигуры на игральной доске так, как заблагорассудиться ей.
Смешной и глупый сюжет, достойный разве что уличного водевиля: смертный, полюбивший вампира, все равно, что лань, полюбившая тигра или же зебра, полюбившая крокодила. Обстановка разная, а конец один.
Но что же пытался доказать Генри? Что он вправе выбирать? Что уже если ему суждена смерть, то пусть она придет на его условиях? Или же он желал доказать ей, его злому гению, что он не ее игрушка, не марионетка, что его любовь, благородство и чистота сердца превыше ее низменности, хищной и капризной натуры, сильнее ее жажды? Ведь он не нашел в себе сил убить то, что он любит, ибо знал, что тем самым он убьет и свою душу. Быть может он хотел доказать ей, что она не права? Что даже в ней есть светлая сторона, которую она не желает замечать и лишь его смерть, эта жирная точка, черта, подведенная всему, откроет ей глаза? Боги, если бы он был уверен в этом, то пустил бы пулю сразу же, не пытаясь собраться с мыслями и надышаться. Ибо воздух оказался таким сладким. Да, черт возьми, затхлый и пыльный воздух таверны, насквозь пропитанный вездесущим запахом чеснока, казался манной небесной, амброзией, ароматом достойным богов, который хотелось вдыхать и вдыхать.
Страх уже прошел. Умирать не страшно, как выяснилось. С чудовищной четкостью он осознал, что надавив на спусковой крючок, он просто погрузиться в темноту, благословенную и ласковую. Но страшно было оставлять мир. Страшно было оставлять нерешенные проблемы. Страшно было за Жака, за тех слуг, что он привел с собой, страшно было даже за ту тайну, клубок которой он начал раскручивать, гадая, куда же приведет та нить.
Глаза, красивые, вытянутые к вискам, как у громадного хищника семейства кошачьих распахнулись, ибо до того были сомкнуты, и взгляд их, карий, пронзительный и острый устремился к Лози. Пусть хотя бы последнее, что он увидит, последний образ, что он унесет в своей душе, что попадет неминуемо в Ад и будет ждать ее там, будет ею. Той, кого он полюбил. Она была права, тысячу раз права говоря, что он любит ее такую, со всеми ее изъянами. Да, он оказался тем дураком, что полюбил свою смерть…
Револьвер казался ему тяжелым, буквально неподъемным, а дуло, что вдавилось в горло обжигающе холодным. Не надо было даже закрывать глаза, что бы представить, как в барабане ждут своего старта серебряные посланцы смерти: остроносые и жестокие. Как его кровь и мозги, кости черепа хлестнут тугой струей из черепа, окрашивая деревянную стену сюрреалистичным узором и быть может он преподнесет своей возлюбленный еще один подарок: обильный пир, ведь ее природа не оставит ее равнодушной к такому обилию сладкой пищи.
Глубокий вздох, заставляющий тонкие, бледные ноздри носа трепетать. Щекочущая струйка пота, что стекает за воротники. Локон волос, налипший на лоб, вызывающий раздражение и желание смахнуть его. Все такое пронзительное и ясное. Никогда не было таким ясным.
И он почти уже прошептал последнее «Прощай», его губы приоткрылись в этом шепоте, пальцы взвели курок с отчетливым хрустом, выбрали слабину спускового крючка, но… Что-то изменилось в окружающем пространстве. Нет, изменилось в ней, ибо она и была всем его миром, всем пространством, став в эти секунды, показавшиеся вечностью для него абсолютно всем. Она… Боялась? С удивлением понял Генри. Она… боялась за него? Она боялась потерять его? Заполошное сердце радостно рванулось в груди, отбивая бешеный ритм, грозясь выломать клетку из ребер, разорвать ее изнутри, столько радости несло в себе это понимание. Но не было уверенности, что это правда. Кто поручиться за то, что это не очередная уловка, что бы подчинить своей воли любимую игрушку, внезапно нашедшую в себе силы оборвать нити кукловода? Она слишком часто являла свой лживый лик, не раз уже виртуозно сплетала паутину лжи вокруг него, что бы поверить просто так.
И в то же время верить хотелось. Но вовсе не потому, что он не желал умирать, не желал давить на крючок, с этой мыслью он успел сжиться и даже уже представить все в красках. Вера шла из глубины его любящего сердца, что продолжало надеяться и искать хоть какие-то проявления человечности в вампире, в том создании, что жило во мраке, но искало свет. Как он думал.
И она не могла не тронуть его. Просто не могла. Как он мог оставаться столь жестоким и безучастным эгоистом (а акт суицида он почитал, в первую очередь, поступком отчаявшегося эгоиста), когда на него воззрились умоляюще два сапфира чистейшей воды. Взгляд уже лишившийся прежней холодности и жестокой надменности, насмешки и равнодушия рождал… Надежду. О да, именно ее вкус он ощутил на губах. Такой же соленый, как и слезы… Оказывается они текли из его глаз, совершенно незаметно набухая и украдкой стекая, попадая на уста.
- Но… зачем? – Задал он один единственный вопрос, заключавший в себе все вопросы, что роились в его голове.
И переломный момент наступил. Гнев, ярость, страх, которыми он был заряжен до ее появления и, которые лишь распалились вместе с тем, как они вели свой диалог, начали испаряться, под давлением этой… надежды. Конечно он еще не опустил пистолета, да и тело его было напряжено, словно струна, но вот пальцы, что до того сжимали рифленую рукоять оружия немного ослабли, а жилы, что проступали под кожей так ярко, словно то были туго натянутые бечевки, плавно вновь утонули в плоти.

Отредактировано Henry Cavendish (14-09-2017 23:05:22)

+2

13

«Буду Я - я из более прочного теста,
Я достойна занять это место.
Я многое делаю лучше».
Флер «Формалин».

Прозвучавший вопрос, который должен был бы принести Элоизе некоторую степень облегчения, поскольку знаменовал то, что мужчина начинал колебаться в своем столь опрометчивом глупом решении, застал ее врасплох. Что она могла ответить ему на это? Вновь прибегнуть к спасительной сладкой лжи? Пуститься в пространные обещания, уверяя его в своей мнимой святости? Или же заверять в любви, что само по себе казалось ей до смешного неправдоподобным, ибо это чувство, как и многие другие, стало ей недоступно и, говоря откровенно, она не слишком была опечалена этим обстоятельством? Возможно, пообещать исправиться, что было равносильно для гордой Боргезе унижению, поскольку шло вразрез с ее собственной природой и являло собой не более бы, чем подобие рафинированной лжи во благо? Нет, она не станет ни говорить, ни делать подобное. Это было слишком, слишком даже в этой чрезвычайной ситуации.
А посему она выбрала иной путь, пусть и не самый совершенный, не самый уместный в случае спасения того, кто от отчаяния решил закончить свою жизнь просто здесь и сейчас. Элоиза вновь распрямила плечи, что сейчас, обрамленные широким кружевным воротом, что вовсе не скрывал  их безукоризненной белизны и той атласной гладкости, что была присуща холеным аристократическим особам, подняла голову, глядя на Генри со спокойной уверенностью того, кто знает, о чем говорит, не испытывая ни малейших в том сомнений:
- Потому, мой дорогой друг, что я не менее той синьорины с портрета, столь опрометчиво пленившей ваше сердце и разум, заслуживаю обожания. При всех своих пороках, которых не в моей природе стыдиться, ибо чувства мои отличны от ваших, чувств смертных, я есть лучшее воплощение того, о чем вы только можете помыслить, и о чем – даже, пока что, помыслить не смеете. Вы все верно сказали – та неискушенная пугливая и нежная дева давно мертва, но теперь есть я. Та, которая в отличие от вашей взлелеянной в мечтах незнакомки, способна найти верный путь к вашему сердцу и направлять вас, не боясь осуждения, упреков семьи и прочей чепухи. Вы не думали о том, что это ваша Судьба?
Плавный, осторожный шаг навстречу, теперь в движениях итальянки не чувствовалось ни скованности, ни напряжения, поступь была летящей и текучей, подобно реке, медленно несшей свои воды, в данном случае – алые полы длинной юбки, что вместе со шлейфом скользила по полу комнаты:
- Мы, итальянцы, верим в то, что все предопределенно заранее. Когда-то мне оказали великую честь, остановив для меня время и тем самым позволив сейчас стоять перед вами и говорить это. Я заплатила огромную цену за эту призрачную возможность, а вы, поддавшись своим чувствам, сейчас грозите превратить все в прах. Вы действительно предпочли бы никогда не встретить меня? Хотя бы сейчас взгляните на вещи здраво. Ответьте, в первую очередь, себе, что было бы для вас предпочтительней: и далее вздыхать над бездушным портретом, кляня жестокий рок, или же встретить наяву ту, кто, вместе со всеми своими пороками, воплотила все лучшее, о чем только может помыслить мужчина вашего времени и вашего круга? Вам ведь было так хорошо со мной, и отрицать это бессмысленно. Неужели вы так просто сможете отмахнуться от этого, лишив себя навсегда той сладостной возможности познания, которую я вам даю, беря в обмен лишь сущие крохи вашей жизни?
Теперь Элоиза понимала, что, возможно, сделала все, на что была способна, что только было в ее силах для того, дабы предотвратить неизбежное. Не прибегая ко лжи, которая способна затем лишь усугубить их своеобразные отношения, не давая запальчивых и бессмысленных человеческих клятв, не выступая против собственной природы. Решение оставалось за Генри, ибо она есть та, кто она есть, и это – неизменно. Никакой силе в мире не обратить время вспять:
- Я – все лучшее и одновременно – все самое гадкое, что есть в тебе. И ты уступишь, отложишь револьвер в сторону, поскольку, на самом деле, все, что тебе необходимо, все, чего ты только желаешь в этом мире – остаться здесь, со мной. Даже если мир однажды умрет…

+2

14

И слова Боргезе сейчас, ее очаровывающие речи, как всегда крамольные, как всегда дерзкие и, как всегда блестящие были даже излишни сейчас, ибо критический момент миновал ранее. Именно тогда, когда Генри заговорил, когда он расслабил руку на пистолете, он с пронзительной ясностью понял, что у него уже не хватит сил спустить крючок и вышибить себе мозги, ибо тот миг черного отчаяния, того чудовищного умопомрачения миновал, отхлынул, как волна с песчаного берега, с той разницей, что не песок она обнажила, а его душу и кровоточащее сердце. И теперь ему было даже немного стыдно.
Но он не прерывал ее, он не говорил ей, что слова ее уже не нужны и он не застрелится. О нет, ибо он слушал их, очарованный, он слушал их, завороженный, он внимал им, как усталый пилигрим в пустыне внимает словам пророка, к которому он совершил сложное и долгое паломничество. Ибо они были откровением… Не божественным, но демоническим, но от того не менее прекрасным.
Нет, она не говорила ничего нового. В ее словах не было посулов и даже обещаний, одна лишь истина: неприкрытая, бесстыдная как шлюха и такая же манящая, такая же притягательная. Генри знал эту истину. Где то внутри себя, на глубоком уровне подсознания, на границе зыбкой интуиции он понимал все то, что Элоиза столь четко обозначала. Понимал, но отказывался принимать и вот теперь, когда его душа была надломлена, сердца обнажено, разум оказался уязвим и беззащитен вследствие сильнейших эмоций, что он только что пережил, все встало на свои места под влиянием ее речей.
О да, она не была той незнакомкой. Она была в десятки, в сотни раз лучше просто потому, что была живой, потом, что была здесь, потому, что ее можно было ощупать, ее можно было обнять, ее можно было зреть воочию. Мог ли он делать то же самое со своей безумной, но такой романтической любовью? Что бы ждало его, не найди он своего темного гения здесь и сейчас? Тихое угасание, еще больше грусти и печали, бесплотные мечты и фантазии, в которых он был большой мастер? Но, конечно же, тогда он оставался бы по прежнему светел, чист и невинен, его совесть бы не страдала, как сейчас и сам он жил был спокойной и тихой жизнью, возможно и полной заграничной экзотики, но являясь ее созерцателем, как бы проходя сквозь жизнь, как бесплотный призрак.
А взамен Элоиза предлагала пить эту самую жизнь полной чашей, она предлагала упиваться ею, давясь и отвратно чавкая, он предлагала чувствовать так остро, как никогда ранее и жить так ярко, как еще не бывало. Она предлагала ему то, чего он жаждал всю свою жизнь. Жаждал тайком, стыдливо ото всех, стесняясь и проклиная себя, свою наследственность, считая, что это сам Дьявол коснулся его, родив в его теле столь сильную тягу к плотскому... И он уже не мог отказаться. Не теперь, не сейчас, когда вкусил хотя бы самый краешек того греха. Возможно, оттого он и хотел застрелиться, ища спасения своей души хотя бы в этом богомерзком поступке, считая, что это приведет его хотя бы не на самые нижние круги Ада?
Столько вопросов рождали ее слова и так мало давали ответов в частностях, но так много, в общем.
Как Элоиза была права. Как неоправданно, прямо издевательски точна в своих суждениях, сумев разгадать его всего за несколько свиданий. Или же дело в той кровной связи, что сплела их воедино, соединила их души, если конечна, у нее ималась таковая? Она открыла ему глаза на то, что он сам скрывал от себя, не желая видеть. Она и в самом деле отражение всего того гадкого, что было в нем, ибо он искал в ней то подсознательно и в страхе, но искал и жаждал того, что она могла дать.
Бурное дыхание постепенно выравнивалось. Грудь вздымалась все реже, бешеный пульс замедлялся, краснота спадала со щек, а расширенные зрачки сужались. Испуганное, загнанное выражение покидало искаженные черты лица англичанина, сменяясь спокойствием, что в свою очередь переменилось на горечь. На горькое осознание истины.   Истины в том, что он слаб. Что он слишком слаб даже для того, что бы убить себя, что же говорить о том, что убить ту, которую он любил, несмотря на все ее пороки, изъяны и недостатки. Он обречен любить ее, и обречен быть ее жертвой до тех пор, пока сама смерть не сжалиться над ним и не заберет в свои костлявые объятия, бережно укрыв драным саваном. И это при условии, что сама госпожа Боргезе пожелает отпустить его, а не обратить в жестокое, бессердечное подобие себя самой, обрекая не жизнь во тьме.
Курок был снова опущен и револьвер выпал из ослабевших рук, с громким стуком ударяясь о пол, и одновременно с этим мужчина пошатнулся так, словно огромная тяжесть свалилась с его плеч. Или же напротив, только что навалилась. 
Уже не видя ничего, из за горячих и горьких слез, что непрошенными хлынули из его глаз, оплакивая свою участь, оплакивая свою судьбу, оплакивая свое бессилие изменить что либо, он добрел до кресла, куда и рухнул без сил, что бы трясущимися пальцами выудить сигарету из портсигара, кое как запихнуть ее в рот, сломав несколько спичек прикурить и откинуться на спинку, бессмысленным взглядом уставившись в деревянный потолок.
- Все так, синьорина Боргезе. Все именно так и есть. Ваша взяла, вы выиграли… - Абсолютно тусклые, безжизненные слова, произнесенные тихим голосом, слетели с его губ, и он смолк, переживая крах своих устремлений и понимая свою обреченность. Обреченность на нее и ее жестокую привязанность.

+2

15

Искоса наблюдая за тем, как полностью разбитый, донельзя опустошенный своими запальчивыми эмоциями мужчина плетется к креслу, Элоиза поспешно отвела взгляд, дабы не обозначит столь явно свое торжество, что не преминуло мгновенно сменить беспокойство о незавидной участи англичанина, которую сейчас довелось избежать. «Боргезе выигрывают всегда!»-мысленно ответила итальянка на произнесенную безжизненным тоном фразу, но вслух ничего не сказала, предусмотрительно дав возможность Генри обрести былое самообладание. Когда-то этот бесценный урок, науку побеждать, извлекая из любой, самой отчаянной ситуации свое благо, преподал ей граф фон Кролок, и она блестяще ее усвоила: побеждать и выживать, не постояв за ценой и не гнушаясь любых в том методов. Но к чему о том было знать смертному, столь далекому, столь несведущему в ее истинной темной природе, а лишь способному сделать скоропалительные выводы и прийти от осознания крупицы истины в отчаяние, сродни настоящему сумасшествию?
А посему, вместо ответа Элоиза, как истинная дочь своей страны, теплой и солнечной Италии проявила величайшую мудрость, не стремясь досадить своими речами, что были сейчас бесполезны по большей части, но, в первую очередь – позаботиться о мужчине и его комфорте, в котором он сейчас нуждался не меньше, чем в обретении спокойствия. В конце концов, нет ничего зазорного и постыдного в том, чтобы иногда, когда того требует случай, проявить определенную мягкость и такт. 
Уверенной поступью, будто она имела на то полное хозяйское право, Боргезе приблизилась к столу, с безошибочной точностью определяя, что из того, чем скромно располагал английский ученый, могло бы ей помочь. Остановив свой выбор на стеклянном графине, в котором, судя по всему, находился его обожаемый бренди, женщина, действуя быстро и ловко, наполнила стакан. С педантичной придирчивостью отмеряя ровно столько спиртного, чтобы превысить обычную норму, а значит наполнить практически до краев, она осталась вполне довольна результатом.
По-прежнему храня сдержанное молчание, Элоиза приблизилась, осторожно вложив в подрагивающие все еще пальцы стакан, проследив, чтобы хватка англичанина оказалась достаточно уверенной, благо тот вовсе не стремился сопротивляться ее действиям. Затем, визуально оценив эту картину, словно щепетильный живописец, со всех сторон, даже озабоченно склоняя головку в одно сторону, а затем – в другую, итальянка, недолго думая, извлекла из своего потайного кармашка платок, вкладывая его в пустующую руку мужчины. Со стороны эта картина могла бы показаться забавной: Боргезе, словно девочка, играющая со своей куклой, безучастной и безвольной, методично ее обхаживала, разве что, пока не оправляя на ней одежду и не хватаясь за гребень, дабы зачесать ей волосы.
Удовлетворившись вполне результатами своих действий, итальянка вновь, как и прежде, скользнула за спину Генри, оставшись там внимательной, чуткой тенью, что сейчас вольготно возложила тонкие руки по обеим сторонам от головы ученого, выжидая, пока тот сделает первый глоток своего напитка, что должен был несколько притупить все его чувства и порывы:
- Пожалуй, вам лучше презентовать револьвер своему слуге, Жак испытывает в нем большую нужду, нежели вы, хотя, возможно, и не догадывается об этом. Видите ли, вы, мой дорогой, уже меченый, а значит – совершенно не привлекательный для всех, таящихся во тьме. Кроме меня, разумеется…
Закончив свои речи легким смешком, что должен был несколько разрядить обстановку, Элоиза спокойно продолжила, уже более уверенным, серьезным тоном, вкрадчиво опустив голову таким образом, чтобы холод ее дыхания касался затылка ученого:
- О, я прекрасно догадываюсь о том, что вас терзает. Вы всерьез полагаете, что слаб и ничтожен, раз не довели свое дело до конца. И напрасно, друг мой. Нет ни грамма доблести или мужества в том, чтобы наделать дыр в том, кто совершенно тому не противиться, с этим справится каждый дурень. Вот если бы имел место поединок, тогда, вполне возможно. Но, как вы помните, я совершенно не стремилась на вас напасть…
Тонкие, почти прозрачные пальчики, затянутые в темное кружево перчатки, легонько коснулись макушки мужчины, медленно зарываясь в шелковые нити волос:
- А самоубийство и того отвратительней. Лишь слабые духом способны совершить столь эгоистичный, безответственный поступок. Конечно, всегда проще постыдно сбежать во тьму, нежели попробовать взять жизнь и ситуацию в свои руки, найти в себе силы противостоять всем невзгодам. Тот истинный трус, кто, как крыса с тонущего фрегата, бежит, оставляя действительность, как поле боя. Оставляя всех тех, кого он любит, одних…

+2

16

В этот момент мужчина, почитавший произошедшее величайшим своим поражением, явным и необратимым проявлением малодушия и трусости ощущал себя настолько разбитым, что даже проигнорировал все законы вежливости, проявляя неучтивость в том, что совершенно механически принял их рук Боргезе полный бокал бренди, не сопроводив это ни словами благодарности, ни даже кивком. Впрочем, в его положении это было простительно, ибо о каких фигурах этикета может идти речь, когда ты только что едва не перешагнул грань жизни… Точно так же он принял и платок, точнее даже не принял, а просто сжал в руке, когда тот был вложен в нее.
Его взгляд, пустой сейчас, тусклый и невыразительный был устремлен в одну точку в стене, словно стремясь прожечь в нем дыру, или же видя нечто, недоступное никому. Впрочем, нет, сам Генри тоже ничего не видел. Мало того, он вообще не смотрел никуда, несмотря на открытые глаза, подернутые сейчас туманом слез для него. Воспаленные, покрасневшие, с лопнувшими сосудиками от сильнейшего напряжения, они уже вовсе не напоминали те блестящие и пытливые очи, живые и сверкающие, как два драгоценных камня, а скорее являлись теперь двумя осколками тусклого бутылочного стекла, грязного и весьма побитого…
Подрагивающими пальцами, едва не расплескав драгоценную жидкость, он поднес бренди ко рту и… выпил его залпом, опустошив буквально за секунду так, словно то был не стакан дорогого и требующего гурманских ухищрений и уважения напитка, но простая русская водка, которую и полагалось пить только так. К чести Генри, к его мужеству, он даже и не поморщился, когда раскаленная, обжигающая жидкость хлынула в его желудок, мгновенно начав всасываться в его кровь. Мало того, столь несвойственный ему поступок кажется даже пошел ему на пользу, ибо его щеки очень скоро начали возвращать себе привычный цвет, а сбивчивое дыхание стало выравниваться, говоря более чем ясно о том, что сам мужчина возвращается из той прострации,  в которой пребывал. В пользу того говорило и то, что он, пользуясь тем платочком, что одолжила ему Элоиза, не без аристократичного изящества начал промокать свой лоб и щеки от блестящего пота, наконец то убирая следы своего позора.
И он вновь закурил, в этот раз не ломая спички и не роняя сигарету. Затянувшись глубоко и с удовольствием, задержав в себе ароматный вишневый дым, смакуя его вкус, он даже запрокинул голову, извергая после клубы того же дыма, словно мифический дракон. Наконец то он мог говорить, наконец, он обрел хотя бы призрачное равновесие, став при том весьма податливым к ухищрениями своей темной возлюбленной, ибо пережив срыв подобной силы, обнажив ей всего себя, весь свой внутренний мир, а после прислушавшись к ней, пойдя у нее на поводу и можно сказать, оказавшись вырванным из лап смерти ее словами, волей не волей почувствуешь душевную близость. И не важно, что, быть может, той души и вампира нет и в помине.
К тому же, ее пальчики, что зарылись в его волосы, лаская его макушку мягко и ненавязчиво были весьма приятны, рождая в нем сладкие мурашки, что разбегались от его затылка и далее, по всему телу, принуждая сведенные судорогой мышцы расслабляться, что так хорошо сочеталось с тем теплом, что шло изнутри его желудка, благодаря благословенному бренди.
- Я не думаю, что Жаку пойдет на пользу это оружие… - Голосом теперь низким, ибо его связки были хорошо смазаны и прогреты обжигающим напитком, да еще к тому же и не совсем твердым, ибо тот же напиток дал о себе знать, туманя и без того измученно сознание, одновременно и расслабляя его. – Он скорее со страху перестреляет здесь всех. К тому же, не  думаю, что он вообще способен, куда-либо попасть. Глядя на то, как часто он нервничает, а руки его трясутся, мне начинает казаться, что он не попадет и в смирно стоящую корову, с пяти шагов…
Постепенно Генри буквально оплывал в своем импровизированном кресле, ибо тело его обмякло окончательно, а деликатные прикосновения Элоизы уже более не напрягали его, не ввергали в страх, но действовали расслабляюще. Так, словно не ужас ночи массировал его голову, но милая и любимая жена, деликатно ухаживающая за своим супругом, пережившего тяжелый день на работе.
Что же до ее успокаивающих слов, касательно его поступков, ее оправдания его, то сейчас они упали на весьма благодатную почву, ибо кризис миновал, острая гневливость и отрицание всего, что она могла сказать, так же прошли, и англичанин уже не мог не соглашаться с мудростью ее слов, понимая, что он права.
- Я знаю, знаю… - С некоторой горечью и стыдом, теперь уже не за то, что не сумел, а за то, что вообще попытался сделать это, отвечал он, потирая надбровные дуги своими пальцами, которые вновь стали нежно-розовыми, такими привлекательными и длинными, не напоминая более бледные, скрюченные когти хищной птицы. – Мало того, что это великий грех перед Господом нашим, так еще и самый трусливый из всех возможных поступков. Безвозвратное бегство… Теперь я видимо должен благодарить вас, госпожа моя Боргезе, за то, что отговорили меня. – Все же в его голосе, уставшем и тихом, хриплом, чувствовалась некоторая неуверенность, ибо до сих пор Кавендиш еще не решил, как ему отнестись к произошедшему. Ведь с одной стороны именно она была прямой виновницей этой злосчастной ситуации, с другой же, он, пожалуй, не имел никакого права реагировать столь истерично, ведь он все же мужчина, а не кисейная барышня, чей удел сидеть дома и воспитывать детей.
- А ведь я с не пистолетом к вам ехал, синьорина, и пули те были вовсе не для вас, клянусь в том честью своего рода. То я подготовил для случаев столь же прискорбных, как и произошедший тогда, в лесу… Жажда новой встречи гнала меня сюда, хотя я и не желал в том признаваться ни себе ни вам.

Отредактировано Henry Cavendish (16-09-2017 17:58:18)

+2

17

И уж если Боргезе  и могла судить о чем-либо справедливо и правильно, с точки зрения смертного, разумеется, так это о загубленной путем самоубийства душе и тех последствиях, что непременно за тем последуют. В этом лорд Кавендиш мог быть абсолютно точно уверен, ибо самолично видел древние записи в ее дневнике. Оставалось лишь диву даваться, как свежи, оказалось, могут быть воспоминания более чем столетней давности, как неумолимо могут возникнуть перед мысленным взором образы, что были надежно похоронены все это время: безвольно лежащая женская рука, безжизненно разжавшая пальцы, из которых выпал роскошный кубок, валяющийся перевернутый подле, леденеющий на губах крик ребенка, отражающийся от стен родового палаццо, а после отвратительный дождь, запах сырой земли и то щемящее чувство одиночества и беззащитности, что способно надломить и взрослого человека.
Благо, Генри не мог видеть, как тонкие пальцы, доселе рассеяно проводившие по его волосам, подрагивая предательски, крепко сжались в кулак, а сама Элоиза на миг прикрыла глаза, когда тень возлегла на ее исказившиеся на миг черты. Но то была лишь минутная слабость, порыв, причиненный коварной памятью, не более. Прошлое уже было не властно над ней, по крайней мере сама итальянка стремилась в том себя убедить. Иногда закоренелые и самые бессовестные лжецы способны обмануть и самих себя. Но сейчас пристального внимания более всего заслуживал смертный, ее смертный, связанный с ней кровными узами, что гораздо крепче и надежнее брачных обетов и простого родства.
И имея высочайшее наслаждение от того, что могла потреблять его кровь, важнейший из жизненных нектаров, Элоиза вовсе не желала видеть его таким: разбитым, потерянным и опустошенным. О, изводя его более чем возмутительными речами, подтрунивая на его английским ханжеством, она все же находила его компанию очаровательной, в особенности, когда тот принимался ожесточенно спорить, забывая о манерах джентльмена, либо же был ввергнуть в милейшее смущение, или же одаривал ее поцелуями. Правда, с последним обстоятельством требовалось еще работать и работать, оттачивая мастерство до совершенства, от которого Кавендиш был все еще далек. К обоюдному удовольствию.
Проследив чуть задумчивым и отрешенным взглядом за тем, как струйки ароматного дыма, клубясь, поднимались облаками к потолку, итальянка опустила голову к лицу англичанина. Медленно, как делала завсегда, она склонилась к его таким красивым, но сейчас воспаленным и красным глазам, осторожно коснувшись их прохладными, чувственными губами. Совершенно целомудренно запечатлев поцелуй-касание на одном и другом, обдавая его вновь приятным бодрящим холодком и кружащим голову ароматом сандала и ночных орхидей, который, скорее всего, ему давно стал знаком. Теперь он, как верный пес, мог почуять, узнать своего хозяина и властителя по одному лишь до боли знакомому, сугубо индивидуальному запаху.
Такие чуткие, явно знающие свое дело пальцы женщины коснулись теперь напряженных висков Генри, став с нежной силой их массировать, принося тем самым облегчение, пока сам мужчина обретал прежнее достоинство и приходил в чувство.
- Вот как?
Тихий голос, звучавший проникновенно и глубоко, изменившись в тоне, долетел до слуха мужчины сквозь пелену его горестей:
- Тогда вам будет предоставлена восхитительная возможность отблагодарить меня, заодно испросив прощения за все те гнусные и обидные эпитеты, которыми вы меня наградили.
С потрясающе женской капризностью проговорила Элоиза, тем самым ясно выказывая, что даже бессмертным созданиям ничего, присущего слабому полу, не смотря на их темную природу, не чуждо:
- Но не станем спешить, ибо к этому следует подходить обстоятельно. Со всем рвением и умением, на которое вы только способны…
Завершив свою фразу легкомысленным, многозначительным смешком, что так присущ особам кокетливым и непостоянным в своих желаниях, докончила Боргезе.

+2

18

Поцелуи глаз, как и нежный массаж висков, были встречены благодарным вздохом, а так же блаженной улыбкой, что легла на его чувственные, алые уста совершенно против его воли, со стороны Генри. К худу ли, или же к величайшему добру, но дева слишком хорошо знала, как следует обращаться с мужчинами и уже кажется, успела подобрать ключик к англичанину: такому чопорному, такому сдержанному и воспитанному, умеющему обуздывать свою плоть, но плохо справлявшимся со страстью, что полыхала в его сердце, сжигая его изнутри и частенько прорываясь палящими языками пламени наружу.
А уж тем более сейчас, когда его душевное состояние пошатнулось, когда он сам едва не презрел многие постулаты, не только христианства, но и светского общества, когда он был опьянен бренди и острым чувством того, что он жив, ей манипулировать им было куда как просто.
Но это с одной стороны, с другой же он оставался все тем мужчиной, чье воображение было, к сожалению бедно. О да, как ни странно это звучит, учитывая его бурные фантазии, но вот применять их на практике он не умел совершенно, во многом оставаясь чистым и невинным, словно дитя…
- Кажется, это становится порочной нормой, синьорина Боргезе. – Голос его звучавший томно и даже вальяжно в силу обстоятельств и в силу того чудесного расслабления, когда само твое тело словно готово воспарить над бренной землей, растекся волнующей музыкой, как для женского тонкого слуха, ибо редкостью великой было услыхать в холодном и сдержанном тоне Генри эти чудесные, бархатистые нотки, говорившие о том, что настрой его и в самом деле меняется.
Конечно, в жизни он вовсе не был тем флюгером, каким может показаться сейчас. Но та жизнь, которую он вел, пусть полная определенных опасностей, пусть окрашенная романтичным флером приключений и не менее волнующих поисков, что заставляла сердца многих Лондонских красавиц сладко обмирать, вовсе не готовила его к тем жизненным потрясениям, которыми Элоиза потчевала его более, чем щедро и лишь раз за разом увеличивая дозу, словно испытывая его на прочность, или же и вовсе, желая сломить.
- Вновь я не выдерживаю, выказывая прискорбную несдержанность, и снова вы желаете моих извинений и вымаливаний вашего прощения. – Если в словах его и содержался укор, то он был весьма мягким, обернутым в бархат его бледной улыбки, что легкой тенью коснулась уголков его губ, не миновав и глаз, а так же и голоса, из которого ушел надрыв и нотки истерики и можно было с уверенностью утверждать, что самообладание вновь вернулось к мужчине. Пусть не в полном объеме, пусть им в большей степени руководила его ночная гостья, его вдохновительница и его погибель, но все же он уже более напоминал себя прежнего, нежели того вздорного и истеричного мужчину, которым предстал совсем недавно.
- Но теперь я, по счастливому случаю оказался готов к тому, помните, я сказал, что не с серебром к вам ехал? Позвольте. – Мягко, но, тем не менее, настойчиво, англичанин убрал ее ручки со своих висков, хотя право, ее массаж был куда как приятен. Каждое касание ее тонких пальчиков было словно свежее дуновение, что прочищало его голову.
- Сейчас-сейчас… - Пробормотал он, чуть пошатнувшись, но выровняв равновесие благодаря тому, что уцепился за спинку кресла он, походкой преувеличено твердой прошел, прежде к столу, где и плеснул себе еще бренди, чувствуя, что не алкоголь сейчас пьет, но лекарство для души.
Отхлебнув, на этот раз с толком и чувством, покатав обжигающую жидкость на языке а после сглотнув, отчего его кадык прошелся вверх-вниз, проталкивая тот ком жидкого огня в желудок, где тот и расцвел огненным цветком, дарующим спокойствие и уверенность в себе, Генри даже расправил плечи, перестав горбиться и легким, почти небрежным движением провел по волосам, приглаживая их. Разумеется, идеальную прическу было не вернуть, но хотя бы он уже не выглядел настолько растрепанным, как раньше.
- А теперь позвольте преподнести вам… - Шумно прочистив горло, ибо слова его звучали сипло, он повторил вновь, проведя пальцами по дорогому ларцу красного дерева, что стоял прямо здесь, на столе.
- А теперь, синьорина Боргезе, в знак моего восхищения вами, в знак моего преклонения перед вашей красотой и вашим умом и в знак моих извинений и глубочайших сожалений, позвольте преподнести вам этот дар…
Его длинные, тонкие пальцы, то машинально гладили лакированную поверхность, скользнули к замочку на торце ларца и, щелкнув им, открыли, наконец, ту невеликую тайну. Но прежде, чем осветить содержимое, следовало отметить выражение, что приняло лицо Генри, ибо оно было весьма любопытно. Та смесь гордости, сожаления, благоговения и предвкушения, что отразились на нем, смешавшись в причудливый конгломерат, заставивший его глаза широко распахнуться, поедая собеседницу взглядом, губы в то же время сжаться в линию, ноздри чувственно затрепетать, а брови изогнуться в немом вопросе…
Что же до ларца, то в нем, на роскошной бархатной подкладке, что напоминала полотно ночного неба, столь глубокого темно-фиолетового цвета с легкой серебряной искрой она была, в аккуратных, точно подогнанных нишах лежали чудесные черепаховые гребни, изящные, с прекрасной и искусной инкрустацией сапфирами, что как нельзя лучше могли украсить собою тот каскад смоляных волос, что являлся гордостью Элоизы безо всяких сомнений.
- Но это еще не все, прекрасная синьорина, ибо смотрите… - Легкий шаг в сторону, к слову достаточно твердый, словно Генри, как корабль, вошедший в знакомые воды, рассекал воздух грудью с замечательной твердостью и уверенностью.
- Я привез вам еще и все то, в чем может нуждаться любая дама вашего положения и уж точно, любая дама будет тому довольна, тем более дама любящая туалеты, булавки, да женские штучки… - И он жестом искусного фокусника откинул крышку сундука, куда большего по размерам, в котором тщательно были уложены многие женские богатства: отрезы шелка и атласа, парчи и бархата, ленты и оборки, кружева и банты, а поверх всего того лежали лайковые перчатки по последней моде, а так же несколько ажурных вееров.
- Быть может это подношение вам позволит загладить мою вину?

Отредактировано Henry Cavendish (17-09-2017 00:54:41)

+2

19

Все-таки настоящая женщина остается таковой, несмотря на то, восемнадцать ей весен или сто, мудрая она или наивна, жива или уже давно перешагнув невидимую грань, стала бессмертной. Есть вещи, неизменно вызывающие любопытство и восторг, если она достаточно тщеславна и в особенности знает себе цену – подарки. Роскошные дары, милые сердцу безделушки или сентиментальные подношения, они неизменно вызовут живейший отклик в ее сердце, склонив его несколько в пользу того, кто этот подарок преподнес.
И Элоиза, возможно, к удивлению английского лорда, почитавшего ее особой исключительно жестокой, холодной и даже черствой, не стала исключением из правил. Когда Генри лишь завел свои речи, перемежая это потреблением бренди, начав издалека, с неподдельным интересом взглянула на него в своей особенной, очаровательной манере:  грациозно вскинув головку и распрямив и без того идеальную осанку, она бросила более чем выразительный взор из -под сени густых опахал-ресниц, что чарующими крыльями легчайших мотыльков подчеркивали безукоризненную синеву ее взгляда и алебастровую белизну кожи, которую хоть и не способен был украсить румянец, зато, на ощупь ее роскошная прохлада могла польстить умелым пальцам любовника:
- Право, я вся в ожидании, синьор Кавендиш.
Обертоны ее голоса стали мягче, проникновенней, в них явно читался тот легкий флер предвкушения, что был так к лицу молодым и свеженьким синьоринам, к которым Боргезе относилась более чем, застыв во времени, словно стрекоза в янтаре. Она с совершенно не присущей ей робостью внезапно сделала пару шагов навстречу, будто опасаясь чего-либо, словно не веря в то, что Генри действительно был способен на более широкий жест в ее сторону, нежели проявления страха или гневливости, и порою ошибаться – так удивительно приятно!
Она некоторое время слегка напряженно переводила взгляд с выражения лица англичанина, сейчас более чем красноречивого, на изысканный ларец красного дерева, что тот держал в руках с явным волнением. Когда же крышка оказалась откинута и сама итальянка получила возможность заглянуть внутрь, теперь и сам лорд смог получить редкую возможность узреть Боргезе иной, совершенно отличной от той, какой видеть привык:
- О, какая прелесть! Неужели это вы привезли для меня?
Конечно же, первейшей реакцией вампира, которую только смог бы себе представить смертный, должно было быть величайшее снисхождение, приправленное легкой скукой и выражением на лице собственной значимости при получении подношения. Особенно, когда это касалось такой самоуверенной гордячки, коей являлась Боргезе, капризной избалованной итальянской донны.
Но вместо этого лик ее озарился поистине детской радостью: глаза широко распахнулись от явного и столь неожиданного удовольствия, а доселе сжатые губы полностью преобразила открытая, совершенно безыскусная улыбка. Итальянка заливисто рассмеялась от удовольствия, едва успев, словно пойманная врасплох проказница, вспомнив о манерах, прикрыть рот ладошкой, а после с чувством, выражающим всю степень ее восторга, несколько раз хлопнула в ладошки, едва не пританцовывая, словно ребенок, получивший долгожданный подарок на Рождество. Порывистая и живая, словно сбросившая с себя в эти мгновения весь ворох прожитых лет во тьме, она металась от одной коробки к другой, восторженно вздыхая и попеременно касаясь пальчиками то сверкающих сапфиров, венчающих гребни, то лент, то лайковых перчаток, которые тут же примерила, стянув свои, и легкомысленно бросив их на стол, даже не потрудившись, по своему обыкновению, аккуратно их сложить:
- О, Генри, то есть синьор Кавендиш, разумеется, вы просто чудо! Откуда вы только узнали, что я столь глубоко неравнодушна к подобным вещам?
Совершенно глупый вопрос, заданный скорее под приливом настроения, ибо только слепой, хоть раз увидев Боргезе, мог усомниться в обратном, поскольку тщательность, вкус и непередаваемый итальянский шарм ее туалетов были на редкость запоминающимися.
Подхватив несколько лент  и выразительно закатив глаза, найдя их качество превосходным, Элоиза, что-то напевая себе под нос, практически танцевальными па направилась к стулу, где доселе восседал сам англичанин:
- Надеюсь, вы не станете возражать, если я примерю кое-что прямо сейчас?
Кокетливо бросила она, обернувшись на ходу через плечо, пока-таки не достигла стула. Легко вспорхнув на него, синьорина Боргезе  деловито расправила пышные юбки своего платья, что сейчас были лишены фижм и кринолинов, а посему свободно струились вдоль тела. Затем, бросив на мужчину короткий, преисполненный легкого флера коварства взор, она медленно наклонилась вперед, потянув одной из ловких ручек край длинного подола:
- Видите ли, мне нужно сменить несколько бантов и я хотела бы спросить вашего мнения: какой цвет мне больше подойдет?
С легким шуршанием пышная юбка, интригующе приподнятая хитрыми пальчиками, явно знающими свое дело, явила на свет божий маленькую бархатную туфельку в тон самому платью, явила до той самой, весьма пикантной степени, чтобы взору мужчины открылась и тонкая щиколотка, заключенная в плен кремового плотного чулочка:
- Как вы думаете, синьор, лучше всего к туфлям подойдет вот эта, белая лента? Или, возможно, мне стоит избрать золотую? Ведь это очень важно, пусть и не сразу заметно – какой из бантов украшает обувь!
Прищелкнув язычком в раздумья и разглядывая свою ножку и так, и эдак, вопросила итальянская хитрюга, точно зная, что уж кто –кто, а лорд Кавендиш знает толк в женской обуви.

+2

20

Возможно эта искренняя, почти детская радость и стоила того… По крайней мере, она уж точно стоила затраченных денег и усилий на те дары, что Генри преподнёс ей. И пока Элоиза, уподобившись маленькому счастливому вихрю, носилась от сундука к сундучку, перебирая те немудреные женские сокровища, что для нее значили столь многое, сам мужчина, прислонившись задом к столу и продолжая попивать свой бренди, ощущал ту радость вместе с нею. Воистину, тот, кто одаривает не менее счастлив того, кто получает те дары, ибо ощущая себя великодушным, щедрым и добрым, мужчина и в самом деле облагораживается.
- О, ну это, синьорина Боргезе, вовсе не было для меня загадкой, достаточно быть просто наблюдательным, что бы понять то, насколько же вы любите женские штучки.
И, как ни странно, под влиянием ли ее исключительно человеческих эмоций, или же под влиянием алкоголя, который туманил голову не хуже ее красоты, что стала сейчас божественно земной и даже доступной в силу того, что надменное выражение итальянки, наконец-то сменилось на свойственное земным и смертным девам, но недавний «казус» отступил на задний план, подернувшись легкой дымкой забвения.
И уже ничто более не напоминало те драматические события, что разворачивались совсем недавно в этой комнате, кроме револьвера, зловеще поблескивающего в свете свечей, лежащего не грубом комоде поодаль. Теперь нынешняя сцена вполне могла навеять ассоциации со счастливой вполне парой, в которой мужчина, приехав из далекой поездки, привез своей даме дары и та вполне искренне восторгается им.
Но разумеется она была бы не она, не найди она в том и своего особенного удовольствия. Удовольствия в поддразнивании Генри, подверганию его морали и совести испытаниям, весьма двусмысленных и интригующих, что неимоверно смущали его, но в то же время и радовали. Тайком разумеется.
Когда с истинной непосредственностью ребенка, что, как известно родственны ангелам до определенного возраста, подхватив несколько лент, синьорина Боргезе вспорхнула на его стул, тотчас же приподнимая подол платья и демонстрируя свою идеальную ножку, обутую в прелестную туфельку, англичанин ощутил, как сердце его едва не выскочило через горло, столь мощно оно застучало. Густая слюна, что невольно собралась в его рту, была с усилием проглочена им, а капельки пота, свидетельствующие о том, что в помещение вновь стало жарко, снова проступили на его висках.
-О… - Только и сумел произнести он, чувствуя, как язык и вовсе перестал слушаться его, а ноги посетила предательская слабость. – О… - Вновь этот нечленораздельный звук, несший в себе столь многое, сорвался с его уст, что силились сложиться в улыбку, или хотя бы просто сомкнуться, но в итоге оставались полураспахнутыми, как у деревенского дурачка впервые попавшего в крупный город.
Глаза его бесстыдно уставились на то зрелище, что было явлено ему, широко распахнувшись так, словно он боялся пропустить даже краткий миг этой демонстрации. Но в то же время, его не марала ни похотливая жадность, не откровенное желание чего-то большего, ни даже откровенное удовольствие, ибо смущение и стыд, вкупе с красными щеками и полыхающими ушами скрывали под собою все, являя зрелище более, чем забавное, учитывая что эту невинную, девственную стыдливость демонстрировал мужчина, успевший даже побывать в браке.
-Право… право, я даже не знаю. – Спотыкаясь на каждом слове, все же постарался ответить он, считая невежливым оставить этот вопрос без ответа. – Полагаю…
Наконец он справился с собою в некоторой степени, чему способствовали пары выпитого алкоголя, питавшие его смелость, и шагнул вперед, приближаясь и вставая на одно колено, не думая сейчас о той судьбе, что постигнет брюки его прекрасного смокинга и о тех трудностях, что ждут Жака в восстановлении его первозданной чистоты.
- Полагаю, что нужно примерить. Позвольте. – Его длинные пальцы деликатно изъяли ленты из хрупких пальчиков Элоизы и чуть подрагивая, исключительно от пьянящего ощущения дозволенности и собственной смелости, исключительно то того восторга, что наконец прорвался наружу, в виде засверкавших карих глаз, глядевших с величайшим благоговением на чудо женской ножки, Генри приложил сначала одно ленту к бархату туфельки, проделав это настолько аккуратно, словно боялся, что коснись он ее ножки, то непременно обожжется, как о раскаленное железо, затем другую.
- Думается, что с винным бархатом идеально будет сочетаться золотая. Да, именно золото красит красный, без сомнения. – Выдал, наконец, он своей вердикт, после чего, не без внутренней борьбы оторвал свой взгляд от туфелек, устремив его в сапфировые очи Элоизы, глядя на нее снизу вверх, весьма преданно и даже несколько подобострастно.

Отредактировано Henry Cavendish (17-09-2017 16:40:09)

+2

21

И маленькая затейница точно знала, какое впечатление производят на завсегда сдержанного и целомудренного Генри ее шалости, раз за разом подтачивая его гранитную глыбу морали. Впрочем, излишнего внимания его застенчивости, тому, в какое вопиющее смущение тот впал, она совершенно не придавала, ведя себя потрясающе естественно: до тех пор, пока сам ученый не соизволил приблизиться, Элоиза даже головы не подняла, будто всецело захваченная нелегким выбором, хотя в том, что она уловила и прерывистый вздох, и шумное мужское восклицание, сомнений не оставалось.  И лишь когда он, выказывая недюжинную смелость, весьма провокационную, с точки зрения викторианца его эпохи, не только подошел, но и изъявил совершенно нескромное желание самолично приложить кусочек атласа к туфельке, подняла головку, поощряя мужчину обворожительной улыбкой, что не преминула продемонстрировать и ряд жемчужных ровных зубов, мельком, будто бы таясь.
- Ну, раз вы так полагаете, мне остается только довериться вашему мнению. Действительно, золото здесь будет смотреться как нельзя лучше!
Милостиво согласилась Элоиза, оказавшись теперь нос к носу, в столь непосредственной близости от лица Кавендиша, что будь у нее дыхание, оно неприминуемо-бы соприкоснулось, переплелось бы с его собственным, жарким и частым. Глядя неотрывно в его раскосые, уподобившиеся коньячным бриллиантам глаза, она игриво произнесла, осторожно вынимая ленту из пальцев Генри:
- Вы только взгляните, почувствуйте, какая она удивительно гладкая, сколь приятна на ощупь!
И не дождавшись какого-либо ответа, шаловливая итальянка легким движением перебросила золотую ленту через голову ученого, обвив его шею, словно ошейником с той лишь разницей, что она просто играючись, потянула ее концы на себя, притягивая, пленяя Генри таким образом, вынуждая приблизится сильнее, но избегая затягивать атлас туже:
- Какая восхитительно приятная прохлада, правда? Вам нравится?
Вопрошала она, искушая мужчину искрящимся, задорным взглядом, что сочетался с медленным движением алых, словно вишни, имеющих чувственный изгиб, губ, когда она то сжимала их бантиком, явно забавляясь, то расслабляла, маня их свежестью и томной пухлой влажной мягкостью. Склонившись еще ниже, к самому уху оторопевшего Генри, она томно шепнула ему:
- Но так просто, не смотря, что вам удалось доставить мне величайшую радость, вы не отделаетесь! Вам придется сегодня меня развлечь. Вы любите игры, шарады? А вот я – просто обожаю! Идемте!
Достаточно резво, словно и впрямь испытывая нетерпение, Боргезе поднялась, меж тем не забывая осторожно руководя лентой, тянуть мужчину за собой. И, о ужас! В сторону его одинокой постели, что сейчас была аккуратно заправлена.
Присев на самый краешек, итальянка, не отпуская своего атласного поводка, которым обзавелась столь виртуозно, похлопала ладошкой рядышком, предлагая Генри последовать ее примеру. Во всем выражении ее лица, донельзя хитром и меж тем – соблазнительном, читалась та маленькая, пока еще неизведанная англичанином тайна, что донне не терпелось раскрыть:
- Давайте-же, не будьте таким букой, мой дорогой синьор Кавендиш. Мой славный отважный Генри.
Увещевала она его своим слегка рокочущим, мелодичным тоном, обретающим на глазах интригующие хрипловатые нотки.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-09-2017 17:54:18)

+2

22

Он ждал ее одобрения и согласия собственному выбору так, словно это значило для него неимоверно много. Так, словно от его вкуса зависела, по меньшей мере, его, если не жизнь, то дальнейшая судьба. Именно так можно было рассудить, только взглянув на ту улыбку, весьма самодовольную и счастливо-облегченную, что легла на его губы, стоило лишь Элоизе одобрить его выбор.
Но Генри рано расслабился, ибо в следующие волнующие, сводящие с ума минуты, он оказался ловко пленен своей шаловливой гостьей, оплетен атласной золотой лентой, что, оказывается, неплохо гармонировала со стоячим воротничком его сорочки, смотрясь на ней диковинным украшением, и в самом деле напоминая в чем-то и золотой ошейник. Ошейник для породистого английского дога, сильного и громадного, но такого покорного воле своей маленькой очаровательной хозяйки.
Когда она склонилась к нему, такая сладкая, такая благоухающая, восхитительно прохладная и гладкая, ну точно атласная лента на его жилистой шее и начала смущать его своими каверзными вопросами и, конечно, действиями, мужчина прикрыл глаза, лишь бы не выдать тот пламень страсти, что она распаляла в нем, тщательно раздувая и подкладывая одну веточку за другой. Его губы вздрогнули раз, другой, чуть потянулись к ней вперед, навстречу так, как будто бы он, вспомнив ее уроки, собирался деликатно вкусить нежнейшее французское пирожное.
Но то была всего лишь игра с его воображением, ибо синьорина, коварная в своем кокетстве, жестокая, как шаловливый ребенок, вовсе не собиралась вновь одаривать своего Генри прохладными, чувственными поцелуями шелковых губок, но только дразнила его.
- Это… Приятно. – Смущаясь уже настолько, что краснота с его щек поднялась до корней волос, поджав губы, уже стыдясь своей порывистости и вернув своему лицу выражение отрешенной чопорности и строгости, что более пошло бы священнику, а не мужчине в расцвете его сил, он слегка повел шеей из стороны в сторону, ощущая то, как волнительны прикосновения ленты к горящей коже и… В то же время, ощущая сдавленное негодование своей приниженной позой. Слыхано ли, что бы женщина ловила мужчину лентой, как пастухи ловят быков арканом. Но разве был у него выбор, кроме как подчиняться своему прекрасному ночному гению, чей смысл существования нынче сводился лишь к тому, что бы нежно пытать его, смущать, истязать его воспаленный разум своими пикантными игрищами и забавами?
Когда сладостный яд ее шепотка, вместе с холодом дыхания коснулся мужских ушей, скрытых прядями черных волос, то она могла заметить, как открытые участки шеи пошли мурашками, как короткие волоски на его загривке вздыбились, выдавая то волнующее возбуждение, что прокатилось по мужскому телу. Великим предателем было его тело, ибо если уж лицом своим владеть он умел, то непроизвольные реакции, говорящие о том, что Элоиза всякий раз достигает желаемых ею результатов, выдавали его всякий раз к его вящему стыду и к ее вящему торжеству над ним.
- Право, я не знаю. Подозреваю, что шарады итальянцев отличаются от шарад лондонцев. – Пробормотал он, мысленно даже страшась ее заявления, ибо, будучи человеком, весьма широкой эрудиции, пусть и не являясь специалистом в области общественной жизни Италии середины 18 века, он имел смутное представление о забавах той эпохи, о нравах, и о некоторых допустимых нормах поведения. А уж помятуя о сладком и грешном уроке под луной, что был преподан синьориной ему, то Генри даже становилось… О нет, не страшно, скорее чувство лихорадочного предвкушения будоражило его кровь, о чем Элоиза прекрасно знала, слыша то, как сердце его гулко стучит в клетку ребер и то, как шелестит его алая влага по венам… Право, он даже начинал испытывать томительную сдавленность внизу живота, подсказывающую, что все, что она делала и говорила, все, что она предлагала, отнюдь не отталкивало сдержанного и строго англичанина, но влекло, как только может увлекать грешный плод.
От того он покорно встал и покорно проследовал за ней, ощущая деликатное давление ленты на шее и находя его неизъяснимо прекрасным. Ведь это было еще и замечательное оправдание для его чувствительной совести, ее всегда можно было успокоить, сославшись на принуждение силой, которой он просто не мог противостоять.
Что же до цели их пути, до его кровати, то он застыл на время, испуганно переводя взгляд карих глаз, подозрительно блестящих, подозрительно потемневших со своей гостьи на покрывало и обратно.
- Вы издеваетесь надо мной? Вы верно издеваетесь. Разве допустимо сидеть на кровати с синьориной, за которой даже не ухаживаешь? – Выдавил он, но будучи деликатно потянутым за свои путы, будучи весьма настойчиво увещеваемым ее голосом, обретшим чарующую грудную хрипотцу, словно она и сама испытывала волнующее возбуждение, а не играла с ним, мужчина сдался и присел-таки, впрочем, постаравшись найти местечко подальше, насколько это позволяла атласная лента. Да и свой сухопарый зад он умостил лишь на самом краешке, но верно пугливая лань, что опасливо подступает к руке с протянутым лакомством, но готовая в любой момент кинуться опрометью обратно, в спасительную чащу.

Отредактировано Henry Cavendish (17-09-2017 18:36:37)

+2

23

Но разве можно было ожидать иного, иной реакции от сверх принципиального, завсегда придерживающегося своих чопорных строгих правил англичанина? Его поведение, берущее начало из сопротивления по большему счету – по инерции, лишь путем долгих и кропотливых усилий сменялось долгожданной благосклонностью. Наверное, именно поэтому Боргезе и не теряла своего интереса к столь любопытному и не менее соблазнительному объекту. Ведь то выражение его аристократического строгого, почти патрицианского лица, что вскоре сменится выражением крайнего удовольствия – было бесценно наблюдать искушенной итальянке.
- Почему же не ухаживаете? Сегодня как раз именно ваши ухаживания пробудили мое благодушное настроение! Ухаживаете, будьте покойны. В конечном итоге, мы ведь не собираемся спать. Мы просто сыграем в одну замечательную, весьма увлекательную шараду.
С кокетливой мягкостью увещевала Элоиза обеспокоенного их положением ученого, не забывая при этом осторожно его направлять, побуждая подсесть еще ближе, и еще. До тех самых пор, пока расстояние меж их телами не оказалось меньше вытянутой руки:
- Но для того, чтобы эта, достаточно подвижная игра, пошла по всем правилам, нужно избавиться от некоторых…деталей облачения. Ну, же, почему вы так на меня смотрите, просто делайте, как я. Верхняя часть тела должна быть максимально свободной.
Не переставая вкрадчиво посвящать Генри в таинство их сегодняшней забавы, Элоиза с самым естественным и непосредственным видом проделала то, чего мужчина не видел в ее исполнении никогда: ловким движением музыкальных белых пальчиков, сейчас избавленных от перчаток, она расстегнула жемчужные броши, удерживающие ее шлейф. Легкая, текучая ткань будто того и ждала, заструившись по грациозной прямой спине вниз, воздушным облаком опустившись на постель. Впрочем, сама Элоиза держалась исключительно таким образом, дабы ее беззащитная спина оставалась все время в тени, ибо на это у нее имелись собственные причины.
Дождавшись, пока Генри вновь переборет привычный наплыв смущения, Боргезе продолжила его просвещать:
- Правила сей шарады достаточно просты и как нельзя лучше подходят для вашего за мной ухаживания. По очередности каждый из нас загадывает то наиболее привлекательное местечко на теле другого, куда хочет его поцеловать. Да не делайте вы такие глаза, что дурного в легком прикосновении губ? Итак, один загадывает, другой – попробует угадать, далее же он его называет. И если ответ правильный, то целует, а если не верный – кусает в то самое место. Конечно же, кусает легонько, игра не приемлет серьезного причинения боли. Так что у вас будет отличная возможность укусить вампира, забавно ведь, правда? Раз вы новичок в этой забаве, то вам первому и загадывать. Смелее, подумайте хорошенько и включите фантазию.
Всем своим видом выражая нетерпеливое ожидание, что заключалось в более чем выразительном взгляде и нетерпеливой игре переплетенных сейчас на коленях тонких пальчиков, Элоиза воззрилась на Генри, словно бросая вызов его холодной сдержанности и твердокаменным принципам. То, что столь заманчиво она предлагала совершенно не готовому к подобному мужчине, даже закоренелого ханжу могло бы здорово взволновать, ведь с одной стороны заключало в себе более тесный контакт, с другой же – выглядело е слишком вульгарно, ведь речь шла всего лишь о легких прикосновениях губ к одежде или обнаженной коже. Нарочно ли, или же попросту не придав тому значения, итальянка этот момент оставила совершенно не раскрытым, позволяя уже самому мужчине додумать, а решившись – действовать по своему на то усмотрению.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-09-2017 20:16:44)

+2

24

Что ж, ее слова, шутливое признание в том, что она все же принимает его ухаживания, донельзя воодушевили мужчину, сменяя выражение испуганного смущения на его худощавом лице, выражением радостного ожидания.
- Так все-таки вы позволяете мне ухаживать за вами, синьорина? О, я безмерно счастлив такому итогу нашего знакомства с вами и право, если до того я клял судьбу, то теперь искренне благословляю ее! – Как бы его слова не звучали патетически, но Генри был искренен в своей радости, подкрепленной крепким алкоголем и игривостью его возлюбленной.
Окрыленный ее словами, он уже легче подчинялся ей, и когда та принялась ненавязчиво принуждать его пересесть поближе, хотя бы на расстояние вытянутой руки, то проделал это уже без сильного внутреннего сопротивления.
Когда же пришел черед пояснения правил, и указания необходимых условий для игры, к тому же еще выдаваемых порционно, то для мужчины вновь настал черед бледнеть и краснеть, ибо в голове его, весьма распаленной, в его весьма возбужденном воображение рисовались картины одна похабнее другой. К примеру Элоиза наверняка прыснула бы со смеху, узнав, что тот вообразил себе… жмурки в неглиже, когда та заявила, что им следует разоблачиться.
Он почти застонал от облегчения узнав, что то касалось всего лишь самой верхней детали туалета, а не обнажения по пояс, потому снять для него пиджак смокинга было проще простого, что он и проделал, встав и отойдя в сторону,  спустил атласную куртку для курения с плеч, аккуратно и педантично повесив ее на специальную стойку. Следом же его пальцы возлегли на тугие пуговички жилетки, бережно расстегивая их, и та последовала за пиджаком совсем скоро. Таким образом, оставшись в одной белоснежной рубашке, а накрахмаленный воротничок, как и тугую нагрудную манишку, он так же снял, плеснув себе снова бренди, видимо для храбрости, мужчина вернулся на место и элегантно умостил свой зад подле Элоизы снова, приготовившись выслушивать продолжение правил.
На первый взгляд они казались весьма простыми и даже в меру целомудренными. Но лишь на первый, ибо такие невинные места, как щеки, руки и лоб весьма скоро закончатся, а насколько далеко и как долго собирается вести игру настырная итальянка, она, увы, не уточнила. И впору было бы вновь впасть в уныние, но нездоровый азарт рожденный парами алкоголя, что впитался в кровь, да близостью умопомрачительно красивой женщины, ведущей себя так, словно и в самом деле испытывала вожделение к нему, а так же прониклась глубокой симпатии, кружили голову, рождая легкость в помыслах и желание отринуть насущные проблемы, поддаваясь упоительному настоящему. Да и в самом же деле, что дурного может быть в легком касании губы через одежду, ибо Генри то уж точно  решил для себя, что будет касаться ее только сквозь слои платья.
- Ну, хорошо-хорошо, я согласен играть с вами, синьорина Боргезе. Игра мне представляется достаточно невинной и в то же время действительно способной развлечь вас.  – О том, что точно так же она развлечет и его, и он сам, в свою очередь, получит удовольствия не меньше, а учитывая то, что в отличие от нее он живой человек, то и больше, мужчина предпочел деликатно не упоминать… Или же попросту не подумал о том.
- Итак, я загадал…- С улыбкой завил он, замерев.
Но хитрая Элоиза, отлично уже знавшая повадки Генри, умевшая даже иногда прогнозировать его реакции в некоторых моментах безошибочно указала на свою ручку, на что тот, чуть покраснев, кивнул.
Затем был черед мужчины и тот указал на свою щеку, считая ее весьма целомудренным и приемлемым местом для поцелуя, и угадал, ибо хитрая итальянка, дабы расслабить его, шла на поводу его стыдливости, предлагая ему вещи заведомо допустимые. Вскоре пришел черед лба, подбородка, таких забавных мест, как локти и предплечья (забавных, разумеется, в случае мужчины, ибо в случае женщины каждое из местечек ее тела заслуживает самых нежнейших и долгих поцелуев), что-то из того было покусано, что-то зацеловано, но в итоге они исчерпались и своих лобзаний стали дожидаться места носящие куда более деликатный характер, а после и вовсе, пикантный.
А очередь загадывать была теперь как раз за итальянкой.

Отредактировано Henry Cavendish (17-09-2017 21:05:09)

+2

25

Когда ты – лишь равнодушное эхо в пустой комнате, вечное безмолвие стало твоей истинной сутью, давно с тобою срослось воедино, и ни единой живой душе прежде не доводилось это оспорить, довольно странной кажется собственная неожиданная реакция. А она, бесспорно, была. Сродни молнии среди ясного неба, белоснежных снежных хлопьев в теплом апреле, такая чуждая, словно и не твоя вовсе. Будто робко попытались привести в действие застарелый, давно заржавевший и покрытый вековой пылью механизм: его шестеренки скрипнули раз-другой, нарушив оглушающую тишину, причиняя нечто, отдаленно похожее на боль, старую ноющую рану. Как странно, как ужасно ощутить это, после стольких лет глухого молчания извечной пустоты в ответ лишь на единственный, преисполненный надежды взгляд смертного. Наивный, воодушевленный, будто она и впрямь совершила сейчас нечто великое, светлое и по-детски доброе, взор Генри выказывал безудержное ликование. В то самое время, пока сама Элоиза резко отвела взгляд, когда пальцы, словно сами собой, потянулись к груди, будто стремясь прикрыть пробитую брешь ее отрешенного доселе безучастия. Нет, все это – иллюзия, лишь попытка принять желаемое за действительное, на самом деле ничего необычного она не испытывает, попросту принимая обыденное забытое влечение, подогретое изрядно близостью вожделенного сосуда с живительной кровью, за что-то большее. Не принадлежа более ни одному из миров, утратив все былые надежды и чувства, она навечно мертва. Мертва – и точка. И ей совсем-совсем не больно. Умершие не испытывают боли.
Но к Дьяволу все досужие измышления, полные ненужного драматизма и пустых сантиментов, когда ночь, таящая в себе столько удовольствий, в самом разгаре! Пусть кручинятся над своей участью те, кому скорбь к лицу, Боргезе же созданы наслаждаться: дивиться блеску карих невинных глаз, ароматному дыханию, приправленному горькой ноткой бренди и вишневого табака, что столь приятно овевает холодную кожу, упиваться допьяна жаром подрагивающего от томления тела, благоухающе мускусного и рельефного, столь соблазнительного на ощупь, смаковать несмелые пока прикосновения теплых губ, столь почтительные сейчас, но вскоре, уступающие чувственным страстям, они станут куда смелее и слаще. Истинное пиршество ощущений! Доступная роскошь даже тем, кто уже давно перешагнул границу между тем, что зовется Жизнью и Смертью.
Но прежде, чем дать понять, что она, в свою очередь, уже загадала заветное место для поцелуя, Элоиза замерла, пристально вглядываясь в лицо смертного и не спеша говорить что-либо. Поза ее, доселе, по обыкновению, сдержанная, стала куда более вальяжной: опираясь на отведенные назад изящные руки, женщина едва заметно прогнулась в спине, позволив кокетливо мягкому локону, нарочно выбивающемуся из прически, скользнуть по белой, словно сметана, груди, что столь низкое декольте едва ли было призвано скрывать. Шаловливый завиток волос вскоре был медленно смахнуть одним легким движением тонкого пальчика, который, на миг задержавшись в интригующей ложбинке, разделявшей соблазнительные небольшие полушария, дерзко приковывающие взгляд своей гордо выпирающей плавностью, был, в свою очередь поднесен к волевому подбородку Генри, неспешно его погладив самой подушечкой:
- Я, верно, загадаю, на этот раз, нечто не столь простое. Игра подразумевает собой азарт, и банальности здесь не место. Мне очень, очень хотелось бы, что бы вы дали верный ответ. Подумайте, подумайте хорошенько, мой милый друг, прежде чем озвучить ответ. Проявите внимательность настоящего ученого…
И, словно желая направить мужчину в верное русло, подсказать ему ход собственных мыслей, Элоиза, плавно выпрямившись, стала медленно опускать свой пронзительный взгляд, сейчас обретающий подчеркнутую сладостную томность: веки слегка сокрыли лазурь, ресницы-мотыльки опустились, а вслед за ними спускался и коварный тонкий пальчик соблазнительницы. Губы ее, манящие алой пухлостью формы, таинственно двинулись, складываясь в многообещающую улыбку, придававшую строгим чертам хищного лица игривое выражение:
- Это местечко находится несколько ниже шеи, но выше ваших коленей. Так что это за место, мой дорогой лорд Кавендиш?
Пальчик, как оказалось, уже сменила тонкая и хрупкая ладонь, что, медленно проследовав от начала ключиц мужчины, осторожно сминая ткань тонкой рубашки и чуть задевая пуговицы, минула и твердые пластины груди, сейчас вздымающейся от участившегося мужского дыхания, оказавшись в районе того, что именовалось солнечным сплетением. Но намек, что задуманная часть тела расположена ниже, остался в виде легко барабанящих по ткани пальчиков.

Отредактировано Eloisa Borghese (05-10-2017 15:59:20)

+2

26

А меж тем, будучи увлеченным той занятной игрой, что предложила ему прекрасная синьорина Боргезе, сам Генри словно бы и не замечал, как росла температура в комнате. Или же то был всего лишь тот самый накал страстей, что, как пишут те же сестры Бронте, заставляет тебя самого ощущать так, как будто ты помещен в самый центр полыхающего костра? Костра инквизиции, как в древние времена, костра, которого сам сэр Кавендиш заслуживал, вне всякого сомнения, разумеется, по его глубокому внутреннему убеждению, просто за сам факт общения с вампиром. А уж коли копнуть глубже, вдуматься в ситуацию, подвергнуть ее тщательному и скрупулёзному анализу, провести строгое следствие, вспомнить о его страсти к ней, вспомнить о тех порочных и безумных, диких и необузданных фантазиях, которым он предавался, упомянуть так же и про то, что она сама вытворяла с ним наяву, одаривая не только лишь вампирской лаской острых клыков, но и чем-то гораздо более низменным и в то же время приятным, то на поверку выходило, что он был достоин не просто милосердного огня, что сожжет его плоть, но пыток куда более жестоких и казни куда более изощренной…
Но всякий раз, стоило ему попасть под ее влияние, стоило ему вкусить ее порочной сладости и страстной отравы, стоило ему только лишь услышать звуки ее музыкального голоса, что проникал в его душу, вливался в разум, завладевал его чувствами, вызывая томительную оторопь в его чреслах, как несчастный Генри, такой крепкий разумом мужчина, такой сильный и мужественный ученый, благородный лорд обращался ее покорным, если не рабом, хотя и это слово было уместно, если не слугой, хотя и это определение было, как нельзя кстати, то хотя бы прилежным учеником, что покорно внимает своему наставнику, весь обратившись во слух и внимание, боясь упустить малейшую каплю мудрости, коей тот делится с ним, снизойдя со своего пьедестала неземного величия, на который сам Генри мысленно возвел его…
Но, возвращаясь к накалу в комнате, к накалу страстей, ибо даже то, что уже происходило здесь, даже та игра, вполне невинная на итальянский манер, но ужасно скандальная на манер чопорных англичан, стоит отметить, что жар, что полыхал меж двумя телами, для самого Кавендиша был вполне реален. Иначе другого объяснения тому, что его высокий лоб был покрыт бисеринками пота, что тонкая рубашка из хлопка высочайшего качества выделки, местами налипла к его телу, предательски вырисовывая прекрасный абрис его тренированных мышц, что он то и дело тянулся пальцами к шее, словно стремясь расстегнуть давивший ворот, нервно теребя длинными, крепкими пальцами пуговицы, но всякий раз останавливался, находя это неприличным, не было и быть не могло.
И сколько бы он не сопротивлялся внешне, сколько бы он не отводил свой взгляд в сторону стыдливо, держа при том свои красивые руки на бедрах, как прилежный ученик, как бы не пытался он зажаться, ссутулившись и отворачивая голову в сторону, у него не было и шанса сокрыть от острых чувств вампира то тайное и порочное удовольствие, что испытывает. То, что каждая пущенная ею стрела всякий раз бьет точно в цель, находя бреши в той броне из ханжества, целомудрия и стыдливости, в которую рядился, на деле весьма страстный и легковозбудимый сэр Кавендиш.
Вон, какой жадный взгляд он бросил из под сени своих длинных ресниц на угодливо подставленную его взорам грудь, словно специально подчеркнутую локоном… Который она только что убрала, и, как будто бы издеваясь, провела пальчиками по глубокой ложбинке, чем едва не вырвала глубокий, утробный стон из уст Генри. Тот счел чрезвычайно постыдным столь открыто выражать свои эмоции, хотя в этот момент низ его живота словно скрутило раскаленной, но такой нежной и бархатистой ладошкой и потому звук шумно сглатываемой слюны скрыть у него не вышло.
Он смотрел на нее широко распахнутыми глазами загнанного оленя, столь влажны они были, столь черны и столь испуганы, слушая ее загадку касательно следующего места для поцелуя. Но при всем при том во взгляде его, как и в лице не было отторжения, а напротив, жажда… Жажда продолжения, жажда познания, жажда пасть вместе с нею в те загадочные пучины, что Элоиза сулила еженощно ему… О,  к чести его целомудренности стоит все же отметить, что он и думать не мог о своих половых органах, ибо разум его не был избалован подобными образами, но вот смутиться от ее заявления ему ничто не мешало, тем более что бедра или скажем, живот, были местами не менее вопиюще запретными, нежели все остальное. Право, все то, что требовало хотя бы толики обнаженности, уже не укладывалось в его голове, вызывая в нем ярый протест. Он вовсе и не желал отвечать, упрямо поджав свои чувственные губы, к слову влажные и словно сверкавшие в призыве нежных поцелуев под светом луны и свечей, и рефлекторно прикрыв ладонью собственный живот, даже немного согнулся, в смешной и наивной попытке защитить собственное подбрюшье от того, чего возможно хотел более всего. Но пальцы его при том, коварные предатели самого себя, чуть смуглые на фоне первозданной белизны отутюженной сорочки, подрагивали нервно, скреблись о плоскость пресса, чуть сгибались и распрямлялись, словно бы поглаживая кожу, словно бы уже выказывая жажду нового опыта и лишь дразня себя собственными прикосновениями, готовясь к новому чувственному опыту… Уж Генри то прекрасно помнил, каково это ощущать эти восхитительно пухлые, приятно прохладные и чудесно нежные губы на своей коже… Всякий раз вызывая в своей памяти те ощущения, он начинал подрагивать от того возбуждения, что накатывало на него волною прилива, затапливая его с головы до самых кончиков пальцев на ногах, что томительно и сладко пожимались в ожидании неизведанного…
Он молчал, не желая давать ответа, но его взгляд, его невольный жест, то, как его рука сгребла рубашку на животе, натягивая ткань на груди и плечах, все это давало понять, что он знает о ее желаниях, и развязывало ей руки, ибо разве мог он противиться той, кто вводила его в мир порочной страсти медленно и с расстановкой, но с неизменным мастерством и искусством.

Отредактировано Henry Cavendish (01-10-2017 18:05:56)

+2

27

Иногда, даже когда ты истово желаешь получить ответ, слова совершенно излишни. Они становятся лишь пустым звуком, досадной помехой, когда вместо них говорят более чем красноречивые взгляды, богатый язык тела, что сейчас столь близко и трепещет, превозмогая протесты досужих моральных устоев. Стоит лишь присмотреться внимательнее – и ответ, вот он, лежит совершенно на поверхности, а вести пространные речи более нет нужды, а Элоиза умела не только лишь смотреть, но видеть, читать ответы, не стремясь к тому, чтобы они были, наконец, озвучены.
Невзирая на то, что сейчас, определенно нарочно, она избегала прямых пристальных взглядов в сторону своего полуночного визави, итальянка подмечала все с предельной ясностью: брошенный украдкой, словно у маленького голодного воришки, беглый, но преисполненный жара взор на ее декольте, что вырвал негромкий протяжный стон из пересохшей глотки мужчины. Его лихорадочное, почти болезненное предвкушение, что читалось более чем ясно во взгляде потемневших, словно влажные агаты, глаз, смешивающееся с инстинктивным страхом перед непознанным, тем новым совершенно для него опытом, что тот столь страшился и одновременно вожделел получить. То, как подрагивали нервозно его смуглые длинные пальцы на безукоризненной белизне рубашки, более всего желая не сокрыть, как убеждал себя, вне всяких сомнений, ученый, часть его тела, но самому осязать, касаться, медленно смаковать греховными прикосновениями плоть возлюбленной. Пожалуй, лорд Кавендиш был из тех, кому не под силу обмануть даже себя, что и говорить о том, чтобы "обвести вокруг пальца", ввести в заблуждение другого? Хотя первое ему иногда и удавалось с переменным успехом.
Медленно, словно боясь вспугнуть, взволновать еще больше и без того испытывающего неловкость англичанина, Элоиза подняла голову, встречаясь с ним взглядом, пока ее прохладные алебастровые пальчики с величайшей осторожностью накрыли подрагивающую нервно руку, бережно, будто касались величайшего произведения искусства, хрупкого и тонкого фарфора, могущего попросту рассыпаться в пыль, стоит лишь чуть крепче сжать ладонь. С упоительной нежностью поглаживая теплую, чуть шероховатую в противовес ее собственной, кожу, Элоиза едва слышно выдохнула:
- Вы угадали. Это то самое место, что я желаю ощутить под своими губами более всего на свете сейчас. Желаю насладиться его теплом и тем восхитительным вкусом, что способна подарить мне лишь ваша плоть. Неужто вы столь жестоко лишите меня этого удовольствия, попросту отвергнув, идя на поводу у собственных беспочвенных страхов?
И пока речи Элоизы текли бурным, могучим потоком, что лишь набирал силу, обернувшись тысячью полутонов, всеми красками интонаций, что столь присущи горячо влюбленным и молящим близости созданиям, она виртуозно действовала. Генри и сам не смог бы точно сказать, когда именно женщина оказалась столь близко, совершено незаметно преодолев то крошечное расстояние, что разделяло их тела, кружа голову восхитительно насыщенным ароматом своих духов и холодя его разгоряченную кожу прохладным дыханием, что оказалось на удивление уместным, приятным после столь сокрушительной лавины жара, что нещадно снедал ученого во время их незатейливой, на первый взгляд, забавы.
Алые губы, обещавшие негу и сладость своей волнующе-сочной полнотой, устремились к упрямо сомкнутым устам Генри, когда Элоиза, явно щадя его стыдливость, чуть опустила тонкие веки, скрывая под ними свое торжество, пока шаловливые пальчики творили свое нехитрое волшебство, ловко растягивая пуговицы у горла и устремляясь ниже, ликуя от соприкосновения с этим волнующим жаром мужского тела, что не способна была сокрыть тонкая ткань. Жажда иного, совершенно непривычного Генри рода теперь сквозила в каждом прикосновении податливых ласковых губ, что более не были подобны нежно порхающим крылышкам бабочек, но жадно прижимались, будто стремясь испить его так же, как доселе Элоиза вкушала его кровь: нетерпеливо, с темной страстностью, будто спеша заполучить все и сразу, утянуть на самое дно сладостного омута.  Преисполненная контрастов, непостоянная Элоиза, могущая быть трепетным невинным ангелом, что в следующее же восхитительное мгновение обращался порочной дьяволицей, была достойным испытанием на прочность ученого. Его персональной исключительной Тайной, что будоражила разум и волновала плоть, не позволяя приблизиться к истине.

+2

28

И как порою судьба шутит с нами. Сколь оказываются прихотливы и непредсказуемы ее извивы, что лишний раз может доказать нам, что три слепые старухи, что искусно плетут нить нашей жизни, все же не лишены чувства юмора. Разве мог бы английский джентльмен, плоть от плоти и кровь от крови Англии, вообразить себе, когда либо, что окажется на месте женщины? Разумеется, не в буквальном смысле, а лишь в фигуральном, но от того смысл тот не становился менее пикантным: ибо он, тот, кому самой жизнью и природой постановлено соблазнять, вовлекать невинных и трепетных дев в паутину порочных игры и сладчайшей страсти густо замешанной на наслаждении, оказался, именно что, на месте той самой девы, став сам объектом соблазнения, которого он жаждал втайне, и которого, так страшился на деле.
Но разве не сам того желал он, зрея в своих ночных грезах ту, кто была рядом с ним сейчас именно в той самой ипостаси? Разве не стал тот, самый первый сон с нею в главной роли, тот самый, где они встретились на балу, и она увлекла его игриво в уединенный альков, дабы предаться с ним любовной игре, пророческим? Ведь стоило ему лишь узреть ее, как он взалкал, возмечтал, вообразил себе и истово возжелал быть соблазненным ею, твердо зная, что сам он никогда не решится на подобное.
И вот сейчас, чертовски мило краснея, словно и в самом деле он был невинной девой попавшей в путы опытного ловеласа, смущаясь и испуганно трепеща, едва ли вздрагивая от каждого прикосновения Элоизы, от каждого ее слова, и в то же время жадно вкушая и внимая всему, что она делала и говорила, ему уж точно некого было корить в той ситуации, кроме самого себя. Ему уж точно не было за что роптать и на проказливую судьбу, что нынче разыграла с ним блестящий гамбит, начав этот вечер с угроз, а закончив интригующей и шаловливой игрой. И уж точно он не желал иного поворота событий, а скорее даже напротив, спешил к нему сломя голову, несся со скоростью парового поезда… Если конечно же представить, что тот паровой поезд был из начала века, когда технологии были хуже, а паровозы едва ли могли сравниться со скоростью той же гужевой повозки. Что же, пусть оно и так, но и даже то, что он просто не встал и не прервал это занятие, или же вообще согласился на подобное, уже говорило о многом, и говорило в пользу его неизбывной страсти в адрес прекраснейшей и обольстительнейшей синьорины Боргезе.
И теперь идти на попятную было не просто поздно, но еще и стыдно. В конце концов, Генри все же был взрослым мужчиной успевший побывать в браке, много путешествовавший и не раз подвергавшийся опасностям, так неужели он спасует теперь?
Именно в таком ключе, или же приблизительно в таком и текли мужские мысли, если собрать их воедино и подвергнуть тщательной взгонке, а после кристаллизации, ибо в противном случае в том хаотичном и бурном потоке чувств и эмоций, в котором ярая жажда нового, робкое желание удовольствий и горячая, полыхающая стыдливость смешались в единый конгломерат, способный свести с ума кого угодно…
В ответ на ее нежные увещевания, что в единый миг стали подобны признаниям в искреннем позыве к нежности и любви, а не к кровавому пиру, как обычно, он продолжал упорно молчать. Но не потому, что ему нечего было сказать и уж конечно же, не по той причине, что не желал, а попросту… У него отнялся голос. Мужские уста, такие широкие, такие алые, красиво очерченные губы, буквально созданные прихотливой природой для сладких поцелуев, ибо сочетали в себе одновременно мягкость и шелковистость с мужской твердостью, что способна жадно накрывать маленькие девичьи ротики, погружая их в негу и истому долгого лобызания, дрогнули раз, другой, распахнулись в беззвучном восклицании, но так и остались немы. Лорд Кавендиш, словно в одночасье лишился голоса и даже, кажется разума, ибо желая всем сердцем и всем телом поцелуев Элоизы, он, тем не менее, сопротивлялся ей. Хотя,  разве можно было назвать те робкие и, откровенно, вялые попытки задержать ее пальчики серьезным сопротивлением? Итальянка, шутя, сметала ту смешную преграду, словно рыцарская конница, проходящая сквозь рассеянный строй крестьян, даже не замечая его.
А потому она могла быть уверенна полностью, что Квендиш только и жаждет, что и в самом деле почувствовать ее прохладные уста на собственном плоском, таком нежном и трепетно вздрагивающим при каждом прикосновении животе.
Ну и… Последнее сопротивление было сломлено вместе с ее решительной атакой в виде поцелуя. Его уста, накрытые ее жадным ротиком, который в этот раз искал не укусов, жаждал не его плоти в прямо понимании, но алкал ласки и нежности, предвкушал вкусить его в ином смысле, более глубоком и более чувственном, не долго оставались сурово сжаты. Разве ж мог он воспротивиться ее напору, ее ласкам, в конце концов, ее маленькому язычку, что столь настойчиво стучал в его алые врата? И Генри снова сдался. Сдался, как делал уже не один раз ранее, и как сделает не один десяток, если не сотню раз впоследствии. Снова развязность, напор, страсть и желания госпожи Боргезе взяли верх над скромностью, добропорядочностью и приличием господина Кавендиша и по совместительству ее робкого, но такого верного слуги. Дабы притушить огонь стыда, дабы скрыться от происходящего хотя бы на мгновение, его темные, почти черные очи сомкнулись, зажмурились, породив сотни забавных морщинок вокруг его глаз, а сам же он, отвечая на ее требовательный и жадный поцелуй, вскинул руки к ее голове, зарылся длинными, крепкими пальцами в ее буйные волосы на затылке, словно стремясь удержать ее головку и с готовностью распахнул уста, впуская в свой горячий и влажный рот ее маленький, прохладный язычок, сплетаясь с ним своим, широким и шершавым…
А в то время ее ловкие пальчики продолжали свое проказливое дело, расстегивая множество мелких пуговичек на белоснежной сорочке Генри, но… Кроме рубашки оказалось, что есть еще одно препятствие на ее столь сладком и обоюдно желаемом пути: брюки по моде того времени носились с высокой талией и застегивались на несколько пуговиц так же, дабы подчеркнуть мужской статный силуэт. И что бы добраться до столь вожделенной части тела, синьорине предстояло еще преодолеть и этот рубеж, даже два рубежа, ибо и панталоны в талии так же были высоки, поднимаясь вплоть до самого мужского пупка своей муслиновой кромкой…

Отредактировано Henry Cavendish (09-10-2017 22:06:58)

+2

29

Но был ли то искренний порыв страсти со стороны подлунного создания погрузиться в эту сладостную негу, одаривая своими ласками, или же все было лишь виртуозной игрой, очередной шуткой капризного и избалованного существа, желающего просто играть с чувствами смертного? Пожалуй, на этот вопрос и у самой Элоизы сейчас не нашлось бы ответа, поскольку грань между бесшабашной шалостью и истинным чувственным позывом оказалась столь же тонка, как черта меж безумием и здравостью, и если второе они оба уже успешно перешагнули сегодня, стоит ли задумываться о различиях первого?
Судя по всему, синьорина Боргезе явно на то настроена не была, что же до самого ученого, то тому, впрочем, как и всегда, просто не предоставили выбора. Ведь о каких размышлениях могла идти речь, когда его теплые пальцы ощущали под собой безупречную прохладную гладкость атласа белой кожи, когда кокетливые завитки мягких смоляных локонов то и дело порождали волнующую щекотку на его подрагивающих от напряжения руках, что становились все более уверенными. Волнующий пряный, присущей лишь итальянке аромат духов дразнил его обоняние, пока пухлые губки женщины побуждали его рот раскрыться, дабы впустить в свои жаркие недра игривый язычок, что, проникнув в эти сладкие глубины, тревожно и чувственно затрепетал там, словно маленькая рыбка, попавшая в сети. Танец его становился все более ритмичным и быстрым, по мере того, как голова самого мужчины наполнялась блаженной пустотой, вытесняющей все прочие мысли, оставляя взамен лишь ощущения и вкус: уста Элоизы были сладко-горькими на пробу, как лепестки ядовитого экзотического цветка, но погружаясь в ее маленький ротик в ответном порыве, он ощущал лишь безумную сладость, металлический привкус лишь добавлял, как оказалось, пикантного привкуса этим спешным, обжигающим поцелуям.
И пока Генри блаженствовал, прикрыв глаза и отдавшись на волю ощущений, женщина мягко подталкивала его в грудь, принудив откинуться назад, на согнутые локти. Когда в следующий момент ученый отважился распахнуть затуманенные желанием глаза, на миг алое облако, прошитое золотой нитью, закрыло его от всего остального, суетного мира. Как оказалось, и сама итальянка последовала за ним, теперь взобравшись на кровать и почти упав на его вздымающуюся от бурного дыхания грудь. Но соприкосновение это было недолгим, она снова чуть приподняла свое гибкое хрупкое тело, распахнув на нем рубашку, словно занавес, что скрывал вожделенное чудо, прекрасный подарок на Рождество, а никак не мужское тело, что ничем прочим от себе подобных не отличалось. Но именно этот восторг, восторг первооткрывателя, он смог явственно прочесть в широко распахнутых глазах прелестницы, глядевшей на него с восхищением, будто бы он на миг стал греческим божеством или египетским фараоном, взирать на которого было уже священным экстазом, никак не меньше. И словно в подтверждение этому, Элоиза, мягко отстранившись от мужских губ, что так и остались распахнутыми, овевая ее жарким ароматным дыханием, уподобившись разомлевшей кошке, требующей ласки, потянулась губами к его горлу, но надолго там не задержалась. Не пропуская ни миллиметра плоти на своем пути, эти мягкие, влажные и такие нежные губки, плотно впечатавшись в кожу смертного, томительно сладко стали скользить вниз.
Сам же смущенный и сомлевший ученый, что, вероятно, так и оставался настороже, мог видеть, как темноволосая макушка девы отливает всеми гранями синего в приглушенном свете, становясь подобной темным водам Дуная в полночь, как эти мягкие волосы, столь приятные на ощупь, чуть задевают, выбиваясь из прически, его кожу на груди, но самым восхитительным и вопиюще откровенным зрелищем оказалось другое: наклонившись вперед и нависая над мужчиной, итальянка совершенно не придавала значения тому, что ее собственная грудь, опасно натягивая низкий вырез платья, едва не освобождается из плена парчовой ткани. Волнующе-упругие холмики плоти, полные и манящие, провиснув, обозначили и маленькие розовые ореолы сосков: нежная белизна сливок и соблазнительный розовый цвет ягод на чувствительной и гладкой, словно крылья бабочки, плоти. Словно восхитительный десерт, что манит, приковывает взор, принуждая течь слюну из-за в миг разыгравшегося аппетита.
Но, казалось, Элоизу ее более чем скандальное положение нисколько не волновало, она вся отдалась той чудесной игре, что сама же и затеяла, вовлекая в нее обескураженного смертного, постепенно лишь усиливая возникающее в комнате напряжение: движением ласковых алчных губ, что порхали вокруг одного из сосков Генри, игриво прихватывая его, томительной щекотной маленького юркого язычка, что неизменно к ним присоединялся. Ее будто и впрямь настолько захватило происходящее, что более она не поднимала взгляда, созерцая лишь то, что находилось на уровне ее глаз, и не стремясь видеть реакцию самого Генри, впрочем, она была более чем очевидна.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-10-2017 22:17:45)

+2

30

В самом деле, до мыслей ли было смертному, до кропотливого ли анализа ситуации, когда здесь и рядом, прямо с тобою твориться такое… Такое… Такое волшебство, одновременно настолько порочное и в то же время великолепное, что впору было не просто забыть, как говорить, но даже, как и думать!
Что он и демонстрировал всем своим видом, всем своим поведением, поначалу углубившись в томительную игру, что зовется поцелуем. В ту игру, в которой сама Элоиза стала для него умелым и чутким проводником, открывая такие горизонты, что захватывало дух! И как же это священнодействие, как же это искусство отличалось от тех сухих и в чем-то даже не слишком живых поцелуях, к которым сам Генри был привычен. Будучи полностью захваченным ее ротиком, погружая свой горячий язык в него раз за разом, словно стремясь не просто заполнить его затеяв сладостные танцы двух змей на ее территории, но еще и проникнуть, как можно глубже, словно стремясь проявить свой глубинный мужской инстинкт и утвердиться на том пространстве, что открывалась ему, утверждая над ней свою власть… Но сколь обманчивы всякий раз оказывались его порывы и стремления подле опасной и прекрасной госпожой Боргезе, что держала в своих прелестных ручках все нити власти над ним. Держала, признаться нежно и даже деликатно, но от того не менее твердо.
Сэр Кавендиш и сам не заметил, как оказался опрокинут на спину и буквально погребен под легким девичьим телом, что укрыв его ворохом юбок из плотной парчи, казалась такой объемной - настоящей махиной. Но лишь ощутив себя опирающимся на локти, он удивленно распахнул глаза, посмотрев на свою полночную гостью, свою истязательницу и мучительницу, внезапно обернувшийся шаловливой и страстной любовницей алчущей его плоти не меньше, чем крови, с выражением весьма походящим на потаенный восторг и ожидание, на надежду и голод… И ни грана, ни капли возмущения не было в том взгляде темных и влажных, почти черных как агаты омытые водою, глаз, лишь может быть капелька испуга вызванного ошеломлением.
- Но… Как же… Вы же… - Выдавил он растерянно, вздыхая тяжело и часто, так что его жаркое дыхание, срывавшееся с пунцовых губ, что были немного истерзаны горячими поцелуями его вампирши, его хозяйки, и в самом деле не только ерошило ее упругие прядки волос, выбившиеся и прически и придававшие ей некое дерзкое очарование, но и весьма ощутимо согревало ее стылую кожу, что на самом деле была прекрасным лекарством для того жара, что обуревал самого Генри. Что же до самой Элоизы, то та могла бы быть полностью удовлетворена. Нет, она должна была чувствовать себя даже вознагражденной за свои усилия, за свое терпение и ласку к этому пугливому мужчине, ибо после тех жалких деревенщин, которыми она была окружена, тех застывших в своей холодной красоте мужчин, что были родственны ей, теперь же ей достался по-настоящему отличный экземпляр, стоящий затраченных усилий. Возлежа на его широкой и крепкой груди, она слышала, как мощно и гулко бьется сильное молодое сердце, качая бурлившую от разбуженной страсти, горячую кровь. Она слышала и все усиливающийся аромат его кожи, что проникал через легкую ткань рубашки и через ту щель, что образовали собою расстегнутые полы. То был запах чистого тела, прекрасно чистого и хорошо ухоженного: сильный и крепкий аромат коры дуба, коньяка и табачных листьев в купе с легкой горчинкой мускуса и сладостью розового масла исходил от него, смешиваясь с совсем тонким, чистым, едва солоноватом запахом свежего пота, что выступал на коже, которая словно пылала в адском пламени, особенно по сравнению с прохладой самой Элоизы. О, казалось, что лишь жаром свой ответной страсти он способен растопить тот лед, что, можно было подумать, навеки поселился в ее душе и сердце…
И вместе с тем, вместе со всеми этими реакциями великолепно развитого тела, в чем итальянка вот-вот убедиться, этот смелый и отважный мужчина демонстрировал и очаровательный детский испуг. Ибо пусть глаза его горели адским пламенем, а тело выказывало жажду ласок, любых ласок, лицо его оставалось испуганным: его глаза были широко распахнуты в тот момент, когда та посмотрела на него, брови, изогнувшись крутыми дугами, устремились вверх, словно стремясь вспорхнуть с его узкого, вытянутого лица, а рот же едва ли не сложился в букву «о», впрочем, может быть то было и «а», и тогда это имело совсем иное значение…
Над которым Боргезе думать вовсе и не собиралась, ибо ее ждали открытия куда интереснее…
Ибо лорд Кавендиш лишь с виду казался субтильным и скромным малым, ни чем не выделявшимся особым в своем строго скроенном костюме. На деле же, стоило полам его белоснежной, накрахмаленной сорочки разойтись, взору ее, жадному и алчущему мужской плоти открылось зрелище, по-настоящему заслуживающее внимание. Широкая грудная клетка весьма плавно и изящно переходила в узкую талию, крепкая и жилистая шея, мощные плечи, но более всего завораживало зрелище грудных пластин, весьма рельефных и ощутимо твердых даже визуально, ниже же подпираемых плоским животом, что как шахматная доска был расчерчен квадратиками пресса. Грудные мышцы Генри то и дело конвульсивно вздрагивали, напрягаясь и расслабляясь в такт его дыханию, то вспухая и ощутимо выпирая, очерчиваясь веревками синеватых вен, что проступали под аристократически бледной кожей, уже давно не видевшей бронзового загара, то опадая, а ниже же, в такт сокращениям груди трепетал его живот, то втягиваясь вглубь, от чего его пупок, находившийся на самой границе брюк начинал выпирать вперед, то напротив, вспучиваясь, словно стремясь навстречу жадным устам Элоизы. И все это великолепие, что принадлежало одной только ей, было покрыто легким покровом темных волосков, что придавало лишь определенного шарма, напоминая лишний раз, что перед ней зрелый мужчина, а никак не юнец…
- Что же вы делаете… - Сорвались с его губ слова протеста, в то время как руки его, весьма слабо впрочем, пытались оттолкнуть прелестную головку любовницы от мужской шеи, но то длилось недолго, ибо совсем скоро слова сменились звуками наслаждения:
- Оооо… Ооох… - Постанывал Генри, запрокинув голову, податливо подставляя свою жилистую шею, на которой так явно и трепетно бился его пульс и, закатывая глаза, ибо те ощущения были для него в новинку. Право, до того не знавший умелой ласки женщины, ибо никогда не посещал распутниц в Лондоне и не содержал ни одну любовницу, он нынче открывал для себя потрясающие, новые горизонты любви до того неизведанные им, ибо разве могли сравниться те нежные и теплые, но фактически весьма безыскусные и даже скучные, монотонные акты соития с его супругой с умелыми ухватками его опытной и раскрепощенной любовницы, притаившейся в теле юной и трепетной девы?
Все его сильное тело словно обратилось в податливую глину, подчиняясь малейшему мановению его опытной искусительницы. Оно извивалось, то прогибаясь с силой, словно в испуге стремясь отпрянуть от ее губ, то выгибаясь вперед, навстречу ее лобызаниями. Его кожа, кое где уже влажная от выступивших капелек пота, краснела деликатно в местах, где уже ее уста побывали и шла мурашками, а сам мужчина словно стыдился смотреть на то, что же его любовница вытворяла, ибо с закрытыми глазами было не так стыдно…
Но в какой-то момент, когда ее губки сомкнулись на его коричневом крупном соске, окруженном жесткими завитками волос, что тут же затвердел и из кусочка мягкой плоти оборачиваясь упругим кружком с дерзким столбиком посередке, Генри вновь вскинул голову и открыл глаза от изумления, но слова, что готовы были сорваться с его уст так и замерли на них, ибо язык его присох к глотке от увиденного… От ее груди, что она столь дерзко и столь беспечно являла ему.
И это уже было куда выше его скромных сил, что он бросал на то, что бы сдерживать порывы плоти… Горячий узел начал скручивать в его животе. Узел полный влаги и тяжести, что охватывала его бедра, ягодицы, даже кончики пальцев на ногах, что холодели. И этот узел, подкрепленный его ощущениями, и тем зрелищем прелестных полных грудок вскоре явил себя бесстыдно. Ибо плоть не знает иного состояния, кроме как порочного сладострастия в такие моменты: ей чужд стыд, ей чужда скромность и ей чужда сдержанность.
Мощный бугор начал вспухать в его паху неудержимо, ибо корень его жизни, его ствол любви, испытывая нешуточный прилив крови начал стремительно распрямляться и увеличиваться, становиться толще, требовательно и весьма вальяжно натягивая черный атлас узких мужских брюк настолько сильно и заметно, настолько дерзко являя свои размеры, к слову не самые скромные, что не было и шанса сокрыть этот конфуз.
- Прекратите! – Почти истерично взвизгнул Генри, испуганно и в то же время алчуще глядя на свою возлюбленную, кривя рот, раздувая узкие ноздри, морща высокий лоб и все же оставаясь по-прежнему аристократически привлекательным. – Прекратите! Что же вы делаете! – Столь неожиданное возбуждение даже придало ему смелости для протеста, но разве что кто будет его слушать сейчас? – Вы же… Вы же снова обманываете меня! –Теперь в его словах звучали уже молящие нотки. Вот только о чем он молил: о остановке ли или же о головокружительном продолжении? – Ведь речь шла лишь о моем животе… Оооо…. – И снова, всем своим видом выражая капитуляцию, ибо прекратить эти ласки, прекратить по-настоящему было свыше его сил, он вновь запрокинул голову, демонстрируя острый подбородок и жилистую шею, выгибая грудь навстречу жадным губам Элоизы.

Отредактировано Henry Cavendish (11-10-2017 21:55:32)

+2