Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.


Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Название эпизода: Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.
Место и время действия: 6 октября 1890 года. Румыния. Деревня при замке Шлосс.
Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish.
Синопсис: Генри, неутомимый, как в свои желаниях, так и в своем ханжестве решается на очередной шаг на своем тернистом пути, что ведет к холодному сердцу вампира. На один вечер лишь силой своей воли и, в не малой степени, денег, он старается привнести дух лучшего Лондонского салона в затрапезную деревушку и приглашает свою темную возлюбленную на импровизированный бал.
Предупреждение: эротические описания.

Отредактировано Henry Cavendish (22-11-2017 19:25:16)

0

2

Будь Генри человеком менее сдержанным, то на голову Жака свалились бы все возможные небесные и земные кары, разумеется, после того, как тот бы привел лорда в чувство и  выходил его, ибо Элоиза в своем бессердечии оставила своего обожаемого англичанина в положении весьма плачевном. О, разумеется, она, напоследок, оказала ему услугу, позаботившись о том, что бы те зияющие раны, что вампир нанесла своим неаккуратным укусом, сошлись, лизнув его в шею, но сам факт кровопотери, на сей раз не шуточной, сказывался на общем состоянии Кавендиша. И ладно бы все та драгоценная влага была  испита его жестокой госпожой, но досада была в том, что большая часть крови выплеснулась из разорванной вены на подушку и перину, запятнав их багровыми, плохо отстирываемыми пятнами.
А так, можно сказать, что Жаку и повезло в некоторой степени в том, что Генри был столь слаб. Ибо первым порывом лорда было просто застрелить нерадивого слугу от того злобного разочарования, что захлестнуло мужчину в тот момент, когда вместо вожделенного, горячо желаемого им женского лона, он получил лишь холодный воздух и порыв ветра. И его пальцы уже было даже потянулись за револьвером, что лежал на прикроватной тумбе, но… Но силы оставили ученого тогда, вынудив мужчину прямо посередине движения потерять сознание и пасть в тяжкие и мутные объятия Морфея. Но было в том и благо, ибо потеря сознания избавила его от необходимости вдаваться в объяснения о случившемся именно в данный момент, когда он находился в растерянности и смятенных чувствах. В дальнейшем же лорд просто отвечал ледяным молчанием, пользуясь тем, что господин не обязан отчитываться перед слугой, и на всякие вопросы своего камердинера реагировал лишь изгибом брови, да ледяными словами:
- Я не имею чести понимать, о чем ты спрашиваешь меня, Жак. Я вижу, что у тебя слишком много свободного времени, раз его хватает на досужие домыслы и фантазии? – Что означало явное нежелание разговаривать на эту тему, а так же скрытую угрозу превратить жизнь француза в ад, заполнив его дни бессмысленными мелкими поручениями.
И меж тем он лихорадочно ждал своего выздоровления, дабы вновь свидеться со своим прекрасным истязателем, назначить свидание той, кто вполне мог обернуться его смертью. Но что такое смерть, когда на кону стоит наслаждение? Как странно бы то не звучало, но именно оно, именно вожделение, именно желание плотских радостей и двигало Генри сейчас, отзываясь постоянным, неумолимым зудом в его паху. Зудом, что могла утолить лишь она одна. Но, конечно же, англичанин и в этом вопросе оставался верным самому себе и своей лицемерной морали, отрицавшей и порицавшей плотское влечение к женщине, нацеленное на одно лишь удовольствие. Потому Кавендиш оправдывался перед собою тем, что Лози не успела забрать свои дары. Он убеждал себя и в том, что их столь быстрое и негаданное расставание, эта дурацкая оказия, могла оскорбить ее гордость, принудив бежать, словно ночной вор. Да и просто желание вновь увидеть ее, иметь возможность любоваться неземной, поистине мистической женской красотой, провести время за остроумной беседой, поведать что-то новое, узнать нечто новое самому, так же имели место быть. Ведь, в конце концов, он был в нее влюблен, а это, как известно, самый честный, самый искренний и самый чистый повод для того, что бы желать новой встречи…
И, какую же досаду, то и дело, начинал испытывать сэр Кавендиш, когда вспоминал, что вокруг него вовсе не любезный его сердцу Лондон. Что он лишен сейчас, когда это так требовалось, привычной роскоши салонов, блеска элитного клуба «Олмэкс», уюта парков и даже надежных слуг и, конечно же, правил поведения, регламентирующих жизнь, что так облегчили бы его задачу. Ах, как это было бы просто, послать Жака с визиткой в ее дом, дождаться ответной и назначить ей встречу. Разумеется в приличном, людном месте, дабы не вызывать кривотолков.
Невольно Генри начал предаваться мечтам о том, что бы он предпринял, будь Элоиза его соплеменницей, или хотя бы проживай она в Лондоне. О, он бы правдами и неправдами добился бы встречи с ее родителями, где долго бы и тщательно рассказывал им о своих доходах, дабы доказать, что сам он мужчина, стоящий внимания и что он сумеет обеспечить ей подходящую жизнь, а сама ее семья от такого союза лишь выиграет. Или же, если допустить, что она сирота, то пришлось бы рассказывать все это ей самой, ибо в ее лице ему пришлось бы искать и купца, и продавца, и союзника своих интересов. А далее последовали бы краткие, или же не очень свидания, разумеется, под присмотром строгих свах и теток-дуэний, что блюли бы целомудренность их свиданий. Краткие эпизоды встреч наедине на раутах, прекрасные мгновения тактильного контакта в моменты балов, чуть дольше, чем нужно переплетенные пальцы, томные взгляды, стихи и вздохи, совместные чаепития и беседы, а после… О, как было бы прекрасно, будь она простой итальянкой благородного происхождения, переехавшей с семьей в Лондон…
Но увы, судьба, что вела ее, что вела его, что свела их вместе сплетя прихотливый узор их жизни так, а не иначе, видимо долго потешалась, задумывая такую проказу. Уж над самим англичанином наверняка, ибо, о чем переживать самой Боргезе - с нее все, как с гуся вода. Она имеет все, что пожелает и так, как пожелает и не испытывает от того никаких терзаний. Уж совести, верно, у нее нет и вовсе, и что в таком случае прикажете делать? Сама мысль о том, что можно перевоспитать столь порочное создание, что смертный ученый может каким-то образом воздействовать на нее, казалась смешной. Скорее, это она в силах выпороть его за непослушание и дерзость, или еще как-либо наказать, а никак не наоборот…
Мысль столь пикантная в своей извращенности пробрала скромного англичанина морозом до самого мозга костей. Но в то же время… В то же время думать о том оказалось необычайно сладко, крайне волнующе, пусть при том и весьма стыдно. Стыдно настолько, что его худые щеки покрывались румянцем, а поясница испариной. Но самое ужасное еще было и в том, что мысли подобного рода отзывались в нем томлением. Томлением, что всякий раз заставляло наливаться низ его живота влажной тяжестью, а постыдный жезл его мужества твердеть, принуждая прятать сии свидетельства похотливых мыслей, коли те приходили ему в голову прилюдно.
Впрочем, голова его большей частью была занята не сим постыдным и темным удовольствием, но тем, как бы суметь привнести сюда, в эту дремучую и темную деревню хотя бы частичку Лондонского лоска. Идея о том, что бы показать синьорине Боргезе  то, как проходят современные балы, то, чего она лишена в своей занюханной Румынии, то, как следует вести себя благовоспитанной даме, да и хотя бы просто почувствовать себя, хотя бы на миг в привычном окружении, единожды посетив Генри, никак не желала его отпускать. Лишь здесь, вдали от Лондона, он, можно сказать, впервые за долгие годы своих путешествий, затосковал по блеску его огней, его чопорности, надменности, но и по его красоте, и по комфорту.
Какая же досада разбирала мужчину от того, что тоска эта пришлась ровно на тот момент, когда он не имел никакой возможности осуществить желаемое… Но… Быть может, удастся показать ей частичку столицы Британии здесь? Невольно сама итальянка подсказала ему выход. Своими видениями, что были реальнее самой реальности, что она посылала  ему в моменты своих перекусов, навела она его на мысль, что и сам бал может проходить отчасти в их собственном воображении. По крайней мере, в его силах рассказать и представить все так, как будто бы они и вправду окружены людьми и им следует неукоснительно следовать строгому, но в то же время и изысканному этикету того же «Олмекса».
Конечно же, сам Генри не любил, практически презирал это место за его нарочитое ханжество и откровенное двуличие, за нетерпение к человеческим слабостям, за то, что его посетители, а особенно патронессы могли вмиг разрушить репутацию, а значит и человеческую жизнь. Хотя следует отметить и то, что сэр Кавендиш не мог позволить себе не быть членом этого закрытого клуба, единственного клуба в Британии, что допускал членство обоих полов, ибо это следовало из его статуса. В противном же случае, это могло бы вызвать ненужные кривотолки, могущие повредить и ему, и его семье.
Но сейчас именно его образ стоял перед глазами ученого, и именно о нем он думал, давая Жаку указания, который, как всегда, мало, что понимал, ворчал, стенал, но не мог ослушаться. Для начала Генри арендовал один из пустующих амбаров, что стояли на окраине деревни. Прогорклое, сырое, темное и не слишком-то и приятное место, насквозь пропахшее прелой пшеницей и гнилыми овощами, но за неимением ничего лучше сойдет и оно. Не выкупать же всю таверну на ночь, выгоняя и самого тавернщика, и возможных посетителей. Уж это точно вызовет пересудов куда больше, а так чудит барин и чудит. Мало ли, что в его барскую голову втемяшилось.
Помещение требовалось просушить, кровлю подлатать, да и заменить некоторые из гнилых стропил, что и было проделано весьма быстро рукастыми крестьянами, за деньги Кавендиша, разумеется. От чего для самой деревни была двойная польза – и денег люди заработали и амбар восстановили, авось в будущем пригодиться, так что если у кого и были неуместные вопросы, то остальные жители сами и шикали на них, побыстрее затыкая,  и опасаясь, как бы барин не передумал. Так же был скуплен едва ли месячный запас свечей - буквально все, что нашлись в деревне, дабы осветить просторное и темное помещение так, как следовало на взгляд Генри. Ушлые деревенские наваривались и тут, сдирая втридорога с приезжего. Хотя если бы они знали, сколько те же свечи стоят в Лондоне, то понимали бы, как здорово продешевили, так что для самого англичанина не стало проблемой и это.
И пока шли те импровизированные приготовления, пока будущая зала украшалась цветными тряпками, что должны были имитировать дорогие драпировки, пока развешивались колесные обода, уставленные свечами, что должны были изобразить роскошные люстры, пока подметался и утаптывался пол, заменяющий лакированный паркет, Генри ломал голову над тем, как же сообщить синьорине, куда именно он ее ожидает и, как ей следует себя вести и возможно, как одеться.
Перебрав несколько вариантов, мужчина остановился на способе и романтическом, и вполне итальянском, как ему казалось. Шутка заключалась в том, что он предполагал, что Элоиза возможно навещает его по ночам даже тогда, когда они не общаются. Ведь явилась же она, проявляя заботу, когда самого Генри свалила лихорадка и разве не она тогда помогла подобрать нужные лекарства? А значит, девушка тайком присматривает за ним, по одной лишь ей ведомым причинам. И тогда для нее было оставлено послание в конверте, прямо на подоконнике, в котором Генри выражал скромную надежу на то, что она соблаговолит почтить его своим согласием в посещении бала согласно Лондонским обычаям через два дня, после захода солнца.
Что же до самого необходимо, что требуется на балу, а именно – оркестра, то сия проблема была уже решена им давно, ибо на сей раз Генри озаботился тем, чтобы привести с собою одно из достижений науки и техники – фонограф и, разумеется, восковых катушек к нему, с записями самых разнообразных вальсов…

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.