Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Stockholm Syndrome

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

И сейчас, в этот ошеломляющий момент все существо Элоизы, доселе целостное, словно прекрасная хрупкая ваза, ударившаяся об пол с силой, не раздвоилось – нет, ибо этого оказалось ничтоже мало, разделилось на три, отдельные, живущие сами по себе и противоречащие друг другу части. Одна, совершенно отделившись, абстрагировавшись от сего священнодействия, наблюдала безукоризненную, живую, движущуюся эстетику:  как на деле светлая плоть мужчины в этом скупом освещении становилась практически бронзовой, утопающая в тенях, словно песчаный берег, покрытый морскими валунами. Зрела с неистовством жаждущего услады взора, как это восхитительное тело по-змеиному изгибалось, стоило бронзе соприкоснуться с белоснежным атласом женской плоти, задрапированной алой парчой, что мягкими волнами сниспадала теперь поверх лежащего. Картина непрестанно двигалась в таинственном ритме. Другая часть, бесспорно, доминирующая в самой природе Элоизы, шипела из всех занавешенных, укрытых непроглядной тьмой углов в ответ на могучий рокот океанов, которым стало в этот момент сердцебиение смертного, скалила хищно зубы, улавливая сладостный аромат живой плоти, тягучий и дурманящий, царапала пол когтями, лишь почуяв солоновато-пряный вкус, ощутив его на своих холодных губах. И, наконец, здесь же притаилась и третья, самая робкая, невесомая часть, легкая, словно дуновение первого весеннего ветерка. Она воспевала красоту и благородство, чувственность прикосновений, восторгаясь той незримой связью, что незаметно возникала и упрочнялась с каждым разом меж мужчиной и женщиной. Тем, кто неистово жаждет любви, но подавлен под гнетом страхов, и той, что привыкла нести лишь боль, смерть и забвение, но блуждая во тьме, словно слепая, способна откликнутся на живую, неиспорченную искренность чувств. Она – есть то, что сокрыто глубоко во тьме, порабощено и подавленно, но не способно быть умерщвленным до конца. Вечная борьба зверя и человека в персональном, личном Аду.
Миг – и Элоиза снова целостна, вновь ощущает все, как прежде, прижимаясь прохладной щекой к груди ученого, обводя медленно изящным пальчиком подрагивающие от напряжения, словно у пойманного в капкан зверя, валики пресса, зарываясь затем всеми пятью пальцами в мягкие волоски, берущие начало почти над высоким поясом брюк. Она пока не желает говорить, лишь слушает бессвязные, такие банальные, в духе чопорного ханжи речи. На теплой, порозовевшей коже уже блестят влажные следы ее губ, оставленные только что, а Генри все продолжает упорствовать. Внезапно она чуть поднимает голову, хитро сощурив глаза, и вглядывается в его лицо.
Кто же она? Мучительница или благодетельница? Да, ей достанет опыта вполне и самой отыскать ответ на этот вопрос, но, повинуясь какому-то неожиданному капризу, попросту не желает того делать. Нет, сегодня Боргезе узнает все это из первых уст, заставит его говорить, а не сыпать бесполезными фразами, что должны были бы выказать его лживое смущение. Лживое, ибо ей прекрасно заметно, чего, на самом деле, алчет это восхитительное сильное тело.
Словно приняв какое-то решение, Элоиза вновь склоняет курчавую головку, проводит еще разочек по чувствительной коже над самым пупком, пока пальчики ее ловко справляются с глупой пуговицей штанов, имеющих просто неприлично высокий пояс. Вопиющее ханжество, как оно есть.
Чувствительная прохлада дыхания вампира холодит горячую влажную от пота кожу, легко шевелит волоски, притаившиеся внизу плоского живота, пока пухлые губки продолжают свое медленное скольжение, исследуя, пробуя на вкус, давая живое подтверждение тому, что никакого обмана не случилось и поцелуи пришлись ровно к месту. Она не спешит, нет. Презрев любые возражения, презрев дрожь, она чуть прихватывает зубами нежную кожу, в мгновение, проводя по розовому следу укуса шероховатым маленьким язычком. Но Генри не устает противиться, и это начинает ее раздражать. Медленно подняв голову, итальянка молниеносно подается вперед, оказываясь теперь на уровне лица донельзя смущенного и распаленного мужчины. Ее лицо застыло, почти ничего не выражает, когда она, склонившись к ушку, таинственным шепотом начинает вещать англичанину, но в шепоте этом улавливаются неистовые нотки, она словно пронзает его словами:
- Я даю тебе ровно столько, сколько ты в силах вынести, ни грамма – больше. Словно опытный аптекарь, я дозирую горькую микстуру, каплю за каплей отмеривая для тебя наилучшее лекарство. Неужто ты не веришь мне?
Теперь обращенное к Генри лицо выражает практически детскую обиду. На удивление, это выражение очень идет невинно-порочному образу его полуночной гостьи: высокий лоб чуть прорезали морщинки, широко распахнутые глаза, не мигая смотрят в самую душу, тогда как губки, алые и полные, сжались в соблазнительный бутон. Но не стоит англичанину доверять сейчас только мимике коварной итальянки, тогда как ее ловкая, хрупкая ручка уже скользнула вниз, совершенно бесстыдно погрузившись в распахнутые брюки и оставшись лежать поверх ткани нижнего облачения. Надолго ли осталась лежать недвижима?
Словно маска внезапно сменяется другой, теперь взор Элоизы выражает вожделение и восторг, когда она медленно тянется к губам мужчины, замерев на полпути:
- Скажи, кто я для тебя сейчас? Кто…Я…Для…Тебя?
Пальчики женщины совершенно бесстыдно трепещут там, где наметился внушительный бугор, совершенно не скромно натягивающий штаны и нижнее белье ученого. Неожиданно она отнимает руку и легко вспорхнув, оказывается сидящей на мужчине. Плоть его ощутимо упирается в женское бедро. Под платьем, ворохом юбок. К голой женской плоти.

Отредактировано Eloisa Borghese (16-10-2017 19:55:17)

+1

32

Генри извивался подобное змее, ибо каждое касание Элоизы порождало в нем не только щекотку, не только восторг и наслаждение, не только жгучий стыд, но и яростное, неутолимое желание продолжения. Да, да, да… Еще ниже, еще сочнее, еще дольше, только не останавливайся, молю! Не останавливайся!
О том молило его тело, столь твердое и столь податливое одной только ей. О том молили его глаза, что воззрились на нее снизу вверх: влажные, просящие, робкие и восторженные глаза донельзя смущенного юноши, почти мальчика, которому его опытная и зрелая любовница, по прихоти своей возжелавшая взять его, дарит первые восторги плоти, в свою очередь, наслаждаясь чистотой и невинностью своей жертвы. О том молили и его руки и пальцы, то простиравшиеся к ней, словно она одна могла даровать ему спасение, тому, кто висит на самом волоске, на самом краю пропасти, то зарывавшиеся в ее густые волосы, принуждая те выбиваться из и без того растрепанной прически, обрамляя ее лицо, возвращая ему прекрасное очарование земной и смертной, такой близкой и понятной женщины…
И даже длинные ноги, что ерзали вверх и вниз и его живот, что сокращался перед нею в замысловатом мышечном танце, все говорило о том, как он желает продолжения…
Но не его уста. О нет. Эти лживые губы одно за другим выталкивали требования остановиться. Алые, влажные, извивающиеся, словно жирные черви, что в следующие мгновения оборачивались прекрасными, трепещущими крыльями бабочки, они распахивались беззвучно, или же со стоном или же словами:
- О нет… нет.. Остановитесь же! – Но, черт возьми, он и в самом деле так и не предпринял ни одной настоящей попытки освободиться. Пока что.
А как был прекрасен его вкус. Настоящее пиршество, особенно для чувствительно вампира, и дело было не только и не сколько, в бурлящих токах крови в его теле, что стремительно текли по его сосудам ко вполне очевидной цели. Дело было в том горько-сладком сочетании аромата его рта, буквально пропитанного вкусом шоколада, который Генри поглощал безмерно в последнее время. Вкус, который казалось, пропитал в нем все: и губы, и кожу и даже в его соленом поту Элоиза могла найти те пряные нотки, услаждая свои рецепторы. Он весь был как одно большое кондитерское изделие, принадлежавшее ей одной. Робкое, пугливое кондитерское изделие, чья скромность и ханжество скрывали недюжинный, редкостный по силе темперамент, в чем она уже давно могла убедиться.
Его плоть, его светлая кожа, что на фоне ее белоснежной казалась все же смуглой, она буквально таяла, истекая пряной соленой влагой, отзываясь на каждое прикосновение, на каждый укус, на каждое движение ее язычка не ней волнами мурашек, в то время, как тело отзывалось сокращениями мышц, что то вспухали, то опадали группами, в то время, как уста его отзывались стоном.
И как стыдно, как сладко было отдаваться ему ей. Мужчина ощущал себя благородной девицей попавшей под чары ухаря-офицера и угодившей к нему на ложе. В самом деле, полураздетый, с неприлично распахнутой грудью, с еще более неприлично расстегнутыми брюками на фоне роскошно одетой красавицы… Кем еще он мог себя ощущать? И право, воображая их любовный экстаз он мог думать о чем угодно: о поцелуях, о прикосновениях рукой к руке, об объятиях и поглаживаниях, быть может, даже о соитии, разумеется, исключительно целомудренном и в нижней одежде, но не о таком. Его фантазия, его разум буксовали, стараясь принять реальность. Но сколь удивительна она была!
Но, кажется, он доигрался. Долгался в своем притворном возмущении, от которого ему и самому уже впору было стыдиться. Его возлюбленная, его любовница, его палач и его муза во внезапном, стремительном движении вновь оказывается над ним, нависая и глядя на него пронзительно. Но в ее облике нет угрозы, ее взор не сулит ему пыток и мучений, скорее... Скорее она просто раздражена, как мог бы быть раздражен взрослый родитель непрестанным нытьем своего ребенка. Ее слова, жесткие и в то же время горячие, обжигающие, вонзаются в его разум спицами, принуждая отвлечься от происходящего… Но как он может думать, как может отвлечься когда…
Ооо… Вот теперь Генри и в самом деле не выдержал. Ощутив ее прикосновение там, где не должно, там, где и вообразить стыдно, мужчина попытался подскочить, попытался оттолкнуть от себя такую легкую, такую хрупкую на вид девушку… Но разве может смертный совладать с вампиром? Он был небрежно, но в то же время ласково и нежно откинуть обратно на подушки, возлежа перед нею, почти нагой, почти испуганный, дрожащий от вожделения и чувства позора, что сжигало его почище той страсти, что он питал сейчас к ней.
И невинность ее детского личика, видимая непорочность были лишь маской, ширмой, прикрывавшей те непотребства, что она творила с его плотью, вызывая в нем лишь конвульсивные сокращения бедер и подергивания таза…
«Кто я для тебя… Кто я для тебя…» Слова, словно выписаны огненными буквами в воздухе, они звучат в ушах Генри набатом, вместе с ревущим током крови, вместе с рокочущим барабаном неистового сердца. Столько эмоций, столько переживаний сейчас слилось в нем, ища выхода, ища направления, стремясь высвободиться, вырваться из под спуда английской морали и расцвести, раскрыться, завершить наконец трансформацию, обернув скромного ученого в того, кого желала в нем видеть Элоиза. Принца наслаждения… Как когда-то довелось ей мысленно обозначить его в их обоюдном видении, таком греховном и таком сладком…
Он думает, он пытается ответить, но она верно издевается над ними, или же напротив, желает вырвать из его уст правду. Ту правду, что идет от самого нутра, от сердца, от чресл, а не от разума. Ибо в то время, когда ее рука чувствует под собою его горячий стержень, когда само пламя его жизни, набухшее, ощутимо тяжелое и пульсирующее в такт ударам сердца, чувствуемое через тонкий муслин панталон хорошо настолько, что Лози своей нежной ладошкой даже различает то, как напряглись на нем венки и то, как его корень, такой твердый, постепенно начинает влажнеть, как может он шевелить мозгами, когда они все только в мыслях о том, что происходит там, внизу?
- Ты та… - Хрипит он, едва шевеля своим алым ртом. – Та… - Он едва не задыхается в тот момент, когда его возлюбленная оказывается сверху, словно ловкая наездница оседлавшая лошадь, а сама его набухшая плоть ощущает… Ощущает нежное женское бедро и лишь проклятый муслин мешает ему понять, что на самом деле то бедро голо, как у Евы. Увы, этот пикантный нюанс пока что ускользает от Генри, ибо понятие о том, что женщине обязана носить панталоны слишком сильно в нем и об ином он не может и помыслить, и сие приятное открытие ждет его позже….
- Ты моя госпожа. – Выдохнул он, наконец, и с этими словами, словно некая часть скреп, что сковывали его руки, его душу и сердце сорвались, с треском выскочили из стен его личной, возведенной им сами же темницы. – Лишь ты владеешь моим сердцем сейчас и навеки, а я всего лишь твой покорный раб. Раб, распростёршийся у мысков твоих туфелек и мечтающий целовать их…
Но, конечно же, ему не хватило смелости выполнить свое желание тотчас же, но зато его пальцы, длинные и крепкие пальцы англичанина, уже не дрожащие, уже уверенные и знающие, чего они желают, потянулись к очаровательному личику Элоизы, прежде всего убирая выбившиеся прядки с ее щечек. После же он весьма деликатно и нежно провел ими по ее белоснежным плечам, лаская их так, как мог бы делать только лишь боязливый девственник, но впрочем, он и отчасти и был таковым по сравнению с нею, ибо вряд ли весь его опыт мог бы быть сколь ни будь применим, ведь в ласках он вовсе не знал толка…
Но он старался. Он трепетно водил ладонями по ее плечам, по шее, касался ее щечек и губ, оглаживал лоб, словно слепец стремящийся увидеть через касания черты милого его сердцу лица.
И вместе с тем его взгляд, самый преданный и обожающий взгляд, так не вязавшийся с неимоверной твердостью его плоти подле ее бедер, устремленный на нее снизу вверх…
- Быть может… - Звук его голоса прозвучал слишком сипло и почти неслышно, так что ему пришлось откашляться и повториться. – Быть может, и мне будет позволено теперь целовать тебя?

+2

33

Тьма создана для того, чтобы ты в полной мере смог ощутить восхитительную мощь Света, и именно сейчас, в эти самые минуты Элоиза в полной мере смогла понять, прочувствовать эту истину. Та неискушенность, непритворная, истинная добродетель, тот внутренний Свет, что источал англичанин, притягивали к себе почище магнита, обещая невиданные восторги. Но не замарать, втоптать в грязь их она желала. Нет. Ей просто требовалось соприкоснуться с тем, что, увы, более в мире встречалось не часто, тем более, среди представителей сильного пола, с тем, что навеки было ею утрачено, чтобы вспомнить…На несколько кратких мгновений попытаться, лишь попытаться увидеть мир, узреть себя глазами Генри. Еще одно новое ощущение, свежее и сочное, как аппетитный фрукт, за которым все свое существование в кромешной тьме Боргезе пыталась угнаться.
Поддаваясь очарованию момента, она, пока что безмолвно, наблюдала, чуть опустив ресницы за тем, как сам мужчина делает первые, робкие шаги по неизведанному пути сладострастия. Он, словно слепой котенок, пробует, каплю за каплей на вкус ее темную страсть, порочную, и что с того? Ведь иногда и порок способен дарить не меньше наслаждения, чем осознание и утешение себя тем, что ты ведешь жизнь праведную и порядочную.  А порою и многим, многим больше.
Слова, сродни любовным признаниям, сорвавшись с подрагивающих губ Генри, повисли и вспыхнули в пространстве, ознаменовав собою его очередное поражение. Но нет, этого капризной Боргезе было недостаточно, пусть их искренность и не подвергалась сомнению, ведь не раболепия, не крепких уз и преклонения она ждала. Ей нужна была добрая, совершенно свободная воля смертного, желание проявлять ее, не гнушаясь ни своих помыслов, ни речей, ни поступков. Все должно вершиться с нескрываемой радостью и удовольствием, лишь именно так они смогли бы достигнуть определенного взаимопонимания. А значит, настал черед очередного урока, что подвергнет добродетель Генри серьезному испытанию.
И ответом речам мужчины послужила неожиданно дерзкая улыбка, диковинным цветком расцветая на полных устах и мгновенно преображая весь облик итальянки. Элоиза неспешно скользит взглядом по обнаженному торсу ученого, словно пытаясь прочесть на нем невидимые строки, вобрать их таинственно томным взором, пока в полутьме бронзовые, аристократически длинные пальцы осторожно, даже робко, изучают ее лицо. Она знает, что ощущает сейчас под своими руками Генри: совершенную прохладную гладкость ее изнеженной кожи, под которой чуть проступают линии хрупких, тонких ключиц, когда пальцы боязливо, словно боясь обжечься, скользят чуть ниже, все же не выходя за рамки допустимого. Но когда, в очередной раз Кавендиш пробует нежно одарить прикосновением ее атласные щечки, неожиданно мягко уклоняется в сторону, медленно качнув курчавой темноволосой головкой. Теперь пальчики самой Боргезе молниеносно перехватывают одно из запястий англичанина, но вовсе не для того, чтобы, изменив своим намерениям, оттолкнуть, поскольку женщина и не думает слезать с его колен. Нет, коварная итальянка притягивает его к себе так быстро, что Генри едва ли смог бы того ожидать. Изящное лицо ее оказывается так близко, что они едва не соприкасаются губами, пока сама Элоиза произносит с заметным нетерпением, сродни приглушенной ярости:
- Отчего вы именуете себя рабом, непрестанно восхваляя меня? Разве достойны они, эти речи, потомка могущественного германского племени, разрушившего Римскую Империю? Не вы ли когда-то сами просветили меня на сей счет?
Слова, подобные резкой пощечине, все же смягчаются той истовой лаской, что дарит объятие вампира, ведь одна из рук женщины, обвив шею Генри, продолжает прижимать того к себе, вновь принуждая ощутить каждой клеточкой своего обнаженного тела соблазнительную женскую плоть: они слились так крепко, что стало не разобрать, где заканчивался Генри и начиналась она сама. Сейчас, как никогда ранее, англичанин буквально утопает в присущем лишь итальянке аромате, ощущая своим голым торсом волнующие выпуклости оказавшейся налитой и упругой на ощупь груди. Та же часть его собственного тела, что все время пыталась взять верх над разумом, предательская и пристально требующая внимания, о, ужас, оказалась крепко прижата к трепетному женскому лобку, сейчас скрытая, словно занавесом, покровом ее роскошной пышной юбки.

+1

34

О да, Генри прекрасно помнил те свои сумасшедшие, сумасбродные слова, сорвавшиеся с его языка в момент всплеска эмоций, непозволительного для джентльмена и так же он прекрасно помнил и то, как набросился на нее, подобно дикарю в яростном стремлении покорить необузданное, неземное создание, запечатать женские уста лихорадочными, не слишком умелыми поцелуями и заклеймить итальянку, показать ей, что мужчина тут он и он верховодит… Как же наивен и глуп Кавендиш был тогда. Впрочем с тех самых пор он мог ручаться, что ума у него так и не прибавилось, ибо он же здесь сейчас, ибо он же тает в ее объятиях, растекаясь меж ее пальцами и бедрами, словно перегретый мед… Но более всего его подивили ее слова, в которых заключался призыв… Призыв отринуть свои страхи, сомнения, причуды и стыд, забыться в ее объятиях, закрыть глаза на прошлое и открыть душу настоящему, отважно смотря в будущее. В головокружительное будущее, обещавшее нечто незабываемое для него. О, ласкать Элоизу Боргезе, ласкать девушку с портрета, ощущать под своими пальцами ее настоящую плоть, а не изнывать от своих фантазий, впустую истекая потом и той густой влагой, в изобилии имевшейся сейчас меж ее бедер, благодаря его разгоряченной, чрезмерно возбужденной плоти, что, о стыд, уже была прижата столь тесно, что бегство становилось невозможным. И не желаемым.
Страсть, похоть, винные пары, стресс, все это ударило в его голову с новой силой в тот момент, когда его горячая и влажная от пота грудь, оказалась прижата к ее телу, ощущая восхитительное давление упругих холмиков и жесткое, незабываемое трение корсета и твердой вышивки, что покрывала лиф ее вычурного платья. Дыхание, что он уже не в состоянии был контролировать, с сиплыми выдохами врывалось в ее уста, согревая их жаром мужского тела. А как пьянил ее аромат! Он пробирался коварными щупальцами через его ноздри, рождая в голове потрясающую, звонкую легкость.
И, конечно же, сам Генри, не владея собою почти, думая уже лишь отчасти, а большей частью подчиняясь зову своей плоти, оказавшейся куда крепче и сильнее рассудка, сделал попытку вырваться… Вялую и ненужную попытку, совершенную скорее из привычки, нежели из действительного желания. Попытку, приведшую его лишь в еще больший экстаз и придавшую его действиям смысл совсем иного рода.
Он пытался, отчаянно пытался отстраниться хотя бы бедрами, ибо близость девичьего лобка сводила с ума мужчину. Он неловко шевельнул ими, поерзал, мысленно благодаря Господа хотя бы за то, что широкий подол роскошного платья скрывает от его взоров то влажное непотребство, что творилось на его чреслах. Но, вместо не желаемого, но необходимом освобождения, вместо отвоевывания хотя бы малой дистанции меж ними, он мало того, что несколько раз весьма ощутимо потерся данной частью тела, весьма твердой и упругой, налившейся настолько, что тяга, испытываемая им уже туманила разум настолько, что думать о чем-либо становилось просто невмоготу и прочь уходили сомнения, теряясь где-то в той блаженной дымке желания, так еще и в силу настырности Элоизы, ее похотливому упрямству и упорному нежеланию давать Генри хотя бы какие-то поблажки, он оказался отчасти погребен под нею…
О, потрясающий миг острого, словно скальпель хирурга, понимания… Понимания того, что его ствол, корень его жизни, древо блаженства и в то же время проклятая часть, не желающая покоя, не знающая стыда, тесно и плотно соприкасается с женским сокровищем, что дороже всех сокровищ таинственной пещеры Али-Бабы. Лишь самый краешек, самое основание его оказалось плотно прижато ею, словно бы в некое наказание за непокорность и последнюю попытку сопротивления, но и этого с лихвой хватило для капитуляции господина Кавендиша, этого благородного чопорного английского лорда, на лице которого доселе можно было видеть лишь хладнокровную надменность. Как не раз уже бывало ранее, и как в будущем повториться не раз, он сдавался своей прекрасной завоевательнице, будучи просто не в силах сопротивляться мастерству ее чувственной осады, что могла сломить даже столь прочную твердыню морали и приличия.
- Достойны, о да, чертовски достойны, и я не стыжусь их. – Выпалил мужчина в самые уста Элоизы, касаясь их своими губами, делясь с нею щедро своим дыханием и нежно, ласково, прихватывая то верхнюю ее губку, дабы обволакивая ее влагой и теплом своего рта, пососать, а после и нижнюю, точно так, как она учила его. Но и руки, что до того не знали, где найти себе место, пришли в движение, обхватывая узкой ладонью тонкую шею, второй же обвивая стан, стянутый корсетом, словно бы Генри стремился прижаться еще плотнее к этому восхитительному упругому прохладному телу, что словно нарочно, вместо ожидаемой вампирской прохлады, что могла приятно освежить мужчину, лишь ввергала его в еще больший жар, с силой урагана раздувая пламень его страсти.
- Ибо вы та, кому стоит служить, кому стоит поклоняться, перед кем стоит пасть ниц, и перед чьими ножками стоит расстелить свои мечты, чаяния, желания, положить к ним сердце в надежде и уверенности, что ваши прелестные туфли будут ступать легко. Вы, как альфа и омега, ответ на все вопросы и самая большая загадка… - В безумии своем, полностью упоенным своим экстазом, он страстно шептал свои речи, восхваляя ее, превознося, покоряясь и, возможно, покоряя. – Так что примите мою службу с благосклонностью, как принимали службу рыцарей благородные леди, или же, как донны принимали служение своих идальго, и не ропщите впредь на то…
Он продолжал и продолжал говорить, голосом то тихим, то внезапно взлетающим, срывающимся от лихорадочного возбуждения, клокочущим и влажным от собравшейся в горле его слюны вожделения, но слова его, полубезумные бормотания нисколько не мешали ему, а быть может и помогали, отвлекая от того действия, творимого его смелыми, куда смелее его самого, губами, кои уже оставили ее нежные уста в покое и, облобызав маленький подбородок, спускались по изящной шее, щекоча ее, водя по ней шершавым языком и будоража нежную кожу легкой щетиной, пробившейся к вечеру на щеках Генри. Его жадный и чувственный рот, словно жил отдельной жизнью, когда в упоении своем, принялся ласково захватывать прохладную и сладкую плоть женского плечика, грозясь спуститься ниже, оставляя за собою влажный след своего чувственного путешествия.

Отредактировано Henry Cavendish (25-10-2017 22:35:57)

+2

35

Он был весь словно тихий шепот летнего дождя, несущего за собой долгожданную прохладу. Глоток свежего воздуха в душной комнате. Нежданно появившийся в ее «не смерти» гость, обладающий своей особенной магией. Пожалуй, ни к кому более в своем бессмертии Элоиза не испытывала такого необычайного притяжения, слишком похожего на…страсть. Ту, давно забытую, вполне себе человеческую, продиктованную отнюдь не жаждой вечно голодного хищника. Или же это ей всего лишь так показалось? В любом случае, Генри хотелось украсть, извлечь из всего прочего суетного мира, навеки спрятать его лишь для себя. Заставить застыть, будто стрекозу в янтаре, подле, до самого скончания времен. Но меж тем Элоиза осознавала вполне ясно, что доведи она дело до конца, тот будет навеки для нее утерян, ибо станет подобным ей: хладным, жестоким и циничным, терзаемым в плену неутолимого голода. Обращение разрушит все установившееся меж ними очарование, всю эту восхитительную магию, поскольку лорд Кавендиш больше не будет таким, как сейчас: порывистым, трепещущим в своем совершенно очаровательном смущении, теплым. Не будет живым. И пока Элоиза совершенно того не желала, искусно продлевая его существование и свое собственное удовольствие.
Даже сейчас, охваченный своим стыдом, что проистекал скорее из ханжеской морали общества, в котором был рожден, нежели собственного на то нежелания, англичанин, неловко пытаясь освободится, вызвал лишь легкую улыбку снисхождения на губах Боргезе, вместо ожидаемого вполне разочарования. Она милосердно одаривала его своим терпением, снося его выходки раз за разом, но с твердой неумолимостью, щедро сдобренной лаской, поворачивала ситуацию так, как было бы всего предпочтительней им обоим, с той лишь разницей, что чувств своих не скрывала. Но и того не потребовалось вовсе, поскольку излишне нервозные движения привели к совершенно противоположному результату: вместо свободы Генри неожиданно обрел осознание, вполне самолично, не нуждаясь в дальнейших наставлениях. И то осознание оказалось наивысшей наградой трудам итальянки, сейчас красноречиво написанное в лице Кавендиша, все еще обращенном к своей полуночной визави.
И стоило этому новому чувству найти место в душе англичанина, как уста его отверзлись, будто глыбы хладного льда вдруг дали трещину на водной глади, проливаясь словами, что давно уже рвались с его языка. Генри выпалил их, сдаваясь и прекращая сопротивление, вмиг обернувшись мужчиной порывистым и страстным, тем, кто когда-то явился в их обоюдных видениях. Сами его руки, такие теплые и нежные, будто обрели твердость и силу, совершенно иначе теперь касаясь хрупкого тела итальянки, пока дурманящие вкусом шоколада губы колдовали над ее ртом.  О, когда Генри того хотел, он становился чертовски обворожительным! Его природный магнетизм, его откровенность с лихвой возмещали отсутствие любовного опыта, ибо главное в делах подобного толка – тот пламень, щедро источаемый тобой, что способен заставить пылать другого, и совершенно не важно, сколь велико твое мастерство.
- Вот эти речи пришлись мне по душе, синьор Кавендиш.
Мягко скользя пухлыми губками в ответ, накрывая раз за разом твердые мужские уста, проворковала негромко Элоиза, чуть смежив веки и явно демонстрируя живейшее одобрение. Тот восхитительный жар, что источало сильное мужское тело, окружал ее, принуждая, верно, тонуть в нем, а ритмичный, все учащающийся ритм его сердца вновь пробуждал голод. Казалось, этот смертный единственный, кем она никогда не сможет насытиться полностью, ведь нарочно же явилась, лишь плотно поужинав, полагая, что не станет сегодня вкушать его, но…Искушение становилось все сильнее, что выражалось в том, как итальянка нетерпеливо сжимала, комкая белоснежную ткань рубашки, широкие мужские плечи, едва не расцарапывая их острыми  ноготками. Пока охваченный нешуточным приливом вожделения, подстегиваемый внезапно пробужденной ото сна смелостью Генри принялся осыпать поцелуями ее плоть, весьма мастерски находя особо чувствительные местечки, стремясь щедро излить на нее свою нежность, сама Элоиза мелко-мелко дрожала, ощущая, как желание становится совершенно нестерпимым. Страсть – лучшее топливо, тот самый кнут, что завсегда подстегивал ее извечный голод, сегодня сыграла жестокую шутку, подталкивая женщину к тому, чем обычно заканчивались их полуночные свидания. Пиршество вкуса вместо пира плоти. Боль, чередующаяся с наслаждением. Единственно любимый вкус во рту, что дарит облегчение и восхитительную легкость холодному телу, лишь изображающему любовь.
- Я предпочту преклонению уверенность в том, что не стану отвергнутой вами, а верной службе – понимание. То, чем вы столь редко способны одарить создание, безмерно в вас нуждающееся. Ведь ты же…понимаешь, Генри?
Голос, что доселе звучал приглушенно, обрел ту присущую женщинам на пике страсти легкую хрипотцу, что англичанину уже доводилось слышать. А будь тот повнимательнее, смог бы различить в устремленном на него жадном взоре, то чувство, что более не спутаешь ни с чем, уже виденное и знакомое - голод.

+1

36

Он уже сдался. Он уже выбросил перед ней белый флаг и готов был платить любую контрибуцию, что назначит его ласковый, но такой жестокий победитель. И просьба ее, такая вкрадчивая, произнесенная сладчайшим голоском не могла уже быть сюрпризом для того, кто уже вкусил вампирской любви, кто уже упивался ею допьяна так же, как и Элоиза его кровью. Кто уже омрачил свою добродетель вязкой патокой порока, и ощутил его тлетворное влияние, что быть может и не погасило светоч того добра, что горел в нем ярко, но уже добавил свои полутона в его отблески…
И уж тем более он не стал бы сейчас отрицать того, что ему слишком хорошо, что бы прерываться. Не сумел бы Генри, при всем своем ханжеском лицемерии найти в себе силы на новую ложь самому себе и ответить отрицательно на вопрос итальянки. Он понял. И он знал, что даст ей все, о чем она попросит. Он поделится с нею каждой каплей крови из своих жил, будь на то ее воля, лишь бы магия этой ночи не прекращалась. Он был готов щедро плескать кармином своей жизни в пламя их костра, заставляя его гореть еще ярче, еще выше, еще сильнее! Разве можно думать о том, что бы остановиться, когда чресла твои столь истово прижаты к нежным девичьем бедрам, когда ее нежный лобок придавливает ту часть твоего тела, что яростно жаждет свободы, что может подарить лишь она? Когда эта часть тела владеет твоим разумом настолько сильно, что освобождение ты можешь получить лишь через продолжения того безумия, которым он, кажется уже, заразился от полночной гостьи?
- Я… понимаю. Да-да, я понимаю! – Он не в силах был сдержать экстатический трепет предвкушения, что захватил его, рождаясь, где-то в трясущихся поджилках, ибо давать вампиру свою кровь было страшно, чудовищно страшно, даже опасно. И в то же время это было завораживающе, это было прекрасно, это было возбуждающе, а после… Слишком приятно. Настолько, что становилось стыдно. То наслаждение что дарили ее холодные поцелуи, то удовольствие, что приходило после погружения в плоть длинных острых клыков наверное можно было бы сравнить лишь… О, в весьма поэтичном, возвышенном разуме мужчины, склонному к образности и абстрактному мышлению, было в сем оральном акте не только извращенная пародия на французскую ласку, когда женский рот приникает к твой плоти и испивает твою влагу, но и… Пенетрация. Ведь чем, как не девственной болью была та боль от прокалывания клыками кожи, сравнимая лишь с проникновением твердого мужского орудия в девичью нежную плоть? И чем, как не последующим блаженством экстаза девицы впервые познавшей низменные услады, было удовольствие Генри от продолжения сего действа? С той лишь разницей, что с каждым разом он вновь и вновь восстанавливал свою невинность, испытывая ту самую, ни с чем не сравнимую, первую боль.
Но впервые ему захотелось быть не жертвой. Впервые он возжелал не роли девственницы трепещущей на брачном ложе перед своим супругом, но иной, своей исконно мужской роли. Роль кормильца, добытчика, роль тренера ловчих птиц и охотничьих собак вполне пришлась ему бы по вкусу. Ведь он кормят своих питомцев с рук, постепенно приручая их дикий норов, подчиняя себе их желание свободы так, что через какое то время они видят лишь в нем своего наставника и единственного господина. Но выйдет ли подобное с вампиром, существом не только хищным и живущим инстинктами, но в то же время и разумным? С существом к тому же дьявольски притягательным и доселе заставлявшим именно его играть под ее дудку…
И от этой захватывающей задачи, что внезапно возникла в его разуме: распаленном, взбудораженном, затуманенном похотью и желанием, он воодушевился. О, как он воодушевился!
Настолько, что на его лицо, что доселе было лишь гримасой мучительной похоти и желания, испуганного, загнанного в угол, но не менее искреннего, снизошла улыбка. Его губы, подрагивавшие, слепо порхавшие в поисках новых сладких поцелуев, внезапно разошлись, обнажая белоснежные прямые зубы, складываясь в улыбку.
- Да, я дам вам, синьорина, желаемое. Как я могу отвергнуть вас после всего… После всего того, что вы показали мне. После того, как показали мне новый путь, дали новое понимание… - Он шептал, он говорил, а его влажные ладони действовали. Ловко запустил он руку в слегка растрепанную, но все еще роскошную прическу женщины, лаская одновременно ее затылок, ее макушку, и в то же время, нащупывая одну из острых заколок, что выудив, он поднес к своему лицу, с видом факира, что нагнетает внимание публики и интригует ее.
И Генри вовсе не спешил менять их положение, он по-прежнему обхватывал свою гостью второй рукой, прижимаясь к ней всем своим обнаженном телом. Телом, что буквально исходило паром от жара, что снедал его, телом, что блестело от пота, телом, что было покрыто мурашками и что составляло такой прелестный контраст с белоснежной кожей его визави. Настолько белоснежной, что светлый торс Кавендиша на ее фоне казался отлитым из бронзы.
Далее, без слов, Генри поднес вторую руку к лицу и на глаза Лози, без испуга вонзил заколку в ладонь, погружая в нее острие. Легкое шипение сорвалось с его губ, ибо процедура оказалась не из самых приятных, но она того стоила…
- Смотри… - Заколка была отброшена, и первые капли крови, словно слезы, оставляя за собой дорожки, окрашенные кармином, начали медленно, словно нехотя покидать пышущее силой тело.
Длинные тонкие пальцы, без сомнения, выдавшие аристократа с длинной генеалогией великосветских бездельников и рыцарей, медленно, маня и интригуя вампира, погружались в эту кровь, как художник погружал бы кисть в баночку с краской перед первым мазком, что ляжет в основу будущего шедевра. 
Рука с раной была сжата, дабы не дать драгоценной браге и дальше стекать, а пальцами, что были омоченными в крови, Генри провел по губам Лози, даря ей ласку, состоящую из легкого, словно паутинка, прикосновения, нежного и ласкового, и в то же время, словно бы угощая, словно бы поддразнивая и раззадоривая ее излюбленнейшим лакомством. Но когда первая порция угощения была резво слизана ею, мужчина повторил это действо, чуть продвинув уже кончики пальцев вглубь ее ротика, сам шалея от своей смелости, по всей видимости, в чем-то схожей с отвагой индийских укротителей тигров, что вкладывают свои головы в распахнутые пасти огромных хищников.
Кульминацией же этого было и вовсе действо одновременно чудовищно вульгарное, но и сладкое, как сам грех: собирая текущую кровь все более и более обильными порциями, мужские пальцы в итоге просто погрузились в услужливо распахнутый ротик, касаясь упругого маленького язычка и…
Элоиза, все еще плотно сидящая на мужском стволе, пусть даже и опьяненная отчасти его кровью, не могла не ощутить мощное сокращение там, внизу, практически толчок, властное и требовательное напряжение, что надавило на ее лобок и нежное лоно…

Отредактировано Henry Cavendish (07-11-2017 00:21:44)

+1

37

Глядящий прямо в глаза Вечности, а именно ее завсегда видел смертный, зрея охваченного неутолимым голодом вампира, неизменно испытывает лихорадочный трепет, что питают страх и вожделение, искушение соприкоснутся с чем-то неземным, что находится далеко за гранью привычного мира, одновременно с этим человеческая природа отторгает, противится этому, ибо смерть противоречит жизни, а благоухание роз такого наслаждения несет в себе ощутимую ноту могильного тления. Таким образом, внутренняя борьба, происходящая в душе жертвы, когда разум твердит об опасности, но предательское тело тому противоречит – явление закономерное, весьма привычное «не мертвому». Пожалуй, привычное настолько, что способно даже набить оскомину, наскучить в своем однообразии, сродни просмотренному тысячу раз спектаклю, где все фразы, многочисленные жесты, нарочито драматические вздохи ты знаешь наперед, успел заучить на память, предсказать еще до того, как действо свершится. И лишь от тебя, бессмертного, твоей воли, каприза ли на то зависит, смотреть ли это представление до конца, подыгрывая ему, стараясь не зевать, внести ли долю разнообразия, или же попросту прервать на середине, неумолимо, грубо и безыскусно взять свое. Единственную твою усладу. То, ради чего ты, забавы ради, готов терпеть причуды и выходки заплутавшего в себе самом, неосмотрительного создания.
Чувства ночных созданий отличны, как и само их существование, от того, что принято испытывать людям, и с этим следовало считаться, ибо как бы осторожно и трепетно Элоиза не относилась к своему смертному (что уже само по себе было ей несвойственно), какой бы изумительной диковинкой не почитала, тот жив был лишь до тех пор, пока способен был ее развлечь. Развеять ту могильную скуку, что снедала ее, и с этой задачей, стоило отдать лорду Кавендишу должное, справлялся тот блестяще, всякий раз выторговывая себе право на жизнь и любовь, что не до гроба, как принято выражаться, но находится гораздо дальше той самой пресловутой гробовой доски. Любовь до последней капли крови. Любовь, как теорию всего, что только может существовать и чего в привычном мире быть не может, как полагают ученые, и вовсе.
И прихоти ради задав свой вопрос, ответ на который никак не смог бы повлиять на ее намерения, итальянка ожидала, что Генри, как было заведено, устрашится, заартачится, а после, признавая свое поражение, милостиво сдастся на волю победителя. Это было привычно, это было нормально, это было видено уже множество раз, к глубокому сожалению. Уже почти ощущая привкус легкого разочарования, Элоиза удерживала себя, призвав все свое терпение, дабы выслушать заранее предугаданный ответ. Нечто вроде бессвязного лепета, щедро сдобренного смущением и знакомой уже похотью, что англичанин все хуже мог маскировать за сдержанной и чопорной, такой показной миной.
Оказалось, у маленького ханжи в рукаве был припрятан козырь, бог весть, откуда там взявшийся, ибо его поведение заставило молниеносно всепоглощающему ликованию пройтись сотнями иголочек по столь чувствительной к прикосновениям, пусть и хладной, коже.  Уже когда, бесспорно, красивые мужские уста, вместо того, чтобы быть упрямо поджатыми, растянулись в безумной улыбке, Боргезе смекнула, что затевается нечто. Нечто такое, что способно ее удивить, не позволит пылавшим меж ними темным кострам порочной страсти, потухнуть, внести долю столь необходимого ей разнообразия. Наверное, будь ей доступны в этот миг сами мысли ученого, Элоиза осталась бы крайне довольной, хотя и подивилась бы тому странному руслу, что принимали они по мере того, как ее воздействие сказывалось на не лишенном природной чувственной стороны мужчине.
Новый путь, новое понимание…Эти речи, признававшие ее темную правоту несколько притушили свирепую жажду, заставив вампира невольно внимать сказанному. Погруженный в сладчайшую эйфорию безумца, что решил танцевать на самом острие смертоносного кинжала, Генри, без страха более, только подумать, упивался допьяна близостью той, что желал нынче ночью убить, обличая во всех пороках. Темной, трепещущей тенью нависая над ним, Элоиза с наслаждением любовалась делом рук своих, ибо эти метаморфозы, воистину прекрасные, были ее, лишь ее заслугой. Скорлупа, надежная клетка англичанина треснула, явив безукоризненно страстную суть, мыслящую и способную к пониманию. Пониманию вещей, что, априори, находятся за его гранью. Желающую разделить эту карминово-черную участь, что истинной любовью назвать было бы святотатством.
И словно знаменуя собой новое Начало, громогласно подтверждая истинность Понимания, что открылось Генри нынешней ночью, острие тончайшей французской булавки вошло в беззащитную мякоть плоти, исторгнув болезненный стон из уст самой Элоизы, словно бы рана та была нанесена отнюдь не мужчине по его собственной доброй воле. Вздрогнув в его руках, женщина впилась острыми ноготками в его плечи, тогда как в лице ее читался экстатический восторг: манящие вишневой полнотой уста приоткрылись, явив ровный жемчуг зубов, а милые, такие мягкие черты лица, на глазах, будто наскоро написанные ловкой рукой гравюриста, меняли, заостряли свои линии. Мгновение – и необузданная хищность сменила его выражение. Доселе казавшиеся бездонными глаза пленительной ночной чаровницы стали очами одержимой фурии, что невесть как сдерживает порывы сладострастной плоти. Под пальцами Генри билось мелко сильное, грациозное тело, словно замершее в прыжке, подобное опытный путешественник видел уже не раз, встречая в тропических чащах представителей семейства кошачьих, с той лишь разницей, что сейчас тактильный контакт был сведен до максимума. Все его собственное, полуобнаженное тело ощущало огромную силу того желания, что всецело охватило бессмертную возлюбленную, пожалуй, ни одна из смертных не могла бы соперничать в этом с вампиром. Особую, совершенную дикарскую лепту вносило и выражение глаз Боргезе – жадное, лихорадочное, словно у заклятого врага, что жаждет твоей молниеносной смерти, но вместо убийства лишь прижимается сильнее каждой соблазнительной частью, каждой доступной мышцей и выпуклостью, что лишь способно вообразить себе распаленное одиночеством мужское воображение.
В Генри неотрывно впивались ставшие узкими, словно у кошки, зрачки смертельно опасного хищника, пока тот, пробуя собственную смелость, решился на совершенно невообразимое – самому поднести смоченные кровью пальцы к холодным жадным устам. Тонкие ноздри затрепетали, когда женщина раз-другой втянула в себя упоительный аромат, издав нечто, похожее на тихое рычание, выражение нетерпения. Ее юркий, маленький язычок тут же собрал первые капли драгоценного нектара, что ошалевший смертный ей предложил совершенно неприличным образом, нарочно ли, случайно, задев его пальцы. Торжество и довольство отразилось в глазах вампира, побуждая к дальнейшему пиршеству, поощряя без лишних слов деяния смельчака, ибо не каждый отважится на подобный трюк с бессмертной знатной молодой синьориной, что пуще всех ласок предпочитает укус. А тот меж тем, находя в том кощунстве свое собственное удовольствие, на деле же – подчиняясь своим взлелеянным в тайных грезах порокам, отважился проскользнуть своими пальцами меж алого атласа губ Элоизы далее, ощущая бархатистость языка и опасное острие клыков, что уже явили себя. И раскусив коварный замысел смертного, та, что давно была мастером подобной игры, неожиданно, одарив многозначительным выражением голодных аквамариновых глаз, крепко сомкнула губы, и, блаженно прикрыв глаза, одним быстрым сокращением горла, довольно вульгарно заглотила его пальцы. Подобные ухватки куртизанок не были в новинку порядком развращенным итальянцам, но вот англичанину, решившему соприкоснутся с этой стороной римской культуры, послужили вызовом, что лишь подкрепился весьма ощутимым движением женских бедер, совершенно нарочно скользнувшими вниз и тут же поднявшимися наверх, когда его бравый воин весьма недвусмысленно вжался в долгожданные врата.

Отредактировано Eloisa Borghese (09-11-2017 21:28:52)

+1

38

Если начинаешь игры с Дьяволом, то будь готов, что проиграешь душу. И Генри, этому отчаянному смельчаку, что без страха ставил на кон свою жизнь уже не раз, следовало помнить это, как мало кому еще. Но как он мог предположить, что вместо жизни он может проиграть нечто большее? Казалось, что только она одна является мерилом все и вся. Но поди ж ты, сейчас, в объятиях вампира пришло осознание, что есть вещи потеря которых куда страшнее, нежели потеря жизни: невинность, целомудрие, непорочность и чистота помыслов… По крайней мере, английскому ханже и примерному, хорошо воспитанному мужчине, казалось именно так.
Сколь наивным дураком он был еще пять минут назад, тешась надеждой, если не смутить, то хотя бы обуздать зверя. Но… Когда их взгляды пересеклись, когда ее алчущий взор поглотил его, когда в нем Генри сумел прочесть понимание той игры, что он затеял, впору было понять, что он пропал. Пропал, как те греческие моряки, что плыли за золотой бараньей шкурой и чьих ушей коснулись волшебная песня сирен. 
Хотя пропал англичанин раньше, куда раньше и первые шаги в этом направлении сэр Кавендиш совершил еще в Италии, наткнувшись на тот портрет… Но к чему думать теперь о делах недавнего прошлого, когда в настоящем. Оооо, о том было стыдно не просто подумать, долго и тщательно размышляя над деталями, но даже на миг допустить шальную мысль! На то было невероятно стыдно смотреть и еще более стыдно ощущать. Ощущать, как твои собственные персты, длинные и тонкие пальцы находятся… Как их сжимает, как на них давит ребристая узость женской гортани, как бархатистый язычок ласкает их основание, как плотные губки сладко посасывают их, а сапфировые глаза нежнейшей и невиннейшей из женщин, как мужчина воображал ранее, томно щурятся в выражении похотливого удовольствия.
А внизу, там, в паху, что за кошмар, что за порочный и пикантный ужас творила Лози! Уже не просто прижимая корень мужества Генри своим гнездышком порока, но весьма ощутимо приласкав ствол, проскользив по нему, она, подумать только, оседлала его и теперь от дальнейшего, от упоительного момента единения двух тел их отделяла лишь тонкая ткань мужских панталон, что были влажны настолько, что впору было отдавать их прачке для отжимки. Влажны лишь его собственной влагой, к слову… Влагой, в которой чресла Генри, едва ли не плавали, и что Элоиза продолжала и продолжала призывать из него.
Итальянка умело пользовалась всем своим телом, всеми своими уловками, превращая самое себя в смертельный капкан для мужчины, а процесс насыщения в изысканную, томительную и прекрасную игру, в самом деле, даруя своему смертному все то, о чем тот в тайне мог лишь мечтать. В своих грязных, низменных, темных фантазиях, которым может предаваться любой, а в особенности тот, кто всеми силами стремится отказать себе в восторгах плоти.
И сейчас Генри, на практике знавший лишь одну форму любви, ту, самую чистую, что не порицалась церковью и обществом, в одной лишь допустимой позе и, разумеется, не снимая одежд, дабы не осквернить благородный взор порочной наготой, познавал новое. Познавал то, о чем ему даже не приходилось и слышать ибо… Ибо о том, что женское горло способно заглатывать чуждые ему предметы, кроме, разумеется, пищи, в голову не могло прийти чопорному английскому лорду.
И именно тот восторг, что он ощутил, совершенно не свойственный ему похотливый восторг, причиной которому был тот темный и порочный огонь страсти, что разожгла ночная гостья, и был той самой путеводной звездой, что вела его дальше. Генри уже просто не в силах был остановиться, ибо мужские инстинкты, доселе подавляемые, стиснутые в жестоком кулаке воли и самоконтроля, наконец-то взяли вверх в нем, разрывая цепи воспитания и путы правил приличий. Джин вырвался на свободу, полыхая молниями, хохоча от избытка свободы, еще пока не зная, как применить эту свободу, но, уже интуитивно чувствуя, что за великолепные открытия ждут его впереди…
Но сейчас он еще не знал что делать, ибо знания его в этой области были на уровне школяра. Кавендиш мог лишь зреть удивленно, распахнув свои алые, истерзанные уста на то, как его пальцы исчезают в женском ротике. Он даже боялся пошевелить своей рукою, не ведая, стоит ли ему потянуть ладонь обратно или же надлежит оставить все, как оно есть.
Миг равновесия. Миг, когда казалось все застыло, будучи вмороженным в восхитительный момент настоящего. Даже занавеси  боялись пошевелиться под дуновением сквозняка, даже танец теней на стенах, бесконечный, не прекращавшийся танец и тот остановился, замерев в тягучем ожидании. В ожидании, когда же та лавина сорвется, когда та грозовая туча, что собралась в комнате трактира, наконец-то разразится закономерной бурей.
Молодой, красивый аристократ, в чьем облике восхитительно отражалась его невинность,  пусть в распахнутой, на широкой и блестевшей от пота груди, рубашке, пусть в расстегнутых штанах, пусть оседланный дамой, но… Но в его лице, в особом, трагическом изломе его густых бровей, в изумленно и невинно распахнутых глазах, в раскрытом рту и в трепете его носа случайный наблюдатель безошибочно бы понял, что все происходящее в новинку для него.
А Лози могла вкушать стук его сердца, что колотилось о ребра с силой молота, не переставая. Она без помех теперь могла чувствовать его страх, его страсть, его желание и его отчаяние. Итальянка могла видеть и то, насколько сильно стало ее темное влияние на него, уж, коль он прекратил сопротивление и приготовился отдать ей все, что у него оставалось… О том говорил вкус его крови: насыщенный, густой и дурманящий, полный страсти и желания. Кровь давно томящегося по плотским радостям человека. Человека страстного, рожденного для того, что бы жить полной жизнью, а не прозябать в аскезе. И от того та кровь была еще слаще, еще вкуснее и еще ценнее…
Но все же Генри не выдержал. То, что выкинула Элоиза, оказалось не просто выше его понимания, хотя это-то он, как раз мог понять, но еще и оказалось неизмеримо выше того, что принять он был в состоянии. Его добродетель, его неопытность, его стыдливость, в конце концов, взяли вверх, и он едва ли не со священным ужасом изъял из ее горла свои пальцы, впрочем, постаравшись проделать то деликатно. Но если до того он был распален, если до того он готов был действовать дальше и, возможно, идти до самого уготованного ею конца, каким бы он ни был, то теперь, испугавшись не на шутку, он желал лишь освобождения из тех тенет страсти, коими был оплетен. И пусть тело его вожделело, пусть его напряженный орган властно и упрямо бился в самые створки ее врат наслаждения, но разум, его скучный и скрупулёзный разум английского ханжи, уже понукал его отползти назад, прервать ласки, что зашли чересчур далеко…
- О, мой Бог… Господи Иисусе… Я… Я… Поражен.

Отредактировано Henry Cavendish (10-11-2017 14:43:04)

+1

39

Удовольствие – подобно искусно ограненному алмазу, созданному преломлять свет множеством граней, превращая его в россыпи сияющих звезд, но, увы, не всякий может позволить себе подобную роскошь. Для того, чтобы в полной мере обладать им, заполучить его себе, как всякую драгоценность, некоторым приходится попирать не только устои привычного общества, но и собственную мораль. Иметь отвагу решиться на шаг в неизвестность, на то, чего ранее не ведал и не знал, но что втайне вожделел, сколь не было бы оно запретно и порицаемо другими. Конечно же, в том случае, если воображение твоё простирается многим дальше рутинных мелких радостей, если ты свободен и телом и духом. Эту истину следовало постичь целомудренному, зашореному английскому ученому, прежде чем отважится затевать заведомо проигрышную партию, не будучи готовым идти до конца.
Реакция же Генри на увиденное казалась на удивление смешной, хотя и весьма предсказуемой, и лишь огромными усилиями Боргезе сдерживала смех, совсем не желая того оскорбить. Казалось бы, образованнейший человек, повидавший в своих научных экспедициях немало, давно перешагнувший пору юности, в расцвете зрелости и успевший пережить супругу демонстрирует совершенное изумление, сродни нежданно хватившему удару, столкнувшись с обычной для итальянцев манерой любовной прелюдии. О, Небеса, отвернувшие свой взор, до чего же это забавно!Пожалуй, именно умение забавлять ее было одним из важнейших качеств этого очаровательного ханжи, умудряющегося удерживать внимание создания непостоянного и капризного, что не удивишь внешней красотой или безупречностью обхождения. Наверное, будь мистер Кавендиш и вполовину глупее, с повадками беспросветной деревенщины – и тогда бы он не остался незамеченным. Какая безыскусность! Как потрясающая, «свежая» искренность ребенка, что только познает мир, осторожно, путем ощущений и эмоций! Возможно, если проявить достаточно терпения и снисходительности, этот самоцвет заиграет всеми красками радуги и не раз еще сможет удивить…
Но это потом, все после, все обождет до тех пор, пока Боргезе не вкусит того, чем простофиля столь безрассудно ее манил сегодня, ибо терпеть и далее, продолжая эти замысловатые игры было не в мочь. Пьянящий аромат драгоценнейшего нектара буквально сводил с ума, заставляя крепко сцепить под флером соблазнительной легкомысленной улыбки зубы. Истинная музыка сфер, в которую обратилось биение сильного сердца, оглушала, давила на чувствительный слух неземного создания все сильнее, погружая в знакомое состояние острейшего предвкушения. Сейчас. Немедленно. И к черту все эти бестолковые глупые речи, что ошарашенный смертный вновь лепетал своим сдавленным от внутренней борьбы голосом.
Не говоря более ни слова, ибо нужды в них не было, Элоиза одним сильным, молниеносным толчком раскрытых ладоней толкнула изумленного мужчину в грудь, опрокидывая на спину, не позволяя тому и далее предаваться сумбурным страхам, одним лишь пристальным немигающим взглядом давая понять, что если вздумает вопить, стенать или бороться – применит настоящую силу. Тот алчный взор, в котором явственно читался неутолимый голод, сродни ожесточенной похоти сейчас был вместо тысячи красноречивых увещеваний и предостережений, поскольку драгоценного времени уже не оставалось.
По крайней мере, несчастному, с которым обошлись столь бесцеремонно, усладой взора, кратким утешением явился образ женщины, всем своим видом говоривший, что более всего на свете в этот момент для нее желанен лишь Генри один: по тому, сколь жадно снедала итальянка взглядом каждую черточку раскрасневшегося лица, как сладострастно кривила чувственные алые губы, сколь маняще томно опускалась от бурного дыхания (или иллюзии того) ее полная белая грудь, дерзко вздымающаяся из плена тесного корсета, как крепко бедра девы сжимали его собственные в выражении нетерпения крайнего. Все это порядком отвлекало, заставляло сместить все внимание с того неминуемого кровавого действа, что англичанину вновь предстояло пережить.
Уподобившись в плавности хищного рывка пустынной кобре, Элоиза, сверкнув жемчугом острейших клыков, припала крепко к вожделенной шее, обжигая ледяной болью укуса. Будучи порядком взвинченной, раззадоренной опрометчиво Генри, действуя не слишком осторожно, все глубже вонзалась в ароматную плоть, поглощая восхитительную жидкость, сродни умирающему от долгой жажды. Упиваясь сладчайшим бальзамом, что пьянил не хуже игристых вин, сквозь дурман этого опьянения, Боргезе неожиданно со всей отчетливостью осознала, что жаждет гораздо большего, чем взымала раз за разом с отчаянного англичанина. Что плоть ее, хладная и мертвая совершенно негаданно…отвечает, отзываясь тонко натянутой, звенящей струной в совершенно восхитительном ритме уже забытого желания. Желания, что целую Вечность было утрачено. Столь поразительное открытие заставило Элоизу довольно резко вскинуть голову, наверняка причиняя смертному боль, но той было глубоко плевать. Ее окровавленные губы изгибались в улыбке величайшего триумфа, пока Боргезе осознавала, смаковала все грани драгоценного ощущения, с утратой которого она уже почти смирилась, но промедление было недопустимо, поскольку кровопускания еще ни разу никому не способствовали бодрости. Действовать следовало немедля, а посему…
- Отдай мне сегодня всего себя, мой драгоценный Генри…
Марая уста ошалевшего возлюбленного его же собственной кровью, что обильно стекала с ее подбородка, Элоиза блаженно сомкнула веки, пока ее ловкая ручка, пробравшись под платье, уже тянула край хлопкового белья Генри вниз, наконец, давая свободу его восставшей плоти. Скорее всего, в своих романтических ханжеских грезах англичанин совершенно не так представлял себе то, что должно меж ними произойти, но и эту потерю ему пережить придется.

Отредактировано Eloisa Borghese (14-11-2017 23:50:02)

+1

40

В представлении Элоизы, Генри мог быть кем угодно: английским ханжой, пуританином, мальчиком-переростком и даже постылым, безыскусным девственником, но! Это ни в коем разе не умаляло того, кем и чем он оставался, а именно – мужчиной. Мужчиной со всеми своими слабостями, со всеми своими инстинктами, но и силой. Мужчиной, чья чувственная сторона, почти загубленная его скромным и даже аскетичным образом жизни, внезапно обрела свободу. Да что там обрела, свобода буквально ворвалась в эту часть его характера, шутя и смеясь, срывая цепи добровольного отшельничества и высвобождая все то, что копилось в его душе и в его теле. Буквально взывая к нему, к мужской страсти, вытягивая из него наружу те соки жизни, что, казалось, давно в нем забродили и скисли.
А может быть даже и в сем действе, в процессе ее насыщения и работала та таинственная магия древних алхимиков и медикусов, что верили, что в организме человеке установлен тонкий баланс жидкостей и для соблюдения баланса ему и необходимо то самое кровопускание, что, к слову, практиковалось и до сих пор? Быть может, регулярно отворяя его вены, Элоиза оказывала ему и огромную услугу, ведь чем чаще они встречались, тем яснее становился взор Генри, тем ярче в нем загоралась жизнь и виною тому было отнюдь не тлетворное вампирское влияние, не тот всплеск активности, что приходит незадолго до смерти, но нечто более глубокое и жизнеутверждающее. Ведь, как бы сам англичанин не сопротивлялся ей, как бы он не старался избегать ее и, как бы не страдал, даже порывался убить ее или же себя, но в глубине души признавал, что он отчаянно и беззаветно влюблен.
Влюблен настолько, что самозабвенно готов ей отдавать самого себя на растерзание, влюблен так, что послушно подставляет ей свое горло, с трепетом ожидая, как тонкие сахарные клыки пронзят его плоть, проникая в его упругую, розовую кожу глубоко, до самой крови, а затем последует упоительно сладкое и горько порочное всасывающее движение рта, что всякий раз рождало в нем экстаз и внутренний трепет, пронзавший его от макушки до кончиков пальцев ног.
То же произошло и сейчас. Она опрокинула его, и он подчинился. Она запрыгнула, а он не сопротивлялся. Она приникла к нему, вонзая в него зубы, а он лишь откинул податливо шею, дабы ей было удобнее. Генри был слишком упоен страстью, слишком сильно горел ею, что бы даже думать о той боли, что итальянка причиняет ему. Что там думать, он почти не чувствовал ее, лишь невообразимую похоть, лишь экстаз граничащий с сумасшествием. И вместе с тем, даже тот животный, инстинктивный порыв, что вынуждал его всякий раз отдаваться ей, не помешал ему ощутить, самым краешком сознания почувствовать, что только что, что-то стало иным. Это было странное, едва уловимое ощущение, которое сам мужчина мог сравнить лишь с его представлением о том, что словно призрак прошел сквозь него, но… Сам взгляд госпожи Боргезе изменился. Теперь в нем, кроме хищного желания, кроме гурманского и эстетского наслаждения явилось новое, непознанное, то, что было еще выше понимания Генри, но что, видимо, придется ему весьма по вкусу со временем.
А пока же… пока он, истерзанный, с шеей горящей огнем, вместе с тем ослабленный, но и вознесенный на Эверест экстаза, задыхаясь от восторга, внезапно ощутил, как ее ручки освобождают его напряженный без меры член из плена белья, как ее бедра приподнимаются, как ее пальчики охватывают его плоть, дабы направить его туда, где ему самое место, в то сладкое местечко, что даже снилось самому англичанину и куда этот пуританин, несмотря на все свои понятия о нравах, чести, приличиях и прочей чепухе, так втайне мечтал попасть… И Кавендиш мог даже поклясться всеми святыми, что самым кончиком, тем самым багровым, напряженным сверх меры местом, что самое чувствительное у мужчины, он уже ощутил, как нежные волоски касаются, как…
Судьбе-злодейке было угодно распорядиться этой ночью иначе, и она вновь сыграла дурную шутку с самим лордом и с его ночной хозяйкой, что уже полностью вошла в эту роль, взяв твердой рукою под уздцы породистого английского жеребца, а может быть и спасла его, ибо вряд ли бы он долго протянул сейчас, с отверстым, почти разорванным беспощадными клыками горлом.
И инструментом судьбы на этот раз стал не кто иной, как горемыка-камердинер Жак. Излишне впечатлительный и нервный француз, которому возвращение в постылые Румынские дебри по вкусу вовсе не пришлось, на этот раз, уже предвидя свой плохой сон, свои страхи и кошмары, что преследовали его клятыми, промозглыми и очень темными деревенскими ночами, на сей раз оказался умнее и своей бессоннице он противопоставил снотворное. Благословенные опиаты на службе народа и на службе его здоровья, в очередной раз выручали француза. Но, вот незадача, когда крепкий сон прерывается плотскими позывами. По всей видимости, не стоило так налегать на местное пиво, что к тому же служило еще и отличным мочегонным, принуждая не раз и не два вставать ночью, дабы облегчить переполненный мочевой пузырь.
Но слуга был слишком чуток, слишком острый слух имел, да живое воображение, чтобы вот так просто пропустить мимо ушей невнятные стоны, звуки возни, тяжелое дыхание, что доносилось через хлипкую перегородку меж каморкой, где ютился Жак и той большой комнатой, что занимал его господин.
На миг он испугался, представив себе, что, возможно, лорда уже утаскивают местные упыри в свое логово, дабы разорвать его там, на мелкие кусочки или же сотворить свои богомерзкие ритуалы. А может быть, его превращают в монстра прямо сейчас? А после примутся и за него самого? Или же его лорд притворится нормальным человеком, чтобы по ночам пить сладкую французскую кровь?
Мысли, одна ужаснее другой бросали его то в жар, то в холод, заставляя его худосочное, бледно тело покрываться липким ледяным потом и мешая его дрожащей, уже поднесенной к дверной ручке ладоне, толкнуть эту тонкую деревянную перегородку. Вдруг его убьют, вдруг увиденное оборотит его в камень, как в сказках, или же вдруг и его сделают участником богомерзкой оргии? Хотя последнее, откровенно говоря, скорее будоражило, нежели пугало по-настоящему. Нет, пугало, конечно же, но и был в этом моменте некий сладковатый привкус гнили, что раз, за разом отвращая, тем не менее, кажется извращенно заманчивым, принуждая нюхать его еще и еще…
А в это время его лорд, его господин, испытывая муки телесные и позабыв о муках душевных, уже готовился вкусить немыслимый восторг плоти…
Но все же трусливый Жак таки нашел в себе столь необходимые силы и толкнул отчаянно дверь.
- М…м…М-м-милооорд…? – Вопросительно-испуганно прозвучал, а скорее даже проблеял его голосок, сдобренный неистребимым французским акцентом. Подслеповато щурясь, с трудом и страхом всматриваясь в таинственный полумрак комнаты камердинер-трусишка, держа дрожащей рукою свечу, чей язычок пламени метался столь неистово, что грозился вот-вот потухнуть, ступил в комнату.
Поначалу он даже не понял, что такое он увидал: его господин лежал на кровати, лицо его и горло было измазано чем-то черным, а над ним, о Господи Иисусе, склонилась некая темная фигура, на которой взгляд никак не хотел фокусироваться…
- Mon dieu! (Бог мой) – Едва ли не взвизгнул, тонким, противным голоском Жак, начав истово креститься. - Va-t'en! Va-t'en! Mal maudit (Изыди! Изыди! Нечисть проклятая!).
Впрочем, ни на что большее он не осмелился, скорее напротив, начал пятиться, тщась найти спасение в своей каморке, уже надежно обвешенной крестами и чесноком так, что становилось неясно, попал ты в церковную лавку или же в заднюю комнату лавки зеленщика.

Отредактировано Henry Cavendish (15-11-2017 23:41:18)

+1

41

Пожалуй, даже вконец испорченным и развращенным натурам, ни в грош не ставящим человеческую жизнь, возможно если не вовсе охладить любовный пыл, то порядком испортить удовольствие неожиданным вмешательством. И если звуки скотного двора, а в данный момент козлиное блеяние, мало чем напоминающее голос существа разумного, вынести еще как-то возможно, просто не обратив на то внимания, то уж чтение молитв, а так же появление незваного третьего лица никак не способствовали продолжению любовно-кровавых утех, за исключением, естественно, если бы им предавались попросту отъявленные греховодники со вкусами столь специфическими, что и помыслить тошно. О, конечно, синьорина Боргезе вовсе не была святой, ибо ее вампирская сущность делала это совершенно невозможным, но и настолько дурных склонностей не имела, ведь одно дело предаваться разврату в местах, для этого предназначенных, где даже толпа народу, собравшаяся по общему деликатному делу могла быть уместна в опочивальне, совсем другое же – выставлять все на всеобщее обозрение, вовсе на то не подписываясь.
С выражением крайней досады, что теперь явно соперничала с бешенством столь лютым, что впору осатанеть, Элоиза тот час же прервалась, поднимая голову. Ей не требовалось оглядываться через плечо, чтобы понять, чью мерзкую рожу она узрит в следующий момент:
- Che cazzo vuoi? Figlio di puttana!
Сквозь зубы прошипела Боргезе, адресованные явно не теряющему сознание Генри, речи крайнего неудовольствия происходящим, с совершенно нелестной характеристикой личности, что какого-то черта решила вмешаться в столь неподходящий, чрезвычайно важный момент. Вероятно, лишь присутствие в комнате самого Кавендиша удержало итальянку от того, чтобы раз и навсегда не убрать бедологу-Жака со своего пути, попросту оторвав ему голову и использовав ее в виде мяча, что выбрасывают в окно, излив на него все накопленное порядком негодование. Как ни крути, приходилось отступать, причем проделать это так быстро, дабы этот трусливый простофиля окончательно не усугубил ситуацию своей очередной выходкой, поскольку от его молитв Элоизе уже грозила пара-тройка часов отвратительнейшей мигрени, что наверняка изрядно подпортит дневной отдых.
Сам же нежданный спаситель, видимо, еще и персональный ангел-хранитель Генри, по совместительству спасший сейчас не только его доброе здравие, но и сохранив целомудрие (вот радость-то какая!), Жак ощутил на миг, как перед внутренним взором все затянуло белесой мутной пеленой, не дающей что-либо разглядеть. А уже в следующий момент наваждение схлынуло, лишь холодом вдруг потянуло в комнате, никак этой поре года не свойственным, да хлопнула, распахнувшись резко оконная створка. Все, что так или иначе удалось разглядеть насмерть перепуганному слуге, по чистой случайности нарушившему ночной покой своего господина, так это скольжение по полу длинной, качающейся тени в движении столь молниеносном, что оставалось гадать – привиделось ли все это, или же происходило на самом деле?
Но раскинувшийся на постели в полуобморочном состоянии Кавендиш издал слабый болезненный стон, красноречивее любых слов говоривший, что появление Жака более чем уместно, поскольку тому требовалась помощь. Теперь французу предстояло приступать к своим обычным обязанностям, пусть и в часы, предназначенные для отдыха, поскольку в противном случае тот мог лишиться не только своего места и средств к существованию, но и возможности вообще покинуть это гиблое неприветливое место, оставшись в полном одиночестве.

Отредактировано Eloisa Borghese (17-11-2017 19:09:33)

+1