17 декабря. Обновлены посты недели и игроки месяца.

16 декабря. Подведены долгожданные итоги голосования Звезда сезона: осень 2018. Благодарим участников и поздравляем победителей! Жгите еще)

3 декабря. Друзья, мы поздравляем всех вас с Днем мюзикла - жанра, без которого не было бы нашего форума!) Пусть просмотр любимых постановок продолжает вдохновлять вас на огненные отыгрыши!

24 ноября. Поздравляем с днем рождения Элоизу Боргезе!

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

Loreen Да, она не ошиблась. Бояться тут следовало совсем не собаку. Настоящим Цербером в этом доме была эта красивая молодая женщина. «Вот попала, так попала», — подумала Лорин, чувствуя, как от пристального взгляда хозяйки внутри все сжимается, затягиваясь в тугой узел. Она, конечно, слышала о богачках, которым доставляло удовольствие истязать своих слуг. В тавернах, где она выступала по вечерам, рассказы о них всплывали то и дело. И рассказчики обычно не стеснялись в словах и выражениях. [ читать полностью ]

Mercutio Мессер Белуччи на экзаменах свирепствовал, находя к чему придраться даже у тех, кто сочинял на латыни целые поэмы, до тех пор, пока Меркуцио не отыскал на развалах какой-то лавчонки рукопись Белуччи об оптативе в латыни. Ерундой это было, даже на взгляд малоискушенных на тот момент веронцев, полнейшей, но при следующей с ним встрече Меркуцио упомянул желательное наклонение — и вышел из его дома с желанным свидетельством. [ читать полностью ]

Kit Collum От воспоминаний его любовных историй настроение, кажется, ухудшилось еще больше. Только этой сентиментальности ему и не хватало. Черт. Коллум в расстроенных чувствах пнул мухомор. И снова замер, напряженно вглядываясь в нечто, чернеющее между деревьев недалеко от него. Он сделал несколько шагов вперед, теперь это «нечто» приняло более отчетливые очертания. Карета. Посреди леса она смотрелась каким-то нелепым инородным предметом. И однозначно разрушала общую пасторальность пейзажа. Кучера не было. Лошади — тоже. [ читать полностью ]

Colette Giry Театр сам по себе есть ни что иное, как шквал эмоций. Что уж говорить о молоденьких девочках и не менее молоденьких женщинах, только-только вступающих в пору своего истинного расцвета и оказывающихся в этой яркой круговерти, сотканной из блёсток, интриг, переживаний, открывающихся возможностей и первых чувств, сладко будоражащих грудь, а ещё — разочарований, слёз, мечтаний, тайных желаний, и бог весть, чего ещё… [ читать полностью ]

Graf von Krolock — Мое имя граф фон Кролок. — Он приподнял подбородок, позволяя неясному свету луны и фонарей осветить нижнюю часть его лица, чтобы бедный уродец смог видеть массивное изящество подбородка и движения губ, будто бы насмехавшихся над всем этим бренным миром разом. Лица, впрочем, своего не открыл. Черты его все равно ничего не скажут будущему Куколю, ведь истину ему предстоит понять куда позднее. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.


Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

Название эпизода: Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.
Место и время действия: 6 октября 1890 года. Румыния. Деревня при замке Шлосс.
Участники: Eloisa Borghese, Henry Cavendish.
Синопсис: Генри, неутомимый, как в свои желаниях, так и в своем ханжестве решается на очередной шаг на своем тернистом пути, что ведет к холодному сердцу вампира. На один вечер лишь силой своей воли и, в не малой степени, денег, он старается привнести дух лучшего Лондонского салона в затрапезную деревушку и приглашает свою темную возлюбленную на импровизированный бал.
Предупреждение: эротические описания.

Отредактировано Henry Cavendish (22-11-2017 19:25:16)

+1

2

Будь Генри человеком менее сдержанным, то на голову Жака свалились бы все возможные небесные и земные кары, разумеется, после того, как тот бы привел лорда в чувство и  выходил его, ибо Элоиза в своем бессердечии оставила своего обожаемого англичанина в положении весьма плачевном. О, разумеется, она, напоследок, оказала ему услугу, позаботившись о том, что бы те зияющие раны, что вампир нанесла своим неаккуратным укусом, сошлись, лизнув его в шею, но сам факт кровопотери, на сей раз не шуточной, сказывался на общем состоянии Кавендиша. И ладно бы все та драгоценная влага была  испита его жестокой госпожой, но досада была в том, что большая часть крови выплеснулась из разорванной вены на подушку и перину, запятнав их багровыми, плохо отстирываемыми пятнами.
А так, можно сказать, что Жаку и повезло в некоторой степени в том, что Генри был столь слаб. Ибо первым порывом лорда было просто застрелить нерадивого слугу от того злобного разочарования, что захлестнуло мужчину в тот момент, когда вместо вожделенного, горячо желаемого им женского лона, он получил лишь холодный воздух и порыв ветра. И его пальцы уже было даже потянулись за револьвером, что лежал на прикроватной тумбе, но… Но силы оставили ученого тогда, вынудив мужчину прямо посередине движения потерять сознание и пасть в тяжкие и мутные объятия Морфея. Но было в том и благо, ибо потеря сознания избавила его от необходимости вдаваться в объяснения о случившемся именно в данный момент, когда он находился в растерянности и смятенных чувствах. В дальнейшем же лорд просто отвечал ледяным молчанием, пользуясь тем, что господин не обязан отчитываться перед слугой, и на всякие вопросы своего камердинера реагировал лишь изгибом брови, да ледяными словами:
- Я не имею чести понимать, о чем ты спрашиваешь меня, Жак. Я вижу, что у тебя слишком много свободного времени, раз его хватает на досужие домыслы и фантазии? – Что означало явное нежелание разговаривать на эту тему, а так же скрытую угрозу превратить жизнь француза в ад, заполнив его дни бессмысленными мелкими поручениями.
И меж тем он лихорадочно ждал своего выздоровления, дабы вновь свидеться со своим прекрасным истязателем, назначить свидание той, кто вполне мог обернуться его смертью. Но что такое смерть, когда на кону стоит наслаждение? Как странно бы то не звучало, но именно оно, именно вожделение, именно желание плотских радостей и двигало Генри сейчас, отзываясь постоянным, неумолимым зудом в его паху. Зудом, что могла утолить лишь она одна. Но, конечно же, англичанин и в этом вопросе оставался верным самому себе и своей лицемерной морали, отрицавшей и порицавшей плотское влечение к женщине, нацеленное на одно лишь удовольствие. Потому Кавендиш оправдывался перед собою тем, что Лози не успела забрать свои дары. Он убеждал себя и в том, что их столь быстрое и негаданное расставание, эта дурацкая оказия, могла оскорбить ее гордость, принудив бежать, словно ночной вор. Да и просто желание вновь увидеть ее, иметь возможность любоваться неземной, поистине мистической женской красотой, провести время за остроумной беседой, поведать что-то новое, узнать нечто новое самому, так же имели место быть. Ведь, в конце концов, он был в нее влюблен, а это, как известно, самый честный, самый искренний и самый чистый повод для того, что бы желать новой встречи…
И, какую же досаду, то и дело, начинал испытывать сэр Кавендиш, когда вспоминал, что вокруг него вовсе не любезный его сердцу Лондон. Что он лишен сейчас, когда это так требовалось, привычной роскоши салонов, блеска элитного клуба «Олмэкс», уюта парков и даже надежных слуг и, конечно же, правил поведения, регламентирующих жизнь, что так облегчили бы его задачу. Ах, как это было бы просто, послать Жака с визиткой в ее дом, дождаться ответной и назначить ей встречу. Разумеется в приличном, людном месте, дабы не вызывать кривотолков.
Невольно Генри начал предаваться мечтам о том, что бы он предпринял, будь Элоиза его соплеменницей, или хотя бы проживай она в Лондоне. О, он бы правдами и неправдами добился бы встречи с ее родителями, где долго бы и тщательно рассказывал им о своих доходах, дабы доказать, что сам он мужчина, стоящий внимания и что он сумеет обеспечить ей подходящую жизнь, а сама ее семья от такого союза лишь выиграет. Или же, если допустить, что она сирота, то пришлось бы рассказывать все это ей самой, ибо в ее лице ему пришлось бы искать и купца, и продавца, и союзника своих интересов. А далее последовали бы краткие, или же не очень свидания, разумеется, под присмотром строгих свах и теток-дуэний, что блюли бы целомудренность их свиданий. Краткие эпизоды встреч наедине на раутах, прекрасные мгновения тактильного контакта в моменты балов, чуть дольше, чем нужно переплетенные пальцы, томные взгляды, стихи и вздохи, совместные чаепития и беседы, а после… О, как было бы прекрасно, будь она простой итальянкой благородного происхождения, переехавшей с семьей в Лондон…
Но увы, судьба, что вела ее, что вела его, что свела их вместе сплетя прихотливый узор их жизни так, а не иначе, видимо долго потешалась, задумывая такую проказу. Уж над самим англичанином наверняка, ибо, о чем переживать самой Боргезе - с нее все, как с гуся вода. Она имеет все, что пожелает и так, как пожелает и не испытывает от того никаких терзаний. Уж совести, верно, у нее нет и вовсе, и что в таком случае прикажете делать? Сама мысль о том, что можно перевоспитать столь порочное создание, что смертный ученый может каким-то образом воздействовать на нее, казалась смешной. Скорее, это она в силах выпороть его за непослушание и дерзость, или еще как-либо наказать, а никак не наоборот…
Мысль столь пикантная в своей извращенности пробрала скромного англичанина морозом до самого мозга костей. Но в то же время… В то же время думать о том оказалось необычайно сладко, крайне волнующе, пусть при том и весьма стыдно. Стыдно настолько, что его худые щеки покрывались румянцем, а поясница испариной. Но самое ужасное еще было и в том, что мысли подобного рода отзывались в нем томлением. Томлением, что всякий раз заставляло наливаться низ его живота влажной тяжестью, а постыдный жезл его мужества твердеть, принуждая прятать сии свидетельства похотливых мыслей, коли те приходили ему в голову прилюдно.
Впрочем, голова его большей частью была занята не сим постыдным и темным удовольствием, но тем, как бы суметь привнести сюда, в эту дремучую и темную деревню хотя бы частичку Лондонского лоска. Идея о том, что бы показать синьорине Боргезе  то, как проходят современные балы, то, чего она лишена в своей занюханной Румынии, то, как следует вести себя благовоспитанной даме, да и хотя бы просто почувствовать себя, хотя бы на миг в привычном окружении, единожды посетив Генри, никак не желала его отпускать. Лишь здесь, вдали от Лондона, он, можно сказать, впервые за долгие годы своих путешествий, затосковал по блеску его огней, его чопорности, надменности, но и по его красоте, и по комфорту.
Какая же досада разбирала мужчину от того, что тоска эта пришлась ровно на тот момент, когда он не имел никакой возможности осуществить желаемое… Но… Быть может, удастся показать ей частичку столицы Британии здесь? Невольно сама итальянка подсказала ему выход. Своими видениями, что были реальнее самой реальности, что она посылала  ему в моменты своих перекусов, навела она его на мысль, что и сам бал может проходить отчасти в их собственном воображении. По крайней мере, в его силах рассказать и представить все так, как будто бы они и вправду окружены людьми и им следует неукоснительно следовать строгому, но в то же время и изысканному этикету того же «Олмекса».
Конечно же, сам Генри не любил, практически презирал это место за его нарочитое ханжество и откровенное двуличие, за нетерпение к человеческим слабостям, за то, что его посетители, а особенно патронессы могли вмиг разрушить репутацию, а значит и человеческую жизнь. Хотя следует отметить и то, что сэр Кавендиш не мог позволить себе не быть членом этого закрытого клуба, единственного клуба в Британии, что допускал членство обоих полов, ибо это следовало из его статуса. В противном же случае, это могло бы вызвать ненужные кривотолки, могущие повредить и ему, и его семье.
Но сейчас именно его образ стоял перед глазами ученого, и именно о нем он думал, давая Жаку указания, который, как всегда, мало, что понимал, ворчал, стенал, но не мог ослушаться. Для начала Генри арендовал один из пустующих амбаров, что стояли на окраине деревни. Прогорклое, сырое, темное и не слишком-то и приятное место, насквозь пропахшее прелой пшеницей и гнилыми овощами, но за неимением ничего лучше сойдет и оно. Не выкупать же всю таверну на ночь, выгоняя и самого тавернщика, и возможных посетителей. Уж это точно вызовет пересудов куда больше, а так чудит барин и чудит. Мало ли, что в его барскую голову втемяшилось.
Помещение требовалось просушить, кровлю подлатать, да и заменить некоторые из гнилых стропил, что и было проделано весьма быстро рукастыми крестьянами, за деньги Кавендиша, разумеется. От чего для самой деревни была двойная польза – и денег люди заработали и амбар восстановили, авось в будущем пригодиться, так что если у кого и были неуместные вопросы, то остальные жители сами и шикали на них, побыстрее затыкая,  и опасаясь, как бы барин не передумал. Так же был скуплен едва ли месячный запас свечей - буквально все, что нашлись в деревне, дабы осветить просторное и темное помещение так, как следовало на взгляд Генри. Ушлые деревенские наваривались и тут, сдирая втридорога с приезжего. Хотя если бы они знали, сколько те же свечи стоят в Лондоне, то понимали бы, как здорово продешевили, так что для самого англичанина не стало проблемой и это.
И пока шли те импровизированные приготовления, пока будущая зала украшалась цветными тряпками, что должны были имитировать дорогие драпировки, пока развешивались колесные обода, уставленные свечами, что должны были изобразить роскошные люстры, пока подметался и утаптывался пол, заменяющий лакированный паркет, Генри ломал голову над тем, как же сообщить синьорине, куда именно он ее ожидает и, как ей следует себя вести и возможно, как одеться.
Перебрав несколько вариантов, мужчина остановился на способе и романтическом, и вполне итальянском, как ему казалось. Шутка заключалась в том, что он предполагал, что Элоиза возможно навещает его по ночам даже тогда, когда они не общаются. Ведь явилась же она, проявляя заботу, когда самого Генри свалила лихорадка и разве не она тогда помогла подобрать нужные лекарства? А значит, девушка тайком присматривает за ним, по одной лишь ей ведомым причинам. И тогда для нее было оставлено послание в конверте, прямо на подоконнике, в котором Генри выражал скромную надежу на то, что она соблаговолит почтить его своим согласием в посещении бала согласно Лондонским обычаям через два дня, после захода солнца.
Что же до самого необходимо, что требуется на балу, а именно – оркестра, то сия проблема была уже решена им давно, ибо на сей раз Генри озаботился тем, чтобы привести с собою одно из достижений науки и техники – фонограф и, разумеется, восковых катушек к нему, с записями самых разнообразных вальсов…

+2

3

Порою насмешливая Фортуна, давно не обращавшая благосклонный взор в твою сторону, склонна выкинуть такой неожиданный фортель, что заставит тебя подолгу пребывать в недоумении и тщетно ломать голову над тем, как следует теперь поступить. И, как оказалось, даже давно почивший в миру, обретший бессмертие и могущество от этого вовсе не застрахован, как раз напротив – наилучший объект для очередной ее шутки, ибо нет ничего забавней, чем пошатнуть привычные многолетние устои, поставить мир с ног на голову и наблюдать откуда-то из недоступного далекого «Извне», что, в этом случае, предпримет создание, доселе лишь попиравшее установленные границы, бросившее вызов самой Смерти и упивающееся обретенной властью. Видимо, синьорина Боргезе здорово умудрилась прогневить мироздание своими эксцентричными сверх всякой меры выходками, своей нетерпимостью, граничащей с глубоким презрением ко всему сильному полу, раз ей был послан человек, годившийся разве что в пищу, но, к ужасу, наверняка, обоюдному, имевший нечто, что считалось давно утерянным для нее. То, что подобно Священному Граалю, который тщетно искали божьи рыцари, итальянка стремилась найти, ломая судьбы и отбирая жизни в приливе очередного глубочайшего разочарования. Той потаенной мести, которую она утоляла вместе с жаждой, убеждаясь в своих умозаключениях и получая подспудное удовольствие от своей собственной правоты, что хоть на время приглушало ее глубоко упрятанную тоску по утраченному навсегда.
Это вовсе не означало, что неожиданное откровение молниеносно заставило Элоизу тут же раскаяться, глубоко задумавшись над таким поворотом событий и своим бытием. Скорее, как личность, застывшую навсегда лишь на пороге зрелости, оставшуюся по сути своей капризным ребенком, испытать прилив ликования, что неприминуемо сменился досадой и злостью на весь окружающий, такой многообразный мир, на своих невольных братьев по темной крови, перед которыми никто не ставил столь трудных задач, позволяя им и далее пребывать в беспечной праздности, которую обычно человеческий род зовет меланхолией, на Повелителя, который, к великому отчаянию оказался мужского племени, а посему обратиться к нему за советом не представлялось совершенно никакой возможности, ведь не станет никто в здравом уме обсуждать подобное с противоположным полом, будь он хоть трижды твоим Создателем. Положение казалось настолько отчаянным, что Боргезе не придумала ничего лучше, чем, как обычно, закрыться еще глубже в себе, заодно скрывшись от всех и вся в уютной темноте своего саркофага, не желая никому даже на глаза лишний раз попадаться, с такой решимостью, что даже обычная соблазнительная перспектива языковой дуэли с Батори едва смогла бы ее заставить изменить намерения. Ей было так тошно, что даже привычная компания беззаботного Тибо не приносила удовольствия, и если бы не его болтовня о том, что в деревне, оказывается «что-то, происходит» (только подумать, в этой глухой дыре на два десятка домов), итальянка навряд ли в ближайшее время покинула свое убежище.
Уже после, сердито комкая в тонких бледных пальцах злополучное приглашение, разрываясь между совершенно идиотским желанием спрятать его ото всех в одном из сундучков или сжечь от греха подальше, ибо что это еще за выходки со стороны англичанина, она-таки решилась. Раз судьба изволила подшутить, то Боргезе в ответ выкинет и свою шутку, в конце-концов вызов следовало принять с достоинством, и, как показал на своем примере уже не раз фон Кролок, просто извлечь из создавшегося положения свою выгоду. О, именно эта черта в его характере завсегда восхищала Элоизу, стремившуюся во многом неосознанно ему подражать. Уж граф бы явно не отсиживался в сторонке, жди его такой куш. Он явился бы весь в ослепительном блеске, взял то, что желает, затеяв свою игру, а после с триумфом удалился со сцены. Именно так поступит и она сама, ведь Генри Кавендиш – всего лишь смертный дуралей, которому ум за разум зашел под ее влиянием, так зачем же теперь отказываться?
А посему приглашение было принято, хотя и негласно, ибо ответа английский лорд так и не дождался. Боргезе затевала свою игру по известным лишь ей одной правилам и намерена во что бы ни стало выйти из нее победителем, не меняя ни своих принципов, не вступая в сделку со своими убеждениями.
Ровно в назначенный срок Элоиза явилась в сопровождении прохладного осеннего ветра, несшего ароматы прелой увядающей листвы и заставляющего ставни домишек жалобно скрипеть под своими порывами. Явилась, как и надлежало высокородной итальянской донне, с небольшим опозданием, которое сполна сможет искупить ее компания.
Сегодняшнее облачение Элоизы вполне соответствовало столь торжественному случаю: «Платье Полонез» лавандового шелка смотрелось бы уместно даже на пиршестве венецианского дожа, элегантно отделанное лентами и притягивающее внимание к весьма соблазнительному декольте, оставляющее игриво обнаженными изящные белые руки до самых локтей, что были затянуты в шелковые митенки в тон остальному ансамблю. Волосы итальянки, завсегда замысловато уложенные, сегодня венчали нарядные ленты со сверкающими мелкими каменьями, служившие подчеркнуть важность сегодняшнего приема, ибо для ежедневной носки даже кокетки почитали бы их дурным тоном. Атласный плащ с капюшоном, призванный защитить столь пышные одежды от непогоды служил завершающим этюдом туалета Боргезе, что уже стояла в некой задумчивости перед неказистым строением, мысленно лишь посмеиваясь над фантазией своего визави. Одна из тонких рук, явив себя из-под полов плаща, уже занесена была для того, чтобы деликатно постучав, заявить о своем появлении, ибо слуг здесь не наблюдалось, другая же, возможно, к вящему удивлению хозяина сегодняшнего бала крепко удерживала грубый цветочный горшок, в котором робко пробивалась герань, явно до этого взлелеянная местной почитательницей домашней флоры.

Отредактировано Eloisa Borghese (25-12-2017 14:21:17)

+1

4

Английскому лорду даже и в голову прийти не могло, что его визави, гостья, что пристрастилась к ночным визитам, испытывает подобные сомнения. На самом деле ему казалось само собой разумеющимся, что та не преминет принять его приглашение, если не из голода, не из желания вновь поиздеваться над ним, то и дело являя ему свою нечеловеческую природу, то хотя бы из любопытства, ведь итальянка уже не раз говорила о том, что у него превосходно выходить развевать ее вечную скуку бессмертного существа. Если бы он знал о тех сомнениях, что снедают ее, то разумеется бы всполошился, но блаженны те, кто не ведают, а потому его снедало лишь вполне понятное волнение перед свиданием с существом не только могущественным и загадочным, но еще и потрясающе женственным, удивительно прекрасным и тем, в кого он оказался беззаветно и опьяняюще влюблен…
Деликатный стук в дверь, каким бы тихим он не казался, для распаленного, пребывающего в болезненном возбуждение мужчины, прозвучал словно гром, заставив того вздрогнуть на месте и потушить скорее очередную сигарету, что он нервно курил в ожидании своей гостьи, ведь та опаздывала. О, он мог простить ей сию шалость, памятуя о том, что итальянские нравы несколько отличаются от нравов суровой Англии и, что на ее солнечной родине пунктуальность вовсе не в почете.
Аккуратно запустив фонограф, и спешно пригладив волосы, что были и без того уложены и расчесаны идеально, по его обыкновению назад, открывая прекрасный высокий лоб, указывающий на недюжинный и живой ум, мужчина поспешил к двери…
- Добро пожаловать в Олмекс. – Такими словами обычно приветствовал швейцар посетителей сего клуба и именно этой фразой приветствовал Генри Элоизу, добровольно взявший на себя обязанности и швейцара, и оркестра, а если потребуется то, и слуги.
Распахнувшаяся неказистая дверь, открыла девушке если не иной мир, если не служила порталом в волшебную страну, то уж точно приглашала ее в помещение, весьма отличавшееся от уже привычных ей здешних видов.
Прежде всего, на нее пахнуло теплом и светом, что был порождением десятков свечей, что были равномерно распределены по всему амбару, не оставляя место зловещим теням. Сложно было угадать за широкой спиной англичанина тот сюрприз, что он ей уготовил, но уже первые намеки в виде звуков незнакомой, но весьма приятной музыки, обещали ей нечто по-настоящему необычное.
Да и сам мужчина был очень хорош. Он был просто красив, классической мужской красотой в своем изящном, выглаженном, приталенном фраке, белоснежной накрахмаленной сорочке со стоячим воротничком, в узких атласных брюках и лакированных черных туфлях, что были начищены столь идеально, что можно было уловить в их поверхности отражение окружающей обстановки.
На его губах играла вежливая и довольная улыбка, словно у мальчишки провернувшего удачную шалость, невероятно молодившая его, и без того свежее лицо.
- Позвольте провести вас по залам лучшего Лондонского клуба, членство в котором почитают большой честью, а разрешение танцевать в нем вальс считается высокой привилегией. – Чуть понизив голос, придав тону, заговорщицкий тон молвил он, протягивая ей руку и вводя, наконец, в просторный амбар.
Благодаря его трудам и трудам нанятых им рабочих, а так же стараниям Жака, жалкое заброшенное помещение и в самом деле преобразилось. Конечно, в нем еще чувствовался прелый, въевшийся в стены запах влажной соломы  и гнилых овощей, но зато деревянный пол был хорошо отскоблен и начищен, стены укрывали полотна холщовой ткани, скрывая их простоту, пляшущий же, золотистый свет свечей должны был скрыть остальные недостатки. Но главное было даже не в этом, главное было в том, что здесь звучала музыка! Вот уж чудо чудесное, как для Элоизы, что была далека от современного прогресса, а даже если бы старалась быть в курсе новинок, то вряд ли имела бы возможность приобрести столь дорогую и новомодную штуку, что сейчас, чуть поскрипывая и похрипывая, воспроизводила мелодии вальса, мерно вращая восковую катушку.
- Позвольте ваш плащ… - Генри был безукоризненно вежлив и по-английски невозмутим, предлагая даме свои услуги и не выказывая удивления при виде странного горшка с цветком, что там принесла с собой для чего-то. Разве что, сняв с ее плеч атласный плащ, он слегка покраснел от смущения, увидев ее изысканное платье с вырезом несколько скандальным на его вкус. Впрочем, это было не так страшно, ибо бальные платья допускали глубокие декольте и вырез госпожи Боргезе смотрелся именно скандально, а не вопиюще откровенно и недопустимо вульгарно.
- Для начала нам следует степенно фланировать, кивая вежливо знакомым, перебрасываясь с ними не значительными фразами посвященным, скажем погоде и попивать шампанское. – Меж тем, не давая ей задуматься или же, как-то прокомментировать увиденное, а вернее оставляя эту возможность на время положенной светской беседы, начал инструктировать итальянку Генри, аккуратно складывая ее плащ и перекидывая его через одну из перекладин, к слову так же чистых и тщательно отскобленных.
- К моему глубочайшему стыду и сожалению шампанского мне здесь достать не удалось, но думаю его вполне заменить нам яблочный сидр, что местные жители гонят отменно и что газируется в процессе естественного брожения… - Продолжал комментировать он, ловко разливая по хрустальным, высоким бокалам светлую шипучую жидкость из оплетенного глиняного кувшина, с которого только что сбил восковую печать.
И элегантно предлагая ей свой локоть, вручая ей фужер в другую руку, отлично понимая, что та желала бы иной влаги, но так же понимая и то, что из вежливости и для антуража она даже будет имитировать процесс пития, ее безукоризненный кавалер повел итальянку прогуливаться по деревянному полу амбара, оставляя окружающую обстановку на ее живое воображение.
- Надеюсь, что мои скромные труды пришлись вам по вкусу, синьорина… - Деликатно начал он беседу.

Отредактировано Henry Cavendish (24-12-2017 00:58:25)

+2

5

Лорд Кавендиш изрядно нервничал. Боргезе ощутила это задолго до того, как дверь захудалого помещения стремительно и гостеприимно распахнулась, давая проход: его нервозность, эта восхитительная взвинченность, в которой пребывал сейчас англичанин, отдавалась сладким покалыванием в ледяных пальцах, ток его ароматной крови, стремительным потоком бежавшей по венам в эти кратчайшие мгновения взывал к самым темным, самым низменным порывам ее натуры, все еще прекрасно помнившей, как упоительно было приникать к этому алому источнику. Как легко было испортить все сейчас, уступив треклятой жажде, спутать собственные планы попросту пойдя у нее на поводу, но Элоиза заставила себя сдержаться. Просто дьявольскими усилиями над своей необузданной волей, итальянка старательно изображала ту восхитительную беспечность, которой вовсе не ощущала, когда Генри распахнул, наконец, дверь, представ перед ее взором еще более ослепительным, чем Боргезе удалось запомнить: невероятная строгость облачения, столь непривычного взгляду (поскольку мужчины ее времени более напоминали цветастых павлинов в своем броском костюме), чудесным образом подчеркивала изящество черт его завсегда хранившего сдержанность лица, что, как она знала, в моменты страсти способно разительно менять свое выражение, скупые, словно четко отмерянные движения, казалось, одежда не стесняет совсем, будучи словно естественным продолжением его плоти. Теплой, ароматной. От одного краткого воспоминания об этом томительная дрожь зарождалась внутри, а рот тут же наполнялся слюной, которую пришлось чуть судорожно сглотнуть, совершенно неуместно отведя взгляд в сторону, пока ничего не догадывающийся смертный произносил подобающие приветствию речи.
А сам лорд Кавендиш меж тем, стоило его долгожданной гостье вступить в освещенное помещение, мог отметить ту причудливую метаморфозу, что явила себя совершено неожиданно с ее образом. Те детали, что, сплетаясь с общей картиной уже привычного облика Боргезе, враз меняли его: оттенок ли привычно пышного наряда был несколько мягче, нежнее, когда насыщенный индиго, благородный пурпур, знакомый темный бордо сменила нежнейшая лаванда, едва не сливающаяся с белоснежной кожей, придающей хрупкой фигурке совершенную невесомость, то легчайшее свечение, что тут же навевало мысли об ангелах в светящихся одеждах? Или дело было в прическе, что утратила неожиданно величественную вычурность, сменившись на легкомысленную «мазаринетку», больше приличествующую невинной деве, лишь вступившей за порог ослепительной женственности: обилие мягких локонов, кокетливо касавшихся чуть тронутых краской щек, отливающие глубокой синевой, что затаилась под льдами зимнего Дуная? Теперь, приглядевшись, обескураженный Генри и смог бы понять, что именно смутило его взор в столь соблазнительно знакомой незнакомке: практически идентичное сходство с тем образом, что долгими ночами тревожил его сумбурные сновидения. Образом, припрятанным с обратной стороны крышки его часов. Теперь же, словно по воле доброго иль злого волшебства лорд Кавендиш воочию стоял пред девой с портрета, обретшей плоть, взирающей на него слегка испытывающе, до боли знакомым движением чуть склонив на бок головку.
- Так, значит, Олмекс….
Полные, розовые губы медленно двинулись, намечая улыбку, робко, словно пробуждаясь от векового сна, так знакомо и меж тем….увидено англичанином впервые, и вместе с тем затянутая в перчатку изящная рука осторожно приподнялась для церемонного поцелуя. Предупреждая растерянную хаотичность ученого, Элоиза добавила, одним лишь тоном голоса приостанавливая его. Тоном, на удивление протяжным, певучим, в котором не было и нотки привычного темного вожделения:
- Но прежде я хотела бы приветствовать вас, синьор Кавендиш, как должно приветствовать доброго хозяина на пороге его гостеприимного обиталища в моей стране..
Поверх руки англичанина, что уже откладывала в сторону со всевозможной осторожностью заполученный плащ Боргезе, легли ее тоненькие пальчики, молчаливо остановив мужчину. Лози, его обожаемая Лози, именно она, а не привычный темный мучитель, неожиданно мягко подалась вперед, осторожно подбирая юбки и вставая на самые носочки своих атласных туфелек. На Генри пахнуло легкой сладостью орхидей, сегодня не утяжеленных сандалом, пока маленькие ладошки весьма целомудренно коснулись его груди, а прохладные нежные губы запечатлели невесомый, как дуновение ветра, поцелуй на удивленно изогнутых устах ученого. Так быстро, просто преступно быстро, молодая донна отстранилась, теперь вкладывая в руки мужчины объемный цветочный горшок:
- Надеюсь, вы простите мою совершенно ненарочную небрежность. Я, увы, забыла, каким именно цветам вы отдаете предпочтение, выбрав на свой вкус. Но, уверяю...
С легким, печальным вздохом, словно бы и впрямь она раскаивалась перед исповедником в ужаснейшем проступке:
- Я непременно, при случае, исправлю это упущение со всевозможным рвением.
Принимая из рук предусмотревшего, казалось, абсолютно все, англичанина бокал с напитком, Элоиза, наконец, обвела взглядом зал, пока никак не выказывая, сколь глубокое ошеломление у нее вызвано открывшейся ей обстановкой.

Отредактировано Eloisa Borghese (11-01-2018 14:56:55)

+1

6

Лишь узрев ее, свою Богиню, ту, кого он возвел на пьедестал неземной красоты, Генри осознал, что весьма поспешил, приглашая ее на бал. Но озарение то вовсе не было вызвано горечью или же разочарованием, а напротив, восхищением, но принуждало его жаркое дыхание замирать на устах, члены коченеть от сладкого холодка, что разбегался по ним из самого его нутра, а глаза… Глаза просто удивленно распахнуться. Широко-широко и совершенно неприлично, как для сдержанного английского общества, но донельзя искренне и открыто, как для более раскрепощенного итальянского. При виде ее, такой чистой, невинной, ангельски непорочной, впору было задуматься над последними событиями. Задуматься и представить неким затянувшимся кошмаром, вызванным тяжким наркотическим опьянением, ведь, как известно, сон рассудка порождает чудовищ в нашем воображении.
Ибо фемина явившаяся перед ним никоим образом не напоминала ту хищную, почти вульгарную в своем напоре женщину, что являлась к нему по ночам, испивая его кровь и жизненные соки, взамен даря болезненное удовольствие. Разве можно было только подумать о столь кощунственном поведении, стоя подле этого ангела во плоти.
Но, увы, предрассудки и воспитание, привитые с детства не дали возможность выразить ту полноту обожания, наплыв которого Генри ощутил враз. Не позволяла ему то ни его английская чопорность, ни аристократическая сдержанность, ни сам тон того заведения, что он вспомнил и воплотил. Но, как чувственно затрепетали его алые уста, стоило Лози коснуться их в невинном и целомудренном поцелуе. Как рвануло его сердце вперед, навстречу ей одной, из его широкой груди, стремительно отбивая ритмы влюбленного мужчины. О, пусть он был холоден и сдержан внешне, пусть он ограничился лишь поцелуем ее прелестной ручки, что буквально утонула в его ладони, пусть изящной и узкой, но в любом случае, куда крупнее ладошки итальянки, пусть он всего лишь сказал:
- Синьорина, вы просто само очарование и настоящее украшение этого вечера… - Но она-то прекрасно все поняла, почувствовала его гордость, его радость всеми фибрами того, что можно было назвать ее душою.
Ведь Генри ждал обольстительное чудовище, что стало привычным для него, а взамен пришла та чудесная девушка с портрета и дневников. Та, которую он и рисовал ночами своим необузданным воображением, та, кого он так ждал, призывая невольно из небытия, та, кого он искал в своем путешествие и та, кому он с готовностью готов был вручить всего себя, до самого последнего потрошка.
К слову, стоило отметить, что манера целовать при встрече не была для столь известного путешественника в новинку, ведь не далее, как чуть более полугода назад он гостил на солнечной и гостеприимной родине Элоизы, но вот дарить цветы мужчине… Это несколько обескураживало и лишь его воспитание позволило ему принять сей дар со всей подобающей благодарностью, не поведя и бровью, а так, словно бы это было само собой разумеющееся.
- Герань осенью? – Восхищенно произнес он, даже и не собираясь гадать, где же на самом деле дева взяла цветы. – Весьма приятный сюрприз для вашего покорного слуги… - Генри подхватил горшочек с цветами из рук гостьи, и  оценивающе осмотрел его, находя в бледной, чахоточной красоте цветка определенную красоту, так прекрасно сочетавшуюся своей нежностью, своими мягкими линиями с красотой итальянки.
- Поверьте, ваш выбор достоин всяческих похвал и эти цветы послужат так же украшением нашего бала, а после будут по достоинству поставлены в моей скромной обители, служа всякий раз напоминанием о вашей доброте к вашему покорному слуге.
Что же до продолжения их импровизированного бала, то, когда все почести были возданы, когда церемониал приветствия окончился и они, как и было положено начали фланировать по залу, то Генри продолжил свое небольшое представление одного актера, то и дело, кивая воображаемым гостям и сдержанно улыбаясь… Улыбаясь, в то время, как мысли его были заняты вещами совершенно неприличными.
В коротких взглядах, коими он одаривал свою визави, столь опытная сердцеедка легко уловила бы потаенную тоску, намек на то, что мысли, тягучие воспоминания о моменте их расставания не дают покоя мужчине. О, тот пикантный момент, квинтэссенцию всех своих мечтаний, всех своих скрытых пороков, всех своих мучений, когда он едва не соединился с нею плотью, никак не желал идти из его мыслей. Та сцена, как никогда живо стояла перед его внутренним взором, чудесно накладываясь на прелестную реальность, заставляя его щеки наливаться легким румянцем, а большие, карие глаза то и дело влажнеть. Его дыхание звучало неровно, сердце то и дело ускорялось, но и не только это говорило о том. Было и еще одно свидетельство: весьма наглядно говорившее об успехе итальянки в виде неприличной выпуклости на узких атласных мужских брюках, что сидели на нем, как влитые. Но Генри стоически делал вид, что не только не замечает своего конфуза, дабы не вводить даму в смущение, ибо, как он полагал ей не следовало смотреть ниже его пояса, но еще и старался говорить о вещах весьма невинных, куда как отличавшихся от глодавших его мыслей.
- Вот посмотрите… - Шептал он в ее ароматное ушко, то и дело, склоняясь к ней, невольно зарываясь носом в ее кудри, а касаясь горячими губами ее кожи. – Эта граф и графиня Суссекские. Весьма уважаемая чета в обществе, знаменитая своей филантропией и стремлением помочь беднякам. А вон барон Кент, как всегда разглаживает свои усы, считая их своей гордостью… - Но при том Генри не опускался до острословия, чьей единственной целью было унижать окружающих, высмеивая их пороки или же нелепость, скорее он просто стремился обрисовать обстановку, как можно более ярко.
- Но, кажется, уже довольно фланировать, пришла пора представить вас, моя прекрасная спутница, патронессам. Уверен, они уже успели оценить и вашу стать и безукоризненное воспитание и, конечно же, ваш вкус и теперь горят желанием познакомиться с Вами. Помните, вы должны произвести на них самое благоприятное впечатление, иначе не видать им их дозволения на вальс…
Не спеша, Генри, что ступал легко и в то же время важно, словно вышагивал на военном параде, чьим мундиром был не строгий френч, но не менее строгий фрак, выгодно подчеркивающий и узость его талии, и широту плеч и груди, и даже, своими фалдами, что стелились сзади мягкими, облегающими линиями, твердость и некую выпуклость его зада, подвел Элоизу к небольшому пандусу, где видимо и полагалось сидеть тем самым воображаемым матронам, чье мнение значило столь многое.
- Милостивые леди… - Обратился он к ним на итальянском, дабы гостье его было понятно. –Позвольте выказать вам свое восхищение балом, чей лоск и блеск, чьей безупречное исполнение давно уже стало эталоном всего Лондона и не нуждается в лишних славословии, но и не может быть не отмеченным мною. – Молвил он, с легким поклоном, изящно прижимая свободную руку к груди. – А так же, сочтите возможным представить вам мою гостью. Эта дама приехала навестить нас с берегов Тибра, с самого Рима, чьи беломраморные дворцы не устают восхищать меня. Формально она уже не дебютантка, но у нас впервые, так что я взял на себя смелость подвести ее к вам и просить разрешения вальсировать. Синьорина Элоиза Боргезе, маркиза из славного и древнего рода Боргезе-Альдобрандини…
Разумеется, им никто не ответил, но самого факта приветствия уже было достаточно, а потому, выждав положенные пару минут, проведенные в полной тишине, разбавляемой чарующими звуками вальса, что фонограф неустанно воспроизводил, Генри еще раз склонился, видимо выражая безмолвную благодарность и обернувшись вокруг себя вновь предложил свою руку своей гостье.
- Уверен, им теперь будет о чем посудачить весь предстоящий вечер. – С довольной улыбкой обратился он к ней, когда они несколько отошли от возвышения в конце зала. – И клянусь, если судить по их взглядам, они были вами очарованы.

+2

7

Но разве нужны слова, все эти пространные витиеватые фразы, когда двоих уже соединила невидимая, но от того не менее прочная, несокрушимая кровная связь? О, лорду Кавендишу пока лишь предстояло вкусить ее полноты, осторожно прощупать, с течением времени научившись распознавать и принимать эти ощущения, тогда как Элоизе шквал эмоций и вихрь чувств его был сродни собственному: каждой замершей клеточкой своего тела она ощущала тот восторг, отзывавшейся в них легкой пульсацией чужой жизни, ту бьющую через край радость вкупе с толикой привычно удерживаемой в узде смертным страсти. И это было потрясающе! Так легко, о небеса, отвернувшие свой взор, так легко представить эти эмоции своими, хотя бы в этот момент присвоить частичку себе, увидеть в стоящем напротив мужчине нечто более совершенное и заманчивое, чем объект, утоляющий темную сторону ее натуры. Проникнуться красотой момента и ночи, когда с немым обожанием на тебя устремлен взор эталона мужской красоты, понимая, что ты в его глазах – прекраснейшее и желаннейшее создание на свете.
Но полно, достаточно с нее чуждых мыслей, в которых, оказалось, так просто заплутать и обмануться, ведь разве, еще в своей смертной бытности, не встречала ли она подобных взглядов в свою сторону? Взглядов, принадлежавших лжецам и лицемерам, коим так запросто было воспользоваться ее слабостью, дабы после оставить жестоко обманутой? Чего стоил один лишь мерзавец Аматто, водивший ее за нос и сплетший паутину виртуозной лжи. С тех пор немало воды утекло, но урок, преподанный ей в Италии сильным полом, Элоиза усвоила прекрасно. Настолько хорошо, что впредь, прежде чем до конца дослушать банальную сладкую ложь, она обагрит кровью очередного негодяя свои юбки, еще и задумается, стоит ли пить столь поганую кровь. Но Кавендиш пусть поживет, в конце концов, ее игра еще далека до завершения и прежде, чем тот испустит дух, им предстоит провести еще немало приятных минут вместе. И лишь получив сполна то, что давно причитается, она поразмыслит над дальнейшей судьбой англичанина.
И словно принцесса Фанта из одноименной сказки, принявшая себе личину заморского принца, дабы воплотить хитроумный план, Боргезе предстала в глазах своего обожателя той, которую увидеть воочию хотелось его истерзанному сердцу более, чем ее саму, ее настоящую. Так пусть длятся упоительные иллюзии! Пусть сегодняшняя ночь положит начало неизведанному и новому, ибо все устремления Элоизы, все ее темные чаяния, вся ее суть уповает на то.
- Великая отрада мне слышать это, синьор. В свою очередь, спеша не остаться в долгу, желаю отметить, сколь чудесным образом вы устроили все.
Отдавая должное предприимчивости и полету фантазии своего визави, итальянка обвела взглядом импровизированный зал, отмечая не только опрятность, не только лишь старания ученого и его подручных, но и чувства, что были, несомненно, вложены в столь широкий и донельзя романтичный жест. Тот отдал дань даже ее музыкальным предпочтениям, разместив здесь огромную странную музыкальную шкатулку, пусть и довольно уродливую, лишенную всякого изящества, что принята на подобных ей игрушках, но сколь сладко было ее звучание! Как полно, как громко, просто оглушительно, но меж тем прекрасно играла она, что можно было великодушно простить ей столь не презентабельный вид! Боргезе тут же захотелось заиметь и себе такую, после с восторгом продемонстрировав меланхоличным домочадцам замка. Наверное, Тереза и Франц в особенности смогли бы оценить подобную диковинку в силу хотя бы любопытной натуры, а Герберту и Эльзе не пришлось бы музицировать на балах. Все же эти нынешние англичане полны сюрпризов, а их изобретения заслуживают высочайших похвал.
А меж тем, пока Элоиза всецело отдалась музыке и своим размышлениям, видимо, не желавший терять ни минуты драгоценного времени, ученый уже медленно вел ее по залу, умудрившись нашептывать на ушко имена гостей, естественно, бывших здесь лишь в силу воображения. То и дело деликатно поворачивая головку в указанном направлении, Элоиза старалась подавить в себе неуместный, совершенно неприличный смешок, поскольку шутка, которую выкинул Кавендиш, оказалась донельзя занятной. Право, в эти мгновения ее живое воображение ясно представило тех, на кого указывал англичанин: двух надутых от собственной важности и мнимого благочестия супругов, внушительного господина, чьим главным украшением были пышные усы, остальную толпу незнакомцев, что, скорее всего, уже успели оценить ее наряд.
Замерев подле Генри, когда настал черед мнимого знакомства со здешними блюстительницами весьма сомнительной светской морали, итальянка, стоило церемониальным речам мужчины оборваться, наградила пустое место величественным плавным кивком головы, ибо присесть в реверансе пред теми, чьих титулов ты не имеешь удовольствия знать, маркизе было бы дурным тоном:
- Я польщена, достопочтенные синьоры, за выказанное мне доверие и честь присутствовать сегодня на вашем торжестве. Сие приглашение явилось мне приятной неожиданностью, и я покорнейшее благодарю, что им вы скрасили мои донельзя тоскливые дни.
Позволив лорду Кавендишу и далее быть ее ведущим на этом весьма своеобразном мероприятии, итальянка, стоило им отойти в сторонку, деликатно шепнула:
- Не ведаю, что до меня, но вы им нравитесь точно. Только взгляните, как эти старые перечницы провожают вас взглядом, я даже опасаюсь, дабы они не прожгли в вашей спине дыру своими горящими глазами! Признайтесь, вы частый гость в этом клубе?

Отредактировано Eloisa Borghese (13-01-2018 01:07:28)

+2

8

Странным образом, но столь провокационное соображение, что изрекла Элоиза таким невинным и озорным тоном, что должно было скорее вызывать толику негодования за столь смелые слова, или же, по крайней мере, смутить, рассмешило Генри. То видимо уже давали знать о себе первые ростки ее влияния на него, что еще даже не начали давать всходы, но пустили корни, оказывая тем самым незримое воздействие на некоторые его мысли.
Озорная улыбка мелькнула на его губах: до того слегка поджатые они чуть дрогнули, изгибаясь уголками кверху, отчего на его щеках появились две крохотных ямочки, а глаза блеснули отраженным светом свечей. Казалось бы, такая безделица, практически незаметное изменение выражение лица, но в случае с мистером Кавендшем, представлявшим собою настоящий эталон сдержанности и умения контролировать свои эмоции и чувства это напоминало прямо взрыв смеха, особенно учитывая придуманные им правила игры. Ведь это так неприлично перешептываться и посмеиваться на балу у всех на глазах.
-Вот уж никогда не подумал бы, что могу прийтись им по вкусу. – Склоняясь к своей милой собеседнице все ближе, отвечал ей Генри, обдав в очередной раз ее чувствительное обоняние присущим ему ароматом древесной свежести. И… невольно задержался на лишний миг. Едва заметный, чуть уловимый, но явно излишний, ибо он замолк в этот время, и взгляд его невольно уперся в ее нескромный, вопиюще нескромный вырез. Карие глаза ставшие такими большими, скользили по нежным белым изгибам, так и норовя скользнуть вдоль соблазнительной ложбинки глубже, но…
Генри оставался самим собою всегда и в следующий миг он, взяв себя в руки вновь отстранился и, как ни в чем ни бывало, повел свою даму дальше и только легкий румянец на его щеках мог намекнуть о той мимолетной паузе.
- Но боюсь, что вы ошибаетесь в своем смелом предположении, синьорина Боргезе… - И снова он пытался скрыться за щитом своей морали и безукоризненной вежливости, что лишь могло сделать его еще более привлекательном в глазах итальянки, ибо это неприступное выражение лица, это непорочность, невероятно шла ему. Казалось, что веди он себя более открыто, более раскрепощенно, то лишился бы доброй толики того очарование, что так нравилось ей в нем. В конце концов твердо сжатые губы, чуть выдвинутый вперед подбородок так, как будто стоячий воротник его белоснежной рубашки был немного тесен ему, прямой и острый взгляд темных глаз и чуть вскинутые густые брови в выражении извечного отстраненного и вежливого созерцания были частью его образа настолько же неотъемлемой, как темная страсть для Элоизы, хотя та сегодня и сменила обличие, заставив Генри на время забыть о ее истиной личине.
- На самом деле гость я в этом заведении не частый и поверьте, они скорее смотрят мне в спину удивленно и не слишком понимающе, ибо любопытство, этот полезный, в общем-то, порок, у них возведен в ранг культа. Им требуется знать все и обо всех, понимать мотивы поступков, дабы потом вершить свой суд над людскими душами. Все давно привыкли, что лорд Генри Кавендиш не частый гость здесь, и уж тем более, никогда не брал на себя смелость представлять кого-то, и вдруг я явлюсь, да еще и сопровождаю столь загадочную и прелестную синьорину. Уверен, от желания понять, они готовы съесть свои веера и перчатки в придачу и может быть закусить шиньонами. То-то теперь будет  пересудов.
Они продолжали медленно прохаживать по пустому амбару, превращая его силой своей фантазии в блистательную бальную залу и не спеша тихо беседовать, то и дело, склоняясь, друг к другу так, словно и в самом деле их могли услышать, а катушка с записью продолжала неспешно вращаться, наполняя помещение совершенно дивной музыкой. О, если бы только Генри знал, насколько по вкусу пришлась сия диковинка его спутнице, то он непременно бы с радостью подарил бы ее. Нет, он бы даже настаивал на том, что бы столь ценный дар был ею принят. Но та из вежливости не стала его расспрашивать, а ему просто в голову не пришло заострять внимание на фонографе.
- Так же думаю, следует вам сказать, что мужчины то и дело удаляются в курительную комнату, где сидят в креслах, пьют коньяк, курят сигары или же папиросы и не спеша ведут беседы о видах на урожай, делятся светскими сплетнями или же обсуждают политические вопросы, разумеется, по секрету. Заметьте, что дамам туда входить, строго воспрещено, но это не требование этикета, а скорее требование вежливости, которое как раз и коренится в этикете. - Меж тем продолжал рассказывать ей ее провожатый, плавно подводя к двум огороженным ширмами углами. О да, Генри оказался настолько скрупулезен, что воссоздал даже этот момент из привычной ему обстановки в меру своих сил. – Не помню, говорил ли я вам, что мужчине просто неприлично разговаривать с женщиной в момент курения и этикет обязывает его тут же потушить сигару, ну а вежливая женщина, конечно же, понимает, что не стоит лишать мужчин своим появлением этого невинного удовольствия, к тому же хорошие сигары весьма не дешевы. Так и повелось с тех пор. Ну а дамы же, коль им угодно посплетничать и поделиться своими мыслями обычно собираются в дамской комнате и уж чем они там занимаются, мне не ведомо. – И снова легкая улыбка скользнула по мужским устам, на миг, придав ему флер юношеского задора и очарования, ибо ямочки на щеках, а так же веселые морщинки у глаз невероятно шли сэру Кавендишу.
И хотя у Генри и у самого были вопросы, ибо, к примеру, ему не терпелось узнать о том, как к примеру проходили балы во времени Элоизы, что она сама думает по поводу его представления и понимания современных обычаев, а после сравнить их впечатления, но он сдерживался, отлично понимая, что это интерес не светского человека, но ученого историка. Вполне понятный и даже простительный интерес, но скорее всего несколько неуместный в данных обстоятельствах, а потому следовало притушить его и продолжать вести себя не более чем безукоризненно воспитанный джентльмен, развлекающий даму легкой беседой.
- Но, кажется, я заговорился и отвлекся от вашего вопроса, за что приношу свои покорнейшие извинения. – Сопроводив свои слова легким поклоном, для чего даму пришлось разомкнуть кольцо их локтей, и, вытянув их по швам, они продолжили беседу, при чем на этот раз мужчина подвел Лози к столу, уставленному легкими закусками, при чем весьма разнообразными, где имелись не только колбасы и ветчина, но и даже редкие в этих местах шоколадные конфеты, которые, по всей видимости, лорд привез с собою.
- За беседой позволительно перекусывать, но только слегка и делать это как бы нехотя и с ленцой, в противно случае люди подумают, что вы голодны и пришли сюда исключительно поесть, а это, поверьте мне, очень и очень неприлично. – И демонстрируя это, Генри взял в руки маленькую вилочку, которой полагалось бы быть серебряной, но учитывая обстоятельства и природу его визави, оказавшейся из полированной стали, начал медленно и лениво водить ею над закусками, словно бы решая, а хочет ли он вообще кушать или же нет. Длинные аристократические пальцы с ухоженными, аккуратными лунками ногтей весьма изящно держали столовый прибор, что говорило о немалом мастерстве, ибо хват сочетал в себе показное небрежение в купе с отточенностью манер и движений. Но вот, кажется, выбор был сделан и, ловко наколов небольшой кусочек сочной, влажной ветчины, что одуряюще пахла пряным копчением, мужчина закинул его себе в рот и деликатно прожевав, запил его глотком сидра из высокого, хрустально бокала.
- К слову, поспешу заметить, предваряя ваши вопросы, что место сие не пользуется у меня популярностью не потому, что с ним связано нечто неприятное. Причины куда тривиальнее. – Он легко повел широкими плечами, что так замечательно облегал его шелковистый, атласный фрак. – Не слишком-то я жалую светскую жизнь, признаюсь. – И извиняюще улыбнулся. - Но ради вас решил сделать исключение и пасть, если могу так выразиться, в объятия этого показного блеска.

+2

9

Задавая свой вполне невинный вопрос, к чести ее, если таковая на самом деле у вампиров имелась, Элоиза преследовала лишь цель подыграть мужчине, вовлекаясь в его забаву, попросту поддержать невероятно остроумную затею, но никак не тая умыслов выведать что-либо. И каково же было ее неподдельное удивление, впрочем, весьма искусно замаскированное привычной отрешенной сдержанностью в лице, когда лорд Кавендиш поведал совершенно немыслимую вещь: он никогда прежде не составлял компанию молодой синьорине, вводя ее в мир светского блеска. Да как такое возможно вообще? О, наверняка тот беззастенчиво прибегнул ко лжи, ибо поверить, находясь в здравом уме и будучи самой женщиной светской, в то, что подобный ему человек, мужчина в расцвете лет, попросту избегал легкомысленных связей или женской компании было просто немыслимо. В свою же очередь, подозрения Боргезе были вполне оправданы, ибо в солнечной Италии, в эпоху излишеств, такое поведение сильного пола навряд ли нашло бы понимание, разве что пол этот был еще слишком «зелен» или же вопиюще беден: женщины, а в особенности их количество, служили неизменным подтверждением мужской состоятельности во всех смыслах этого слова, так что поведение лорда Кавендиша сочли бы в лучшем случае – весьма странным, приписав ему долги и лишь фальшивое благополучие, в худшем бы – спешно и заочно определили его к мужеложцам, хотя даже они не гнушались заводить ни к чему не обязывающие связи с прекрасным полом.
Но свои умозаключения Элоиза оставила при себе, лишь несколько более резко, чем следовало, раскрыла припасенный с собой веер, став медленно им обмахиваться, с деланным безразличием к тем дерзким взглядам, что исподволь бросал на нее смертный. Нет, сегодня она не станет бросаться в атаку, напором беря свое, а позволит Генри ощутить себя мужчиной: уверенным, умеющим добиваться своего, наконец, инициативным. Она станет слабой и податливой лишь самую малость, ровно настолько, насколько отважится сам лорд Кавендиш быть «собой». Без насилия воли, принуждения и воздействий на разум. В конце концов, следовало попробовать подойти к делу именно с этой стороны, а уже после посмотреть, что из этого выйдет.
- Как занятно, правда - правда. Какие сложные обычаи, хотя, признаю их полезность. Мне так же не слишком по душе, когда вы изволите курить подле.
Не преминула осторожно заметить итальянка, смягчив свои речи тенью нежной улыбки, в ответ на довольно любопытные факты из жизни английского общества, преподнесенные Генри столь живо, что можно было заслушаться, рассказчик из него выходил действительно хороший. Медленно и чинно прохаживаясь вдоль «залы», они приблизились к столу, что, как выяснилось, был уставлен диковинными английскими закусками, невиданными прежде в такой форме сластями. Хотя, на взгляд Боргезе, таким угощением навряд ли порадуешь и накормишь привыкших к обильной и разнообразной пище гостей: ну, спрашивается, шутка ли, так тонко нарезать ветчину и сыр, и где, к слову, птица, нафаршированная до отвалу овощами и уложенная в несколько этажей? Будь итальянка хоть трижды вампиром, но как всякая благородная итальянская донна, была обучена и хозяйству, и приему гостей, так что судить об этом сейчас могла в полной мере, увлекшись оценкой и совершенно забыв в этом, что прием – лишь легкая демонстрация, приукрашенная воображением по большей части.
- Весьма аппетитно выглядит. Наверное.
Вместо критики произнесли ее губы, стоило Генри, будто подавая пример, первому отведать предложенные блюда:
- Но мне, к моему вящему женскому пороку, коим является любопытство, невдомек: уж коли вы посещаете торжество, удерживаясь от того, дабы, как следует, отдать должное кулинарному мастерству повара и радушию хозяйки, попросту оставляя пищу не тронутой, а именно, так, уверена, она будет выглядеть в итоге, то чем, помимо светских сплетен, курения, демонстрации себя, вы занимаетесь? Когда уже, позвольте полюбопытствовать, эта приятная, но слишком быстрая музыка сменится на приличествующий случаю полонез, что откроет ваш чудесный прием?
Все-таки как же восхитительно эстетично Кавендиш умудрялся отведать пищу: он ел неспешно, деликатно сомкнув свои твердые уста, тщательно и ритмично пережевывая, выказывая лишь толику сдержанного, в своей манере, удовольствия сим процессом. Элоиза невольно залюбовалась тем, умудряясь не слишком выказывать своего внимания, бросая лишь изредка взгляды в его сторону, но и того было ей достаточно. Сама же, осторожно сжимая тонкими пальчиками ножку хрустального бокала, в свою очередь невероятно плавным движением поднесла его к губам, скрывая за хрупкостью его стенок весьма довольную улыбку, что ни коим образом сейчас не подошла бы к образу эфемерного и нежного создания, что сегодня она примерила.

Отредактировано Eloisa Borghese (13-01-2018 20:14:54)

+2

10

На деликатное замечание по поводу курения было заметно, что Генри смутился и даже слегка покраснел, столь стало ему неудобно. В самом деле, столько разглагольствовать о правилах поведения и этикете, всеми силами стараться оставаться джентльменом, даже в этой глуши и так позорно забываться в ее присутствии… И даже то оправдание, что она мол вампир никоим образом не могло извинить его забывчивости. Даже мысль о том, что это именно ее выходки доводили его всякий раз до нервной дрожи, принуждая его хвататься за табак, не были поводом так невоспитанно вести себя.
- Больше такого не повториться, синьорина. – Сдавленным от стыда голосом отвечал ей мужчина, отрицательно покачав головой.
Что же до их беседы подле столика, то последние слова Элоизы немало повеселили Генри, хотя виду он никакого и не подал, отлично понимая, что та лишь судить мерками своей эпохи, но определенно, в его карих, глубоких глаз, когда его взгляд вновь был заслуженно обращен на ее милое, прелестное личико, мелькнули искорки смеха.
- Ну конечно нетронутой, ведь это же клуб, а не званый ужин. – Воскликнул он, с полной на то уверенностью. – Так что смею заверить вас, милая синьорина, что именно за тем сие общество и собирается: курить, сплетничать, но более всего показывать себя и желательно так, что бы все видели, насколько ты важный и значимый человек в обществе, даже если с утра до вечера ты предаешься праздности и кутежам.
Все же он не удержался от легкой улыбки, но тотчас же поспешил прикрыть ее хрустальным бокалом, деликатно отпивая из него сидр маленькими глоточками, но морщинки, собравшиеся вокруг его глаз, а так чуть изогнувшиеся брови не могли не выдать его настроения, что стремительно улучшалось, ибо напряжение перед этим мероприятием, что снедало его тысячей вопросов о том, все ли ей понравиться, подхватит ли она затеянную им игру, начало отступать в сторону, сменяясь благодушием.
- Эта, как вы изволили выразиться, слишком быстрая музыка... – Продолжил он свои пояснения, ставя бокал на столик, на что тончайший хрусталь отозвался мелодичным звоном. – …называется вальсом и нынче именно под нее и танцуют, вернее вальсируют и нынче именно это в моде повсеместно, а полонез теперь встречается лишь на театральных подмостках. И к слову, танцевать вальс в этом заведении почитается за немалую привилегию. Мало того, на право танцевать вальс в Олмексе требуется специальное разрешение от его патронесс: тех милых дамах, коим я имел честь вас представить.
Но эти слова, брошенные столь случайно и невинно, вскользь и без особой задней мысли, тем не менее, подтолкнули размышления Генри в весьма интересное направление. Ведь сам факт представления в Олмекс, означало не просто вывод дамы в свет, но и негласное заявление прав на нее, либо в виде невесты, либо, что так же имело быть, но казалось самому мужчине весьма кощунственным, великосветской содержанки. И кем же сама Элоиза предстает для него? Как определить то, кто она? Мог ли он назвать ее своей невестой с полным на то правом, не делая предложения ее давно почившим родителем. Да и право, это же вздорно даже думать о том, смешно предположить, что вампир может быть твоей невестой. Но в то же время, те пикантные и ужасно постыдные вещи, что они вытворяли по ее почину, что никак не давали Генри спокойно спать, несколько выходили за рамки шапочного знакомства, склоняясь уже в сторону содержанки. Но сама мысль о том, что пусть даже мысленно обозначить ее подобным вопиюще неуважительным термином, словно она какая-то дама полусвета, отзывался взрывом негодования в мужской душе. И проще всего было бы отложить эти мысли в сторону, наслаждаясь моментом. Но дисциплинированный разум ученого просто требовал разложить все по полочкам и развесить ярлычки везде, где только возможно.
Высокий лоб Генри прорезали морщинки, стоило ему задуматься о том, а острый взгляд больших карих глаз сделался рассеянным, словно он на время выпал из окружающей обстановки. Невольно он поднес руку к волосам, взъерошив их по привычке на затылке жестом механическим, и весьма милым, ибо снова напоминал о том мальчишке, которым он был сравнительно недавно.
- Право, я нахожусь в некотором смятении… - Молвил он, снова всецело возвращая свое внимание визави, и несколько неравно, на этот раз, прихлебывая из высокого фужера, ибо теперь тема беседы, тон которой собирался он задать, выглядела несколько необычно и даже странно. – Видите ли, мне в голову пришло некое осознание того, что для того, что бы танцевать вальс требуется соблюсти некоторые приличия. Сам факт того, что в Олмекс вы пришли по моему приглашению, говорит о многом. Думаю, что вы понимаете, что каждое общество пронизано негласными условностями и это, как раз, одна из них.
И забавным был тот факт, что он даже и позабыл о том, что и Олмекса то никакого не было, что уж говорить об условностях, что жили в одной лишь его голове.
- И… - Замялся несколько он. – И выходит, что вы, как бы это выразиться поточнее… Выходит, что перед обществом я заявил на вас некоторые права. Негласно, разумеется. И теперь, признаться, это ввергает меня в растерянность. – Кавендиш вновь осекся, смутившись окончательно и лишь истово надеясь на то, что синьорина Боргезе понимает, к чему он клонит.

Отредактировано Henry Cavendish (30-01-2018 19:14:00)

+2

11

Если пояснение сэра Кавендиша о новомодном нынче танце и вызвало небывалое удивление Элоизы, то выразила она его весьма сдержанно: крутые брови едва заметно приподнялись и опустились, будто бы она тем самым приняла его речи к сведению, а пухлые губки чуть изогнулись, намечая одобрительную улыбку, очаровательно сочетавшуюся с искорками лукавства, плясавшими на дне пронзительных аквамариновых глаз.
Но каково же было удивление англичанина, когда на его преисполненные волнения, робкие речи, кои он избирал столь тщательно и осторожно, Элоиза, самым натуральным образом тут же изменилась в лице. Всякое благодушие растворилось, будто дымка, живость, которую гостья демонстрировала лишь мгновение, сменилась едва сдерживаемым напряжением, что буквально сковало все ее члены, обратив в ледяное изваяние. Невероятно оскорбленное, о чем свидетельствовали плотно сжатые губки и гордо вздернутый подбородок, да веер, что с резким щелчком был тут же захлопнут перед самым носом мужчины. Пожалуй, обиженную, причем, весьма несправедливо обиженную, рассерженную женщину даже такой затворник, избегающий мимолетных связей, как Кавендиш, смог бы сейчас угадать в поведении итальянки без особого труда. Едва размыкая уста, Боргезе удостоила его лишь парой фраз:
- О, Понимаю. Теперь-то я все понимаю, синьор Кавендиш.
По тону ее, в котором явно читалось пожелание сгореть тому скорее в Аду было яснее-ясного, что под пониманием итальянка подразумевала нечто совершенно иное, чем хотел выразить сам Генри, а пока тот опешил, пытаясь осмыслить столь неожиданную реакцию своей визави, женщина уже медленно направилась обратно, горделиво неся свою хрупкую фигурку в сторону стола с угощениями с таким выражением лица, будто несчастный ученый умудрился унизить ее непомерно у всех на виду.
Остановившись перед горкой пирожных, наверняка стряпанных не слишком искусной рукой местной кухарки, синьорина Боргезе просто с преувеличенным вниманием, не бросив на мужчину более ни единого взгляда, стала со всей аккуратностью наполнять маленькую тарелочку, один Бог знает, зачем, ведь явно откушать их у нее бы не вышло. Когда же Кавендиш приблизился, то она заговорила, заговорила приглушенно и холодно, но в каждом слове был слышен весьма драматический надрыв. Наверное, лишь итальянцам под силу столь мастерски совмещать лед и пламень в выражении напускной сдержанности:
- Нет-нет, можете не утруждаться пояснениями, все более, чем очевидно…
Предусмотрительно правая кисть женщины приподнялась, прерывая уже готовые грянуть словоизлияния Генри:
- И как только я могла не понять сразу, к чему вы проявляете столь невиданную щедрость, все эти презенты, коими вы меня осыпаете, сменяя гнев на милость. Как только в голову мне не пришло самое простое, самое очевидное объяснение вашим порывам! Дааа, все это время ответ был на поверхности, ведь я сама, сама предложила вам то, что обычно не дарится просто так. О, я понимаю вас, о, как я вас понимаю!
Элоиза медленно втянула полную грудь воздуха, прикрывая глаза, будто собственные слова, пронизанные насквозь горечью, причиняли страдания и ей самой:
- Конечно, вы же читали мой дневник, вам все прекрасно известно. На что может рассчитывать женщина, что пала столь низко, пусть и находящаяся в весьма затруднительных обстоятельствах? Уж явно не на то, что ухаживать за ней, как вы пожелали тогда, видимо, сгоряча, станет порядочный благородный синьор. Нет и нет. Теперь я прекрасно осознаю, на что могу претендовать, не нужно пустых слов. Без гроша в кармане, лишенная приличествующего мне положения и приданного, забытая всеми и вся. Но не волнуйтесь, любезнейший, я сдержу свое слово, ибо Боргезе всегда идут до конца!

+2

12

О, прекрасная маркиза! О, коварная маркиза, чей актерский талант явно пропадал вне театральных подмостков, а искусство манипулирования мужчинами могло бы найти, куда лучшее применение, нежели ввергать в бездну смущения и заставлять воспарять в горные выси одного единственного мужчину, весьма, к слову, простодушного и честного, искреннего и прямого, по ее меркам, в чем-то наивного ребенка.
Ибо ее горечь, ее обида, выражение поруганной и попранной чести, что отразились на ее лице, как правило, таком равнодушном, таком спокойном, но нынче игравшим всеми восхитительными и живыми красками, что Генри некогда рисовал в своем разуме, оказались столь натуральны, что англичанину и в голову не пришло подвергнуть ее слова сомнению. Мало того, разыгранный ею спектакль оказался настолько правдоподобен, что растерявшийся и смятенный мужчина, даже и не подумал, что она вампир, давно сгинувшее во тьме существо, для которого репутация и нормы морали пустой звук, а следовательно ее претензии не могли стоить даже скорлупы от разбитых яиц… Какова сила женского коварства и женской хитрости, отточенного десятилетиями ему лишь предстояло понять в будущем.
В то время, как в настоящем, в текущем моменте, что должен был стать, если не его триумфом, то уж верно остаться приятным воспоминанием для них обоих, пораженный, до самый глубины сэр Кавендиш немо стоял и внимал ее резким и хлестким, очень обидным словам, чувствуя при том не гнев и даже не досаду, а живейшее раскаяние в том, что он оказался столь неловок в своих словах, что заставил эту прелестную синьорину думать о нем столь плохо.
- Н-но,  позвольте… - Пробормотал он, в то время как его худые щеки, выбритые нынче до синевы, прямо перед их встречей, начинали наливаться краснотой. – Как же так? – И тон его голоса уж точно никак не походил на то потаенное торжество, кое положено испытывать человеку, только что поставившего целомудренную и прекрасную деву в безвыходное положение и намеревавшегося воспользоваться плодами этой победы в самых низменных целях, если судить словами госпожи Боргезе.
Несколько раз он порывался открыть рот, беспомощно наблюдая за тем, как она удаляется от него и, даже встав спиной, умудряется излучать буквально убийственную дозу презрения. Весьма выразительная спина, как мог бы пошутить сам Генри, не растеряй он только что своего тонкого, английского юмора.
И несколько раз она прерывала его, короткими, отталкивающими жестами, не давая буквально вставить и слова, вбить хотя бы малейший клин в поток ее надрывных и обличительных речей, оставляя ему лишь единственную возможность осознания своей проклятой косноязычности, что и не дала ему возможности донести до нее, свои более, чем чистые намерения доходчиво.
О да, это была его и только его вина, как понимал Кавендиш, едва ли не вздрагивая от ее полных горечи и боли упреков, что сыпались словно из рога изобилия, который… наконец иссяк и в амбаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками вальса, что все несся и несся из раструба фонографа.
А что еще оставалось сделать джентльмену, лорду и англичанину, кроме как не рассыпаться в извинениях перед оскорбленной дамой, пусть это оскорбление и было вызвано лишь неловкостью?
И облаченный в роскошный фрак мужчина, нисколько не заботясь о своих атласных брюках, что могли бы быть испорчены деревянным полом, что хотя и был подметен и отскоблен, но не был покрыт лаком, бросился вперед в едином порыве со своею душой, что стремилась поскорее окружить синьорину теплом, заботой и развеять ту горечь, что облекла серым саваном ее хрупкую фигурку.
В несколько широких шагов, буквально прыжков покрыл он разделявшее их расстояние, и буквально падая перед нею на колено, устремляя взор полный надежды и искреннего раскаяния на нее, снизу вверх.
- Простите! Простите меня, вашего недостойного, но верного слугу за то, что его слова, столь неловко подобранные, еще более неловко высказанные заставили вас, мой ангел, на это чудовищное мгновение усомниться в моих намерениях и испытать горечь предательства! – И в его патетических словах не было ни грана наигранности или же нарочитого пафоса. О нет, своими выпадами она сумела пробудить в нем то и воззвать к тому, чего ей так не хватало в сем замкнутом и сдержанном мужчине: а именно к горячности, к искренности, к его эмоциям и чувствам, что он привык держать в узде, надежно укрытыми под броней его самообладания. Но в этот момент, можно сказать, момент истины, момент прозрения, все это показалось самому Генри таким ненужным, таким мешающим и излишним, что в мгновение ока вериги его общества были скинуты, и миру была явлена его настоящая суть: настойчивого, чувственного мужчины, по-настоящему влюбленного и не боящегося сейчас это демонстрировать.
- Милая, милая синьорина Боргезе…- Восклицал он, бережно беря ее за хрупкую, бледную ручку и покрывая между словами ее тонкие пальчики десятками горячих поцелуев. Всякий раз, после того как мужские мягкие, сухие губы касались прохладной кожи Элоизы, Кавендиш поднимал карие глаза на нее, стремясь нащупать ее ответный взор.
- Мои слова о правах на вас имели вовсе не тот смысл, что вы подумали и, уж поверьте, никогда и ни за что, у меня не хватило бы низости пользоваться бедственным положением благочестивой и благородной дамы. Не принимайте меня за бонвивана, чья цель лишь в соблазнении всех доступных леди, молю вас! Мои намерения искренни и чисты, но, условия… О, проклятые условия, именно они ввергают меня в растерянность! – И вновь он умолк, прижавшись на этот раз к ее ручке горячим лбом, на котором от обуревавших мужчину чувств, проступила даже капелька испарины.
Но разве можно было смотреть равнодушно на то, как столь блистательный, красивый мужчина, аристократ высшей пробы, отличавшейся прекрасной породой, выражавшейся, как в правильных, практически идеальных чертах лица, которые лишь подчеркивали, делали еще более выразительными, диковинные миндалевидные глаза, умевшие смотреть так выразительно и искренне, так и в замечательном телосложении, в широких плечах, стянутых сейчас шелковистым фраком, в узких бедрах и длинных ногах, в изящной, но крепкой шее, уверенно державшей голову превосходной формы.
- Коли ваши  Батюшка и Матушка были бы живы, я бы уже наведался к вам в гости и сделал бы предложение, разумеется, предоставив подробный отчет и о моих доходах, и о моей родословной, и о перспективах, что ждут. Но, увы, не имя таковой возможности, я так-же не могу и решиться подойти к вам с подобным, ибо… Ибо такие дела весьма затруднительно решать с женщинами. Теперь вы понимаете? Понимаете, что я хотел всего лишь назвать вас своей невестой в глазах людей и общества, дабы как раз избежать того осуждения  в их глазах. Того осуждения, которым вы только что обличили меня…

0

13

Если бы дело сейчас происходило не в старом амбаре, а на театральных подмостках, то после столь бурной эскапады, что выкинул сэр Кавендиш в ответ на преисполненные укора слова своей визави, непременно должны были грянуть аплодисменты. По мнению синьорины Боргезе, в разыгравшемся спектакле было прекрасно все: и благородный герой, оказавшийся непонятым и теперь вынужденный впасть в крайность, и оскорбленная женщина, что пока лишь с долей снисхождения отнеслась к ним, не вырвав пылко взятой руки из его ладоней. О, все вышло просто наилучшим образом, рыбка не только проглотила наживку, но и сама просто умоляет, чтобы из нее приготовили славную уху. Но не унизить, растоптать беспощадно, как могло показаться стороннему наблюдателю, коварная Боргезе желала англичанина, но, наконец, подвести его к той черте, что тот все не отваживался переступить, предоставить ему достойный повод, пусть и не столь приятной ценой, успокоить свою совесть и, наконец, развязать руки. Понимая теперь прекрасно, что чертова ханжеская мораль Генри никогда не позволит тому спокойно отдаваться удовольствиям, Элоиза пошла на уловки, прибегнув к лицемерию и лжи, но ведь награда того стоила! Проклятая вечность бесплотных поисков, наконец, грозила-таки увенчаться успехом: ощущение себя живой настолько, насколько это было возможно вообще в ее положении, было поистине бесценным. Так что совершенно излишни были всякие сомнения, как и та странная жалость, совершенно неуместная, что негаданно всколыхнулась внутри, при взгляде на совершенно искреннее раскаяние ни в чем, по сути, не повинного мужчины. Видимо, с возрастом чертова меланхолия бессмертного иногда разбавляется сентиментальностью, совершенно ненужной, дурацкой, проявляющийся в совершенно неподходящий момент. Да, непременно, то беспросветная скука побуждает ее сейчас ловить каждое слово Кавендиша, больше объяснений тому и быть не может!
- О, встаньте, поднимитесь немедленно, довольно!
Стараясь не выдать излишней поспешностью своей радости, Элоиза тяжело вздохнула и слегка закатила глаза, словно бы разговор этот стоил ей огромных душевных сил, такой неприятный, унизительный для них обоих, разговор. Но праздновать полную победу было еще рано, ибо Кавендиш, а в особенности его дремучие предрассудки так запросто не сдавались, он будто бы нарочно, с каким-то мазохистическим упорством выискивал все новые и новые преграды для их воссоединения, теперь затянув об, будь они трижды неладны, условностях. Теперь оставалось лишь пойти на риск, ибо это становилось невыносимым:
- В таком случае, синьор Кавендиш, у меня нет иного выбора, кроме как отпустить вас..
При этих словах Боргезе плавно развернулась к склонившемуся перед ней «рыцарю», воззрившись на него так печально и отчаянно, словно сейчас, сию же секунду, прощалась с ним навсегда. Гневное выражение исчезло с ее бледного личика, теперь невыразимое горе поселилось в ее бездонных глазах, что глядели так беспомощно, так жадно, словно женщина стремилась сохранить на века его образ в своей памяти:
- Вы сами сказали, что традиции никогда не позволят вам выразить во всей полноте свои чувства, не теряя достоинства джентльмена, к потерянной для мира, одинокой душе, непонятой и отвергнутой всеми. Да, вы все верно сказали, у меня никого не осталось, я одна за себя в ответе. Вам лучше уехать как можно скорее и позабыть все навсегда. Увы, не обещаю проделать то же самое…
Оборвав свою тираду, Элоиза со всевозможной нежностью коснулась прохладными пальчиками гладко выбритой щеки мужчины, не отрывая пристального, немигающего взгляда от его лица. Именно этот момент притворства дался итальянке достаточно легко, можно сказать, она была почти искренна, поскольку только представив, чего лишится, если Кавендиш внемлит ее речам, приняв их за чистую монету, готова была стенать и страдать по-настоящему.

+2

14

Она ему поверила, но…! Всегда возникало какое-то дьявольское, проклятое «но», очередная преграда, препона, которые господь Бог, словно нарочно посылал им, разделяя два любящих сердца. По крайней мере, именно так и подумал сейчас Генри, в живых и ярких глазах которого миг ликования, тотчас же сменился горечью поражения, стоило Лози нежно коснуться его щеки ладошкой и произнести свои роковые речи, полные надрыва и боли. И англичанину даже и в голову не пришло, что не Бог тому виной, а он сам и его жесткие моральные установки, что входили в противоречие с его и ее желаниями.
И благо мужчина даже не поспешил встать, когда был момент ликования, иначе горечь поражения, что обрушилась на него с силой парового молота, принудила бы его пасть в этот раз на оба колена, и опустить плечи от отчаяния, что завладела всем его существом.
Его глаза, словно два сверкающих бриллианта, более всего могли напоминать сейчас глаза страдающего ангела, столь чиста, столь многогранна, столь возвышена была та мука, что отражалась в них, словно в зеркале. Оказалось, что страдания невероятно шли Генри, чрезвычайно одухотворяя его образ, придавая ему возвышенность и ту тонкую едва уловимую нотку обреченности, достойную полотен Ботичелли.
Но вот немая мука, сквозившая в его взоре внезапно уменьшилась, а сам он, робко посматривая на свою мучительницу, свою обожаемую маркизу, внезапно накрыл ее ладошку своей узкой ладонью, и, повернув голову, уткнулся в нее лицом.
- О Боги, Боги… За что вы так жестоки к нам… - Прошептал Кавендиш, вновь поворачиваясь поднимая лицо.- Но, мне кажется, я не уверен… - Весьма сбивчиво, ибо слова давались ему с трудом, начал он. – Я читал о подобном случае, когда молодой джентльмен возжелал жениться на круглой сироте, оставшейся даже без попечителей. Но я даже не знаю, вправе ли я Вас просить о подобном, моя госпожа.
И англичанин вновь замолк, кажется, собираясь с силами и, взглядом ища поддержки у той, кто на самом деле и выдумала весь этот спектакль. У той, для кого его искренние страдания и переживания были иллюзорны и служили лишь средством, весьма изощренным средством, для достижения цели.
- Ибо… Ибо тот молодой джентльмен, не имея иных возможностей соблюсти приличий, был вынужден обращаться с предложением к самой юной леди и той пришлось самой выслушивать справки о его доходах, о недвижимом и движимом имуществе и, разумеется, о перспективах, что его ждут. И самой принимать это сложное решение, требующее трезвого рассудка, а не чувств. И могу ли я сметь надеяться, что вы, синьорина Боргезе выступите самолично в роли выносящего сей вердикт? Ибо, поверьте, нет ничего, чего я хотел бы всем сердцем настолько сильно, кроме как остаться подле вас и назвать вас… - Генри шумно сглотнул, решаясь на следующую фразу, которую, как он прежде думал, он никогда более не произнесет в своей жизни. – Своей невестой, а возможно и супругой…

+1

15

Слова, их замысловатое кружево, пожалуй, могут быть куда коварней медленного яда, ибо вливаясь в уши того, кто всем своим существом готов им внимать, они отравляют его разум, лишая даже призрачной возможности на спасение, вмешательство извне делая бесполезным, поскольку вера жертвы, отравляемой ими, питает их силой: зрячий становится слепым, а рассудок отметает все маломальские доводы в пользу немедленного бегства. То же и стало с завсегда рассудительным, отличавшимся трезвым умом англичанином, уверовавшим в то, что столь сладостно обещал его темный кумир, расточая речи и взоры столь щедро, столь легко и виртуозно, что не оставалось ни единых сомнений в том, что сама Любовь осенила сегодня крылами своими две страждущих души, и лишь злой рок, в виде строгой морали общества – помеха ее осуществлению. И как чиста, как многогранна и много страдательна была истовая вера смертного в то, что, кроме как злым умыслом бессмертного и назвать было нельзя!
Лазурный взгляд тающих льдин скрестился с темным живым огнем карих, когда с алых уст коварной искусительницы, сегодня примерившей маску добродетели, слетел едва слышный вздох, а сама Элоиза лишь едва заметно качнула головой:
- Не пеняйте на богов, mio amatissimo, лишь устои общества нас разделяют, лишь они, ничего не смыслящие в любви души, преступно создавшие их, служат нам преградой, берясь судить, что правильно, а что – нет…Поделившие мир на черное и белое ханжи готовы объявить любовь преступлением, но в наших силах противостоять тому, ведь верно, caro?
Она оттягивала время вполне осознанно, давая возможность Генри до конца осмыслить свои речи, тогда как самые верные, самые правильные выводы он уже почти что готов сделать сам: мечта, взлелеянная в темных холодных чертогах осознанного целибата сама протягивала ему длань, и лишь мужчина черствый, лишенный страстей и порывов, истовый монах способен был противостоять зову души, зову плоти, что была не в меньшей мере присуща этому человеку. Она ведь знала, все видела сама: метался ли тот в горячке лихорадки, сжимал ли револьвер и судорожно хватался за распятие, но завсегда, извечно ее желал, страшился, содрогался от омерзения и ужаса, но продолжал, продолжал желать. Теперь же явился благодатный повод, возможность, которую отринет лишь глупец, понимая или нет, что все – лишь иллюзия предрассветной дымки. Верь, протяни руку и возьми, желай и наслаждайся своими желаниями, находя себе и своим страстям неизменное оправдание!
А сам лорд Кавендиш уже пустился в перечисление всех возможных и невозможных благ, вполне материальных преимуществ их союза, не ведая о том, что право Жить, Жить так, как хочется, пить эту жизнь жадными глотками, пытаясь урвать себе каждую драгоценную каплю – бесценно. Смешно, как практично, как здраво эти англичане умели подходить к заключению союза, но разве в ее время было иначе? Вот только теперь она знала истину, на постижение которой ушло столетие: все прах и тлен, помимо ощущений, тех чувств, что хоть на шаг, на маленький шажочек способны приблизить тебя к Жизни, и она, наконец, получит их!
Но вместо этого медоточивые уста жестокой Боргезе произнесли совсем иное:
- О, не просите, молю, о таком, синьор Кавендиш. Вердикт! Что за ужасное, просто омерзительное слово, способное просто оскорбить любое единение помыслов, порывов душ! Скорее пусть мне вырвут язык, чем стану я подобным образом называть то, что априори не требует названий! Немыслимая жестокость породила подобное приземленное определение, о том не смейте меня просить…
- Я поступаю, лишь повинуясь чувствам, и ваши доходы, сами упоминания их, словно оскверняют наш союз…
Столь незавидная перспектива, как оказаться отданной в руки священнослужителя обезумевшим от страсти Генри совершенно не прельщала Боргезе, стремившейся явно не под венец, а тот, чего доброго, готов пойти теперь и не так далеко. Оставалось лишь прибегнуть к уловке:
- Но я обещаю…подумать над вашими словами, мой любезный синьор Кавендиш, что, впрочем, не мешает вам, как человеку, свято держащему свое слово, незамедлительно приступить к ухаживаниям, ведь разве не это полагается делать вначале? Или же мысль эта претит вам? И если же нет, то я желаю сейчас отведать…пирожных.
Давая понять нежной трелью своего тона, сделавшегося вкрадчиво мягким, что тому пора уже подняться, поскольку синьорина ждет иного, итальянка чуть двинула сложенным крепко веером в сторону сластей:
- Этот разговор совершенно изматывающий, я хотела бы, с вашего позволения, присесть.

+2

16

Насколько же опрометчив был Генри, вручив Элоизе такую могучую власть над ним. Насколько он был опрометчив, вручив ей следом свое сердце, руку, тело и даже душу! Насколько же яро и истово он оказался готовым подчиняться ей во всем, повинуясь ее малейшей прихоти, потакая любому, самому низменному и черному желанию, лишь бы оно было обернуто в обложку нежности и кажущейся ответной любви. Он был искренен, словно дитя и словно дитя, еще не знающее мира, он оказался доверчив.
В свою очередь же, Лози, его гений и муза, его дьявол-искуситель и воображаемый ангел, без зазрения, давно и надежно спящей совести, играла на его чувствах. Играла столь же виртуозно, как ее прелестные, тонкие пальчики играли на нежных струнах арфы…
Но глупостью было бы утверждать, что сэр Кавендиш оказался в проигрыше от такового союза. Ведь как можно отрицать то, что она, его темная возлюбленная, заставляла его воспарять к небесам и, в сущности, какая разница была в том, какого цвета крылья дарила она ему, черные ли, белые ли. Главное, это ощущение полета и счастья.
Что она только что даровала, смилостивившись над влюбленным мужчиной и, пусть даже не пообещав, а лишь намекнув, как было принято, на возможный счастливый исход, она вновь вселила в его сердце радость и вернула душе хотя бы толику покоя, хотя бы на этот чудный вечер, что он организовал, и в театральность которого успел так хорошо вжиться.
  Лишь стоило синьорине опровергнуть его утверждения, заявить искренне, как ему казалось, о том, что в их силах взять над обстоятельствами верх, как болезненно сжавшееся английское сердце, робко дрогнуло раз, другой, а после застучала бешено о клетку ребер, точно пойманная в силки птица, а на лице, котором до того неизбывной печатью лежала печаль, что могла бы послужить образцом для скорбного святого лика, появилась первая, еще не смелая, еще робкая улыбка, которая, тем не менее, уже явила Элоизе очаровательные ямочки на худых щеках ее визави.
- Вы думаете в наших силах? Но общество жестоко и не знает пощады к оступившимся хотя бы раз. Оно словно хищный зверь, и только лишь учует намек на кровь, а в нашем случае намек на крамолу, как начнет неустанно преследовать и будет преследовать до тех пор, пока не загонит свою жертву…
Но на самом деле то не были речи человека лишенного надежды, знавшего, что обречен, а скорее напротив, чем дольше говори сам Генри, тем большего пыла он преисполнялся, тем ярче загорались его, уже было потухшие, карие глаза, тем тверже становился его голос, а тело, безвольно склонившееся, зримо вновь наливалось упругой силой, ибо странно, но мужчина словно и в самом деле намеревался бросить вызов их воображаемым недоброжелателям. Или же он просто, столь мастерски и виртуозно боролся с собою? В таком случае театральные подмостки знаменитого Глобуса, потеряли в его лице прекрасного, просто великолепного актера, умеющего вживаться в любые, самые драматические роли.
И дальнейшие ее речи, что звучали слаще самых сладких лакомств, что пьянили его неискушенный, но такой живой и пылкий разум, лишь утвердили его в намерениях бороться с… самим собой, со своим ханжеством, с собственной моралью, ловко обходя их стороною, искусно и виртуозно выдумывая поводы и доводы, не без помощи прелестной синьорины, заставить скучный и нудный глас собственного воспитания умолкнуть. Чувства, она сама говорила про чувства! Завела о них речь, а значит… Значит она отвечает ему, значит она благосклонна к его ухаживаниям и готова их принимать, давая понять это более, чем откровенно и открыто.
И повинуясь малейшему капризу той, кого тайно вожделел, одновременно стыдясь и сгорая внутри от своей порочной страсти, что не желала оставлять его в покое, той, о ком он грезил еженощно, ежечасно стремясь забыть ее прелести и обещания порочных услад и в то же время опровергая эти стремления тем, что неизбывно думал о них, вспоминал их, сладко лелея в своем разуме, воскрешая то и дело в памяти, словно обкатывая на языке изысканный деликатес, он медленно и с достоинством распрямился, вновь глядя на нее сверху, взглядом горящих огнем глаз.
- О, разумеется, micino, как я могу не сдержать своего слова? – С достоинством, что вернулось к нему, с холодным и высокомерным достоинством английского джентльмена, чьи слова были подвергнуты сомнению, пусть даже на миг, отвечал Генри, изящно склоняя голову. – Поверьте, возможность ухаживать за вами, возможность хотя бы на миг в помыслах моих, лелеять мечту о том, что некогда, когда-нибудь я с полным правом смогу назвать вас своею, дороже для меня всех злат и мировых богатств. Право, не смейте, не вздумайте сомневаться во мне, ни на секунду, молю вас…
Но прежде, наперекор своим словам о покорности, он все же явил свою вольность, явил хотя бы частичку той неистовой страсти, что была надежно до времени скована цепями его стальной воли и выдержки. Его длинные, сильные пальцы, настоящее украшение столь же изящной кисти потомственного аристократа, с чрезвычайной бережностью охватили правую ладошку самой Лози, чуть приподнимая ее, а голова его снова склонилась, но на сей раз лишь затем, что бы запечатлеть пылкий и горячий поцелуй на прелестных пальчиках, что были обнажены митенками синьорины.
- Я благодарен вам и признателен за согласие принимать мои ухаживания. – Серьезным тоном возвестил Генри, распрямившись, но, все еще не выпуская из ладоней пальчики синьорины Боргезе. – И в таком случае, позвольте расположить вас со всеми причитающимися вам удобствами. Мы, конечно, несколько нарушим этикет, сопроводив вас в дамскую комнату в компании мужчины, но, за неимением мест более подходящих… - И с отчасти виноватой улыбкой, он провел вокруг себя рукою, демонстрируя прискорбное отсутствие стульев, за исключением тех, что были поставлены за ширмами, имитировавших курительную и дамскую комнаты.
- … Но уверен, что общество извинит нас, учитывая обстоятельства... – Скупая шутка, сорвавшаяся с его губ, вызывала у него самого же чуть ироничную улыбку, отчасти адресованную тем условностям, что существовали в его лишь голове, отчасти же тем обстоятельствам, в которых они сейчас находились. Подумать только, что за вопиющее нарушение этикета – мужчина и женщина наедине, в гулком помещении амбара, что может подумать то самое общество, о котором он то и дело твердит с упорством механической шарманки?
И подставив локоток, мужчина медленно сопроводил свою гостью на место в уголке помещение, то, что было отчасти отгорожено от остального пространства, невольно вновь давая Лози прекрасную возможность ощутить тепло его крепкого тела подле, изысканный аромат его парфюма с древесными и апельсиновыми нотками смешанный с пряной горечью его вишневого табака, а так же и почувствовать ток его горячей крови в венах и все это мужское великолепие, изысканное сочетание мужественности, что была свойственно ему, аристократизма, проявлявшегося в каждом, даже самом невольном жесте, чудесным образом сочеталось с той печатью невинности и флера восторженного поиска, что казалось были намертво впечатаны в его лицо, могущие одновременно принадлежать и опытному взрослому мужчине и восторженному, зеленому юноше, что только лишь открывает мир для себя.
- Извольте присесть, синьорина… - И ловко обойдя стул с резной спинкой, Генри аккуратно придвинул ее под Элоизу, после чего, столь же изящно подвинул к ней и низкий столик, что каким то чудом был найден в деревне, после чего же, ступая спешно, но, не теряя достоинства, слегка покачивая фалдами фрака при каждом движении, держа при том идеально прямую спину, вздернутый вверх острый подбородок, мужчина отошел к столу с угощениями и вернулся вскоре, неся в руках желаемые Лози пирожные.

Отредактировано Henry Cavendish (11-02-2018 21:11:45)

+1

17

В тот самый миг, когда нежная белая лилия женской кисти утонула в чаше ладоней мужчины с совершенной бережной нежностью, можно с уверенностью было сказать, что замысел итальянской чертовки удался, а сам Генри, с готовностью принимая правила этой игры, уже вполне созрел для дальнейшего: метущийся, пугливый разум, оказавшись поверженным под шквалом противоречивых эмоций, наконец, уступил, давая толику доброй воли мужскому естеству англичанина, той его части, что доселе лишь гремела оковами, моля о глотке свободы. Но настоящее пиршество было еще впереди.
Стоило теплым устам согреть прикосновением бледную кожу миниатюрной ручки, а самому ученому повторить свои беспечные обеты, как спелые вишни губ Элоизы вновь расцвели улыбкой расположения и восторга, сменяя скупость черт подобием мимики живой, дышащей, лелеющей надежды молодой синьорины. Совсем как дева с портрета, чей взор доселе лишь в мечтаниях согревал холодные одинокие ночи Генри, итальянка глядела на мужчину из-под слегка опущенных век, казалось, еще мгновение, и эти бледные щечки окрасит нежнейшая пастель смущения, столь шедшего этой порочной невинности:
- Как вам будет угодно, милейший синьор Кавендиш, как вам будет угодно…
Удивительно, сколь резко контрастировал сей нежный, словно дыхание Весны, преисполненный сдержанной скромности тон с тем, знакомым, повелительным и томным, полным испепеляющей темной страсти, коим ранее обращалась к смертному Боргезе. Как шла ей сейчас эта мнимая, но известная не понаслышке, покорность мужской воле. Та покорность, которую Элоиза утратила в тот день, что предоставил ей выбор решать, или же, возможно, лишив всяческого, иного выбора.
С преисполненной достоинства сдержанной грацией молодая женщина последовала, опираясь на руку своего спутника к месту, где им предстояло продолжить беседу, ни выказывая и тени поспешности, словно в их расположении было не несколько оставшихся до рассвета часов, но целая жизнь. Усаживаясь на любезно предоставленный стул, она чинно расправила объемный ворох юбок своего облачения, в ожидании англичанина, сложив на коленях изящные ручки, благо, тот, окрыленный мечтаниями, справился довольно споро, ставя на низенький столик принесенное угощение, но не торопясь присесть подле, чем несколько озадачил ее.
Позволив себе плавный разворот через плечо ровно настолько, дабы это не выглядело вопиюще вульгарным, Боргезе со всевозможной осторожностью подметила:
- Вы так и собираетесь стоять, синьор, или же изволите составить мне компанию? Видите ли…
На этом слове Лози помедлила, словно никак не решаясь продолжить, теребя тонкими пальчиками ветхие местами складки веера и несколько опустив головку, будто решаясь выразить свои мысли вслух:
- Я столь жестоко, столь непростительно жестоко обошлась с вами накануне, так опрометчиво покинув и не удостоившись убедится в вашем благополучии! А ведь я, верно, ранила вас, причинила вам нешуточные неудобства, возможно даже – боль…
Показалось ли Генри, или же его прелестная мучительница только что покаянно покачала головкой, нервно сглотнув:
- Я просто не могу позволить себе и далее мучиться неведением. Позвольте…
С тем самым Боргезе вновь подняла на мужчину глаза, чистые, ясные, как июльское небо:
- …позвольте мне осмотреть вашу рану. Нет. Я решительно, решительно настаиваю на том! В конечном итоге мы с вами теперь…не так далеки друг от друга, как ранее…

+2

18

При одном упоминании о последней их встрече, что начиналась плачевно, едва не обернулась трагедией, а далее полнейшим безумством и буйством плоти, сэр Кавендиш едва уловимо вздрогнул и конвульсивно сжал руки. Благо он стоял сбоку от Элоизы, и та не должна была видеть ни его невольного жеста, ни той легкой дрожи, что исказила его черты на миг. Явив выражение не сожаления или же неприятия, но откровенного вожделения и сожаления, ибо рот его слегка распахнулся, язык невольно обежал розовые губы, увлажняя их, а глаза чуть сощурились, словно оценивающе глядя на прелестное женское тело. Но сиплый, судорожный вздох, сопровождавший эту пантомиму, мог бы рассказать ей все остальное…
В самом деле, любой мужчина и Генри был в их числе, готов был бы вытерпеть стократные муки, принять грудью сотню стрел, ради любви такой женщины, как синьорина Боргезе. Ради ее жестокой, эгоистичной, но от того не менее пьянящей любви.
И повинуясь ее обеспокоенному тону, дивясь мысленно ему, но принимая и не задавая вопросов о причинах столь необычных изменений в поведении, а просто надеясь и веря, что госпожа его искренна в своих словах, мужчина обошел ее, слегка задев тыльной стороной ладони ее обнаженное плечо. Совершенно случайно, но он ощутил это так, словно его ударило слабым разрядом тока из новомодной гальванизирующей игрушки. Даже волоски на руке встали дыбом, а кожа пошла сладкими мурашками от одного только случайного прикосновения. Замерев, словно статуя, растерявшись от подобной реакции своего тела, Генри чувствовал, как неудержимо начинает краснеть и… Тянуться к ней. Тянуться рукой, стремясь вновь коснуться той плоти, что он вкусил лишь мимолетом, на которой жаждал теперь постоянно.
Но… То был жест его мыслей, порыв души, так и не нашедший отражения в жизни и сглотнув, от подступившей слюны он шагнул вперед. Ветерок от его движений коснулся нежной щечки синьорины, всколыхнув ее прическу, а Генри уже обошел ее и, взяв один из стульев он, поначалу поставил его по другую сторону столика, но садиться не спешил, замерев, опершись на него и нервно постукивая по спинке пальцами, в задумчивости пожевывая нижнюю губу, словом всем видом показывая некоторую нерешительность. Но нет, Элоизе не пришлось повторять свое приглашение, как и не пришлось просить его дважды, ибо сэр Кавендиш решился и вновь переместил стул, ближе на сей раз, практически подле нее так, что когда он сел, их колени почти соприкасались, вопиюще неприлично нарушая этикет.
И сел, выпрямившись и чинно сложив руки на коленях, но точно прилежный школяр, пришедший на урок к строгому учителю. Его тонкое лицо словно бы закаменело в своих чертах, тело было неподвижно, он словно и не дышал даже, так сильно боялся он пошевелиться и случайным образом задеть синьорину… Боялся в первую очередь себя самого, своей мнимой несдержанности, своих порывов, что могли обидеть ее невольно, так, словно это и не она в прошлый раз столь порочно и хищно бросалась на него, раздевая и стремясь воспользоваться его плотью.
Но желание было столь велико, что пальцы не находили себе покоя – они то сжимались на острых коленях, стягивая с силой безупречную атласную гладь наглаженных брюк, то вновь начинали постукивать, выводя неслышимый ритм, то и вовсе поджимались под себя, являя незавершенное подобие кулака. А его глаза, что жили своей, отдельной жизнью, то опускались к полу, выискивая там ведомую лишь Генри деталь, то вновь возвращались к его визави, всякий раз останавливаясь на мгновение на уровне ее груди, но после, словно испугавшись своей смелости, устремлялись на ее лицо, а еще лучше куда-то в район переносицы.
- Между прочим, вы… - Осипшим от напряжения голосом, наконец-то, нарушил он тишину, виновником которой был сам же. -… накануне столь спешно собирались, что позабыли мои дары, для вас. Я был столь любезен, что принес их с собой, в надежде что вы… Кхм… Не побрезгуете на сей раз моими подарками. И… Нет, вы можете нисколько не беспокоится. То были пустяки, правда. Сущие пустяки. Я же понимаю, что вы не желали мне зла, а были просто неаккуратны…
Было заметно, насколько же Генри на самом деле смущался и не желал обнажать свою шею, где оставленная Лози рана лишь начинала заживать, стянувшись, но еще не закрывшись целиком и при каждом неудачном движении головой, начинала неприятно ныть. Англичанин даже не сколько смущался, сколько опасался повторения неприятного опыта, с одной стороны надеясь, что вампир, которым она оставалась являться, удержит себя в руках, с другой же, справедливо боясь ее хищной натуры и… Обнажать шею перед дамой, даже в ответ на ее просьбу, в общественном месте было так неприлично, что даже… Заманчиво.
-Впрочем, вы конечно же можете убедиться в том сами… - И его пальцы нервно, даже чуть порывисто взметнулись вверх, и, вместо того что бы просто оттянуть слегка воротничок и повернуть шею так, что бы синьорине было видно, Генри, аккуратно запустил их за шею, и повозившись немного, развязал галстук-бабочку, после чего вынул жесткий, стоячий воротничок и расстегнул две верхний пуговки на своей белоснежной сорочке и лишь после того, чуть склонившись вперед, показал Лози свою жилистую, длинную шею, на которой красовались две ранки от ее последнего укуса.
- Видите? Ничего смертельного.

+1

19

Это не любовь,
Это Дикая Охота на тебя,
Стынет красный сок,
Где-то вдалеке призывный клич трубят,
Это - марш бросок,
Подпороговые чувства правят бал,
Это не любовь,
Ты ведь ночью не Святую Деву звал!

Канцлер Ги «Дикая Охота».

Коварная искусительница, сегодня примерившая образ святой невинности явно знала, что делает. Плечо, которого сколь неосмотрительно, столь и нетерпеливо коснулся зазевавшийся ученый, оказалось, ну точь-в-точь слоновая кость: белое, гладкое  и приятно прохладное, а уж стоит ли говорить, что за соблазнительное зрелище при подобном ракурсе открывалось жадному взору скромника Генри? Виды приятно полных, налившихся чаш белоснежной груди в вырезе столь нескромном, что у неподготовленного простака захватило бы дух. Но как прекрасно англичанин владел собой, просто неприлично прекрасно. Он явно силился одержать победу в заведомо проигранной партии, правил которой не ведал да и ведать особо, судя по его смущенному довольному взгляду, не хотел.
- Вот. Так лучше, милейший синьор Кавендиш, так много лучше…
Со спокойной певучей нежностью проговорила Боргезе, держась заведомо сдержанно, но так, чтобы не выглядеть полнейшей недотрогой, ведь грань все же надо чувствовать.
Слова же о дарах вызвали лишь легкую тень старательно недоуменной улыбки, словно Элоиза и впрямь могла позабыть, что оставила столь ценные вещи по неосмотрительности, хотя скорее сожалела об этом всем сердцем, так тянувшимся к роскоши и красоте.
- Правда? Ах, я забыла…
Извиняющийся тон, опущенный взгляд и вновь тень смущенной улыбки служили пряной тонкой приправой к этим речам, ибо нужно было не перегнуть палку, как бы Кавендиш не вообразил себе, что они ей не нужны. Когда же тот любезно согласился на осмотр, вампиресса снова повела себя неожиданно. Вместо того, чтобы приступить, та вдруг протестующе взмахнула веером:
- Ну, что вы, синьор, что вы! Вы же не собираетесь делать это на людях? Правда? Здесь столько посторонних глаз, не лучше ли…найти более укромный уголок.
Медленно подводя мужчину к нужной мысли, она, вновь со щелчком сложив веер, будто в раздумье провела его рифленой поверхностью от основания тонкой шеи вниз, невольно лаская себя и томно на краткий миг смежив дивные очи. Вдруг снова очнувшись, она тут же отвела взгляд, словно увиденное сейчас ее никак не касалось, будучи плодом лишь разгоряченного воображения ученого, но не явью. Сам, он сам, по доброй воле должен включиться в эту маленькую игру, никак иначе. Ставки уже сделаны, сэр Кавендиш и на кону – ваша добродетель.
-

+2

20

-К..-к-каких глаз? – Слегка запинаясь и, видимо, на время выпав из выдуманной ими действительности спросил Генри, удивленно округлив глаза и, в самом деле смутившись, резко запахивая ворот сорочки и отстраняясь назад, ибо, в какой-то безумный миг ему показалась, что его милая собеседница имела в виду местных крестьян, что из собственного любопытства и супротив его просьбам, таки заглянули в их скромную бальную залу.
Но, слава богу, нет, они по прежнему были одни в преображенном амбаре и, лишь пляшущие на стенах тени, были единственными свидетелями их невинных развлечений. Они, да быть может вездесущие мыши, что наверняка затаились по углам…
Но к чести сэра Кавендиша, стоило отметить, что замешательство его было недолгим и весьма короткий промежуток времени отделял его от чувства растерянности и легкого непонимания, от осознания той фантазии и возвращения в ту воображаемую реальность, что они с Элоизой создали нынче.
Вновь перед его внутренним взором затанцевали пары в грациозном вальсе, приятная, тихая музыка поплыла по залам, а интерьер Олмекса заиграл прежними яркими красками. И, в самом деле, выходило так, что будь они и взаправду в чопорном английском клубе, то он рисковал глупо оконфузится, и, что еще хуже, скомпрометировать гостью, поддавшись в очередной раз на чары своей визави и, теперь испытывая легкий стыд за свою порывистость, поспешил потупить взор, запахнуть обратно рубашку на груди и подскочить так, что неловко опрокинул стул, на котором сидел.
- О…- Едва слышно простонал Генри, который на самом деле не был столь неуклюж, как могло бы показаться. Скорее напротив, природная грация и элегантность движений были присущи ему, едва ли не с рождения, как и всякому чистокровному англичанину, а тут, каждый раз в компании с Лози он допускал ту или иную оплошность, словно некий злой рок преследовал его по пятам.
- Покорнейше прошу простить мою неловкость. – Пробормотал мужчина, стараясь поднять стул так, что бы при том и не поворачиваться к леди задом, дабы не выказывать непочтительность по отношению к ней. Худо-бедно ему, наконец, удалось справиться со своей задачей и вновь распрямится, замерев так на миг, а после, вспомнив кто он и где он, протянуть наконец руку своей прекрасной гостьей, дабы и в самом деле последовать ее совету и проследовать за огороженное ширмой пространство, ту, что была подле курительной комнатой и, условно предназначалась для дам.
- Думаю, что присутствующие здесь леди извинять нас за столь вольное распоряжение их территорией и не начнут задаваться вопросами, иначе слухов возникнет больше, чем голов у гидры. – Он даже настолько взял себя в руки, что попытался пошутить, пусть и несколько неловко.
Когда они оказались в том уединенном уголке и, расположились вновь с тем комфортом, что могли дать им, не слишком удобные, венские стулья, Генри вновь присел чинно, и, словно школяр положил руки на колени так, что Элоиза вновь могла полюбоваться изящной формой его кистей и благородством линий длинных и тонких пальцев, что подрагивали слегка на фоне темной шерсти брюк, выдавая нешуточное мужское напряжение.
- Вы…Хм…-Начал он диалог, ибо именно мужчине полагалось нарушать тишину первым. – Кажется вы, моя госпожа, желали посмотреть на мою шею? – Неловко докончил Кавендиш, снова красней до самых кончиков ушей. О, он, конечно же, помнил, о чем шла речь до того, просто оттягивал сей нескромный момент. Шутка ли, расстегнуть сорочку, да показать шею юной деве, пусть даже и нареченной отныне его невестой…
Но, зная ее настырную натуру, и понимая, что этого не избежать, мужчина по новой расстегнул пуговицы на сорочке, но, в этот раз, лишь самую малость, так, что бы действительно, была видна только его жилистая и белая шея, на которой красовались две аккуратные и бледные дырочки от острых зубок его прелестной гостьи.

+1

21

О, Небеса, отвернувшие свой взор, какая прелестная неуклюжесть! Будь Боргезе сейчас в своем обычном, еженощном амплуа, то наверняка бы звонко рассмеялась, откидывая головку назад, вовсе не стремясь скрыть, как позабавило ее это неожиданное обстоятельство с опрокинутым стулом. Но нет, сейчас следовало сдерживать свою итальянскую порывистость, держать себя в узде, а посему Элоиза лишь недоуменно приподняла одну тонкую бровь:
- Все в полнейшем порядке, не спешите так…
Только и сказала она, захватив тарелочку со сластями, приподнимаясь со стула в ворохе пышных лавандовых юбок, что интригующе шуршали при каждом малейшем шажочке и вновь опираясь о руку своего визави.
Достигнув назначенной цели, она вновь присела на стул, но так, чтобы восседать лицом к мужчине:
- Посмотрим, синьор Кавендиш, как сильно поранила я вас.
Рокочущие нотки в мелодичном тоне голоса явились незамедлительно, несколько выдавая ее возбуждение, что всякий раз поднимало голову, стоило вампиру увидеть беззащитную оголенную шею. Здесь же все было вдвое привлекательней и вкуснее: она уже отведала его, припадала к его живительному источнику, помнила его вкус и запах. Какое роскошное пиршество ожидало бы ее сейчас, надумав она, вновь повинуясь своим капризам, взять этого смертного!
- Возьмите конфетку..
Неожиданно предложила искусительница, протягивая маленькое блюдце Генри:
- Да берите уже, держу пари, они чудесны на вкус!
Поддавшись всем телом вперед, настаивала женщина, давая Кавендишу потрясающую возможность рассмотреть свою невесту со всех подходящих ракурсов: грудь опасно натянула корсаж, грозясь просто вывалится и маня соблазнительными видами покатых белых тяжелых холмов, туго стянутых и приподнятых из-за конструкции платья еще более вопиюще вызывающими:
- Я слышала, сласти поднимают настроение, а вам как раз и не мешало бы это!
Продолжила мягко напирать отъявленная кокетка дожидаясь пока Генри внемлет ее словам и застыв в этой вопиюще раскрепощенной позе. Для большего эффекта она шумно вдохнула и выдохнула ненужный ей совершенно воздух, ожидая реакции мужчины и не отводя взгляд от жилистой обнаженной вожделенной плоти.

+2

22

Ожидавший, что будут осматривать его, Генри вовсе не ожидал столь быстрой смены направления их… светской беседы, если позволительно будет назвать их общение таким образом. Его взгляд, как вполне возможно взгляд всякого мужчины, на его месте, до того честно и искренно устремленный в глаза собеседницы, невольно скользнул ниже, когда та склонилась, протягивая ему блюдце с рубленым шоколадом, которого англичанин привез с собой в изобилии.
Но нет, вовсе не на грудь стремился он смотреть, а лишь на протянутое ему блюдце, но… Разве в силах смертного, обуеного своими желаниями, с живой кровью текущей в жилах, с трепетным сердцем и богатым воображением, скованного собственной аскезой и жесткими представлениями о морали и от того еще более голодного то прелестей женщин, было не посмотреть туда…
Эти белоснежные холмы, заметно тяжелые, даже на расстоянии, просто не могли не приковать к себе взора его глубоких, карих глаз. Просто не могли не взволновать его сердце, заставив то биться в ускоренном темпе, от чего жилка на шее, куда смотрела его визави, запульсировала учащенно, проталкивая все большие объемы ароматной крови…
Он даже шумно сглотнул, от чего его кадык дернулся вверх вниз и задышал тяжко, кляня собственную неловкость, собственное тело, что предавало его волю, ибо никак не могло спокойно реагировать на Лози, и, кляня собственное косноязычие, ибо слова никак не шли. Впрочем, как и мысли. Эти аппетитные холмы, что казалось, вот-вот выпрыгнут наружу ему на обозрение, особенно в тот момент, когда девушка глубоко вздохнула, гипнотизировали невинного ханжу почище того, как индийские кудесники завораживают змеи звуками дудки.
- Сласти? – Переспросил он растерянно. – Правда? Ах, ну да, конечно… -  И хриплый голос выдавал его состояние не хуже жилки на шее, и не хуже его длинных пальцев, что начали слегка елозить по худым мужским коленкам, сжимаясь немного и натягивая ткань брюк на ногах.
Но, невежливо было отказываться от столь любезного предложения, и, прилагая усилия воли столь значимые, что самому ему могло показаться, что он ворочает камнями, сэр Кавендиш, перевел взор на лицо своей гостьи, и снова шумно сглотнул, в то время, как неловко потянулся к тарелочке, едва не выбив ее из ручек госпожи Боргезе, ибо прежде, чем его изящные пальцы деликатно сомкнулись на одном из кусочком горько-сладкого шоколада, они ткнулись в ее край, заметно поколебав равновесие.
-Разве я выгляжу столь грустным? – Когда самообладание вернулось к нему, в объеме достаточном, что бы отвечать, Генри вскинул брови, выражая тем самым удивление таким заявлением. – Как я могу быть грустным, когда прекраснейшая из земных дев милостиво согласилась обдумать мое предложение? Напротив, моя душа поет, а сердце трепещет…
Его слова были прерваны деликатным жеванием сласти.

+1

23

«Над красотою не властен
Тот, кто под гнетом страсти.»
Otto Dix «Галатея»

Сколь легко неискушенный разум поддается умелым манипуляциям, тем восторгам, что сулят открывавшиеся то и дело виды и ошеломляющие перспективы. Словно мотылек, летящий прямиком к губительному пламени, сэр Кавендиш всем своим существом проникался ядовитыми чарами умелой соблазнительницы, будучи в прошлом совершенно обделенным уловками подобного вида, а теперь застигнутый ими врасплох.
А меж тем синьрина Боргезе подмечала все те явные изменения, что происходили с мужчиной на еще не проторенном им пути: как нервно дернулся его кадык, проталкивая в горло нервно собиравшуюся слюну, как малейшие его движения становились нервно дерганными, выдавая не сколько волнение, сколько медленно накатывавшее возбуждение, красноречивее всяких пространных слов говоря о том, что она избрала сегодня ночью единственно правильный путь. Теперь, будучи уверенным, что она всерьез рассматривает его глупейшее, просто абсурдное в данных обстоятельствах предложение, Генри должен и сам действовать несколько…смелее. По крайней мере, хотя бы перестать шарахаться в сторону при каждом ее прикосновении, и оно вскоре последовало.
Изъявив желание осмотреть оставленные ею же ранки на шее, гибкая хрупкая фигурка Элоизы привстала со стула, медленно наклоняясь к трепещущему на своем стуле смертному, но вовсе не от страха била его дрожь. Зная ее природу, точнее, угадав ту по живописным реакциям мужчины, Боргезе тем не менее не бездействовала. Словно во сне, медленно склонялась она к шее Генри, нависая над ним пока, кружа ему голову не только упоительным ароматом своих горько-сладких духов, но и интригующей близостью своего тела, теми восхитительными округлостями, что давеча пожирал мужчина взглядом, сейчас же находившихся почти что у его аристократического носа: со столь вопиюще близкого ракурса уже можно было оценить не только изысканный узор из мелких драгоценных каменьев, изысканно украшающий невероятно глубокое декольте, но и сами женские прелести, на которые украдкой то и дело бросал взгляды английский ханжа, словно спелые налившиеся яблочки, они, бесспорно, легко могли бы уместиться в мужские широкие ладони, утонув в них, словно в уютных чашах. И, словно нарочно (а вернее, так оно и было), коварная Боргезе вовсе не торопилась склониться к раненной шее, застыв на миг в сей скандальной позе и старательно играя свою роль, ответила Генри:
- Ваше волнение мне понятно, caro, пусть вы и не выглядите грустным. Еще бы, столь смелый, столь решительный шаг, что вы намереваетесь совершить достоин всякого уважения. Вы значительно выросли в моих глазах…
И пока, отдавая дань смелости сэра Кавендиша, итальянка распевала тому дифирамбы, теша мужское самолюбие, пальчики ее не бездействовали, с величайшей осторожностью отворачивая тугой воротничок, дабы получить полный доступ к ранкам на шее. Но как, с каким чувством Боргезе действовала на сей раз! С заботой практически материнской она склонилась ближе, поравнявшись лицом с мужчиной, пока музыкальные прохладные пальчики не коснулись с трепетной нежностью уже успевших несколько затянуться следов от ее собственных зубов, оценивая причиненный урон:
- Действительно, все в полном порядке…
Негромко проворковала она, старательно держа себя в узде и не позволяя голоду вновь поднять голову, возобладав и расстроив все планы. Нет, только не сегодня, когда Элоиза твердо решила помочь смертному взять инициативу в свои руки. Что за замечательное развлечение ее ожидало, когда план осуществиться, не чета всем предыдущим! Уже порядком устав от банальностей ночной охоты, Элоиза старательно продлевала свое удовольствие затеяв эту небольшую шалость с игрой в кошки мышки. А если допустить, что этот недотепа может каким-то образом вернуть ей пламя страсти, что многие годы она стремилась разбудить в себе, перспективы открываются поистине впечатляющие!

+2

24

Как коварны женщины! Как обольстительны они, как вероломны в своей порочной красоте. Как Бог мог создать существо столь прекрасное, столь совершенное по своей форме и столь испорченное по своей сути? Ужели создавая женщину, он в первую очередь думал о цветах… Но не о тех цветах, нежных и беззащитных, что только лишь услаждают взор своей красотою, требуя от нас не более, чем надлежащего ухода, как мог бы подумать читатель, но цветах хищных. Ужель Творец уподобил женщину Венериной мухоловке, что источая пряный, влекущий аромат подманивает к себе наивных насекомых, что чуя сладость летят к ней, садятся наивно и на трепетные лепестки, только для того, что бы завязнуть намертво в твой текуче-клейкой жидкости, а после быть втянутыми в тугой бутон и попросту переваренными…
И Генри сейчас чувствовал себя именно таким вот наивным насекомым. Он увязал, погрязал, погружался в тот сладкий флер порока, что окружал его названную невесту. О, как бы она ни старалась, как бы не примеривала на себя маску добродетели, впрочем, стоило отметить, весьма и весьма искусно, но ее природа брала свое, ее уловки давали о себе знать в реакциях мужчины, более чем очевидно, для обостренных чувство вампира. Полноте, для того, что бы уличить несчастного, запутавшегося в тенетах упоительной лжи и наигранной правды, англичанина, в его непристойных мыслях, не нужно было быть вампиром, стоило всего лишь добавить чуточку проницательности и бросить внимательный взгляд: поймать его горящий, буквально сверкающий взор глаз цвета коньяка, выдержанного в дубовых бочках, с ханжеской жадностью так и стремившийся скользнуть за корсаж госпожи Боргезе, или же прислушаться к его сбивчивому дыханию, что прерывалось через каждый вздох, чередуясь с сиплого втягивая воздуха через сжатые зубы на глубокие вдохи всей грудью, или же слегка принюхаться, дабы услышать едва уловимый запах соленого, с ноткой мускуса пота, что выступал на его открытых висках сверкающим бисером, и драгоценными капельками сбегающего по высоким скулам. Ну и, конечно же, отдельно для такого гурмана, каким была Элоиза, все это расцвечивалось пряным вкусом горячей крови, что разгоняемая непослушным сердцем неслась все быстрее по пульсирующим жилам мужчины. А она нарочно, явно нарочно продолжала покачивать своими прелестными грудями, прямо перед его изящным, английским носом, который… О, если бы у него хватало смелости, если бы у него хватало воображения, если бы у него хватало внутреннего ощущения свободы, неминуемо погрузился бы в эту божественную ложбинку, что столь дерзко выпирала вперед. Но это было чересчур смело даже для того, что бы думать об этом всерьез. Нет, даже не просто думать, но допустить подобное желание мимоходом… Хотя, на самом деле, именно его и ощутил Генри, стыдясь, краснея, шумно сглатывая обильную слюну, что казалось никогда не иссякнет в чудовищно пересохшем рту, и усиленно стараясь отогнать эту крамольную мысль. Но такова была сила порочной ауры вампира, что даже самые скромные, самые непорочные попадая под ее воздействие, испытывают моральное разложение, которое и начинается с подобных мелких, малозначимых импульсов, что со временем, подобно снежному кому растут и растут, дабы в будущем снести все преграды добродетели… И именно потому пожалуй, иначе объяснить это никак нельзя, по очертаниям этих прелестных грудок, сэр Кавендиш, благороднейший из людей, скромнейший из аристократов и представил мысленно их размеры, дорисовывая перед внутренним взором все, что оставалось скрыто, расцвечивая это теми случайными видами, что Лози даровала ему в прошлую их встречу… И его узкие, взмокшие от пота ладони, что покоились на крепких, по мужски квадратных коленях, слегка сжали их, едва присобирая ткань кончиками пальцев, так, как мог бы он сжать наяву эти холмы блаженства.
И к стыду, к величайшему и горьчайшему, к стыду, от которого впору не просто сгореть дотла, но раствориться мерзкой, дурно пахнущей лужей, настолько испорченным Генри ощущал себя, он так и не сумел отвести, деликатно, своего жадного взора. Так и не сумел выбрать себе зрелища более безопасного и уж тем более, не сумел он попросту глаза закрыть, спасая собственную добродетель и мнимую непорочность итальянской синьорины. Но, хвала Всевышнему эта сладкая пытка, это темное искушение, что столь сильно взволновало мужчину, прекратилось по инициативе самой донны, хотя право, было ли то избавлением или же еще более порочной провокацией, судить было рано.
Пока она томно щебетала, вливая яд своих речей в его разум, она начала менять свое положение, чем вызвала короткий вздох облегчения, что едва не сменился стоном ужаса. Но вовсе не от испуга вызванного ее лицом, что сошло с полотен флорентийских мастеров, таким безупречным, прекрасно вылепленным лицом, но той вопиющей близостью, которая уж верно никак не могла быть вызвана ее естественной девичьей беспечностью, как могло бы казаться.  Но злонамеренными ее действия не были, скорее просто… Провокационными, смелыми, выходящими за рамки всех возможных приличий, но не злонамеренными, нет.
Он едва не потянулся губами ей навстречу. Он помнил, какими они могли быть мягкими, какой странный, горько-медный вкус они имели завсегда, как упоительно и пряно, как вкусно и жадно они могли целовать, требовать поцелуев в ответ, властно вбирать в себя его уста, язык… как бы он желал забыть все это, отрешиться от коварной памяти, суметь очистить ее образ в своих мыслях, увидеть ее не более чем молодой и невинной девой, как и мечтал. Но два этих создания: жестокая и прекрасная вампирша и невинное, прелестное дитя удивительным образом сливались перед ним, совмещались, становясь неотличимыми друг от друга сейчас и навеки.
И слова, что в иной ситуации послужили бы причиной его гордости, сейчас никак не желали укладываться в сознании… Ибо мысль о том, что он нарек ее своей невестой, а она благосклонно согласилась рассмотреть его предложение, вызывала оторопь и… тянущее, сладкое, тяжелое чувство внизу его живота. То коварное мужское сластолюбие, что было его постыдной тайной, с которой он боролся не без успеха, сумев сковать его тысячью цепей из условностей и законов пуританского общества, давало знать о себе всякий раз подле нее, оживая, словно затаившийся хищный зверь, что вскидывает настороженную голову почуяв запах жертвы. Это смятенное, двойственное состояние оказалось столь сильно, что сидя на стуле, вцепившись судорожно в свои колени, и отклонив голову, предоставляя Лози удобный доступ к своей шее, Генри и думать забыл о том, что она не просто молодая женщина ведущая себя до возмущения провокационно, но опасный хищник – вампир, существо ночи чьими стараниями и были нанесены те раны, что она сейчас так трепетно и нежно осматривала.
- Действительно… - Просипел он, голосом сдавленным более от волнения, нежели страха, подтверждая ее слова, и совершая неловкое движение головой, намекая, что пора бы уже осмотр и заканчивать.
И пусть это было дьявольски нелегко, но постепенно хваленая выдержка англичанина возобладала, позволяя сэру Кавендишу вновь мыслить связно, а значит и действовать. Прекратить этот осмотр, так сильно смущавший его, и избежать дальнейшего развития ситуации, столь компрометирующей их обоих, пусть этот компромат и был в одном лишь его воображении, ведь, в самом деле, не амбарным же мышам сплетничать за их спинами.
- Действительно, как вы можете убедиться, любезная синьорина, раны заживают славно и уже совершенно не мешают, в чем вы вскоре убедитесь. – Тоном совершенно нейтральным, в котором лишь слышались отголоски той страсти, что изнутри была готова разорвать его, молвил он, деликатно отстранившись и, бегло пробежался длинными пальцами по пуговицам сорочки, тщательно вдевая пуговицы в петлицы.
- Не стоит забывать, что мы с вами в Олмексе, а это значит, что пришло время танцевать вальс, как и полагается, как я вам и обещал. – Добавил он, поправляя накрахмаленную манишку и вдевая обратно твердый воротничок.

Отредактировано Henry Cavendish (15-08-2018 21:55:10)

+1

25

И чего можно ожидать от созданий, прячущихся в тинетах ночи, от этих хладнокровных бескомпромиссных хищников, кроме кровожадных убийств да тлетворного влияния, развращающего саму суть смертных? С другой же стороны, сложно отыскать созданий, более всего могущих оценить по достоинству красоту жертвы, проникающихся эстетичностью момента, чем вампир, и синьорина Боргезе вовсе не была тому исключением. Мгновение за мгновением вкушала она неизъяснимое очарование своего мятущегося полуночного визави, которого раздирали самые противоречивые чувства, вызванные ее близостью: как горят, словно влажные агаты, дивные глаза, как поистине патрицианские черты искажает одно за другим выражение душевной муки и потаенного восторга, смешиваясь в потрясающий коктейль, как нервно подрагивают могущие быть такими восхитительно сладкими робкие твердые губы. Пожалуй, даже зеркало не смогло бы отразить все очарование Генри в этот момент, чем взгляд Боргезе, словно клинок, направленный неотрывно на него.  Становилось даже любопытно, догадывается ли сам английский простак о том, сколь прекрасен он в этот момент?
«Перезрелым сочным фруктом ты упадешь ко мне в руки, и я стану испивать твою сладость до самой последней капли» - безмолвно читалось в направленном на англичанина взгляде опытной соблазнительницы, пока та всецело наслаждалась близостью этого дрожащего, такого теплого тела под своими пальчиками.
Полагая, что читает Кавендиша, как открытую книгу, Боргезе ждало новое открытие. Оказалось, что бастион добродетели смертного, столь активно атакуемый, еще далек от того, дабы сдаться окончательно, ибо в следующее мгновение тот нашел в себе силы проявить непокорность, мягко, но решительно отстранившись. В то мгновение, когда пальцы его твердо управились с воротничком, в глазах Боргезе, подобных хрустальным граням бокалов, мелькнуло минутное недовольство, мелькнуло так быстро, что сам Генри вряд ди бы успел его отметить.
- Ах, да, танцы. Вы ведь обещали мне их…» - плавно выпрямившись, проговорила беспечно итальянка, словно не ее сейчас раздирала досада и негодование, безупречно владея собой. Все же в непокорности Генри крылась таинственная прелесть, делая его совершенно непохожим на других, тем более привлекательным в ее глазах. Что же, она подождет, если это добавить толику интереса их забавным игрищам.
- Говорите, это именно вальс сейчас звучит в вашей музыкальной шкатулке? О, это очаровательно, вот только он мне совершенно не знаком!» - с мягкой кокетливой улыбкой продолжила синьорина Боргезе медленно обмахиваясь веером, скрыв свои истинные чувства:
- Ничего не поделаешь, вам придется меня ему обучить! – подытожила она, выжидательно глядя на Генри.
Стоило отдать сэру Кавендишу и его фантазии должное: все устроенное им сегодня имело небывалый размах для такой захудалой деревеньки, могущее растопить сердце любой смертной синьорины, и даже Боргезе, почитавшая его всего лишь игрушкой, не смогла бы это отрицать. Тот учел абсолютно все: избирательно яркое освещение, подходящие импровизированной зале декорации, более чем роскошное меню и весьма волнующая музыка. Право, это было лучшее, что довелось видеть Элоизе в этом позабытом богом месте в последнее время, не считая традиционных балов Повелителя, хотя и те уже приобретали налет обыденности, не расцвеченные ничем из прогрессивного меняющегося непрестанно мира. Сегодня же, знакомясь со всеми новшествами, что привез сэр Кавендиш из туманной Англии Элоиза испытывала нечто давно позабытое, смутно похожее на восторг. Представляя, каково это, кружиться по начищенному до блеска паркету бальной залы, изредка уделяя внимание сладкому пуншу и неспешным разговорам она даже негромко вздохнула, неожиданно осознав, что невыносимо скучает по светской жизни, заключенная, словно в темницу, в этой провинции. Сколь многое она бы отдала, доведись ей вновь оказаться на настоящем светском рауте!

Отредактировано Eloisa Borghese (16-08-2018 21:18:27)

+2

26

Но Генри все же не спешил. Не спешил открывать вечер танцев, как и не спешил пускаться в пояснения. В некоторой степени он все же выдавал желаемое, за действительное, показывая столь наглядно собственную смелость, уверенность в том, что он с легкостью покажет своей темной невесте азы танца, обучит ее, а после ловко поведет. В самом деле, подобный опыт в его жизни был впервые, ведь не часто встретишь, а точнее никогда, в светском обществе его круга женщину, не имеющую ни малейшего понятие о вальсе. Даже не слышавшей о нем, хотя бы самым краешком своего надушенного, очаровательно, миниатюрного ушка.
И на несколько мгновений, что самому ему казались вечностью, так неловко он себя почувствовал, он замер, сложив руки на груди и, подняв правую, теребя нижнюю губу длинными, изящными пальцами, размышляя о том, с чего же начать. Но в то же время, Лози могла увидеть Генри в ином свете: более уверенного, более живого, более сосредоточенного и даже мужественного, чем обычно. Что-то было особенное в его позе. Быть может, дело было в особом полуобороте склоненной головы, когда он искоса поглядывал на сидящую синьорину Боргезе, словно оценивая ее способности к танцам, может в том, как была при том гордо выпячена его широкая грудь и расправлены плечи, что так прекрасно были подчеркнуты его тщательно выглаженными атласным смокингом, а может дело было в положении ног, в том, как он опирался на левую, чуть выставленную вперед…
А меж тем, пока его гостья могла вполне пощекотать свои чувства одним видом Генри, как и подобает опытному гурману, он продолжал размышлять, делая это в первую очередь с точки зрения ученого историка, то есть с той позиции, что была ему привычнее более всех остальных. Стоило ли ей поведать историю вальса? Стоило ли отметить, что в ее время у него не было никаких аналогов, пусть подходящие мелодии уже и были в ходу, ведь от первого всплеска популярности этого танца Лози отделяло всего лишь пара десятилетий… Или же стоит просто упомянуть, что родом этот танец из Австрии, где впервые и набрал популярность и, вероятнее всего коренится в народных танцах этой славной страны. Или же стоит начать с того, что разновидностей вальса за минувшее столетие уже множество и что он покажет ей лишь то, что было принято в его стране: английский медленный вальс? Нет, это скорее ее запутает, нежели прояснит. Да и, в сущности, какая разница в том, откуда пришел этот танец в бальные залы Лондона, уж коли он давно обжился, принят обществом и не порицается, благодаря смелости королевы Виктории, что решила танцевать его на балу в честь собственной свадьбы. А ведь стоило вспомнить, каким неприличным он считался раньше в среде чопорной английской аристократии, и соотнести с нынешней его популярностью и всеобщим мнением, что каждый уважающий себя джентльмен и каждая леди, просто обязаны уметь изящно вальсировать, иначе позор и стыд им и их родителям, что не дали должного образования своим отпрыскам.
- В сущности, вальс достаточно простой танец, не требующий долгого обучения, как менуэт или же та же гавота, как было принято в ваше время… - Нет, все же Элоизе очень повезло с Генри еще и в том, что тот был, не только хорошо образован, но к тому же являясь знатоком истории, легко апеллировал к фактам из ее эпохи, непринужденно соотнося их с его временем, делая многие вещи легко понятными для нее. – Дама встает чуть слева от ведущего джентльмена, шесть основных шагов,  музыкальный размер на три четверти, темп умеренно медленный, вот и все. Но настоящее искусство вальса, это плавность. Говорят, что он должен был настолько плавным, что бы вальсирующая пара, не потушила капризное пламя, держа свечку в сомкнутых руках. Но, конечно же, это лишь идеал, где необходим идеальный партнер и идеальная партнерша. Основная фигура вальса это квадрат, и ступая, вы должны двигаться по квадрату, счет идет на три. То есть раз-два-три, раз-два-три… - Но говоря это, Генри не констатировал лишь сухие факты, весьма наглядно и, не без изящной грации, он продемонстрировал па, этого элегантного танца.
Заученно он поднял руки, правую руку вытянув от себя, в то время, как левую согнул в локте и задержал на уровне своей груди, после чего, впрочем, еще раз глянув на Элоизу, мысленно произвел некоторые подсчеты и руки все же немного опустил до того уровня, где была ее воображаемая лопатка.
- И вот так… Раз-два-три, раз-два-три… - И совершив плавный шаг левой ногой, тяня носок вперед, тотчас шагнул правой по диагонали вправо и подшагнул левой, после чего шагнул назад правой и теперь уже левая пошла диагонально.
- Вот видите, квадрат, милая синьорина. – Прокомментировал он, когда встал в исходную позицию: ноги сомкнуты вместе, вес тела перенесен на правую, руки подняты на уровень груди, плечи горделиво расправлены, а спина идеально пряма и мало того, даже подчеркнута плавной гладью смокинга, на котором не было ни одной морщинки, столь идеально он был подогнан к мужской фигуре.- Вы делаете то же самое, но начинаете с правой. Ну и, конечно же повороты – с третьей позиции я делаю шаг вперед с правой, вы следовательно с левой, я по вбок левой, вы правой, и поворот на левой вправо, таким образом мы с вами развернемся на 180 градусов. Все движения делаются на полупальцах, а при завершении такта на всю ступню.
И снова в став в начальную позицию, Генри продемонстрировал истинное изящество вальса, заключенное не в шагах, но в элегантном и плавном кружении. Он скользил по начищенным доскам пола с грацией истинного английского джентльмена и аристократа, чья линия крови восходила к самим нормандцам, что некогда покорили Британию силой оружия. Теперь, оказавшись в родной для него стихии, он вовсе не напоминал того трогательного и неуклюжего неумеху, коим нередко представал перед очами своей мучительницы и предмета обожания в одном лице, напротив, казалось, что он даже стал крупнее, сильнее и уж точно, куда мужественнее, чем раньше. Каждый его шаг был полон изящества, каждое движение было преисполнено уверенности, в том, как передвигались его стройные, длинные ноги, в том, как его начищенные, сверкавшие в свете свечей ботинки скользили по полу, была заключена своеобразная поэзия… Определенно, его учитель танцев мог бы им гордиться.
-А теперь я думаю, от теории, нам следует приступать к практике… - Вновь заговорил он, совершив несколько плавных кружений и выходя из танцевальных па столь ловко, что остановился он ровно перед Лози так, словно и это было частью вальса.
Заложив левую руку за спину, под углом столь идеальным, что могло показаться, что выставлен он был аккуратно, с помощью геометрических инструментов, сэр Кавендиш отвесил четко выверенный поклон своей спутнице и протянул ей правую руку ладонью к верху, приглашая ту на танец.
- Позвольте ангажировать вас на вальс.- И слова его, сопровождала легкая, вежливая улыбка, под которой скрывался внутренний трепет и потаенная, смутная радость. Еще бы, ведь это именно она: она, та кто зажег огонь в его душе, когда он думал, что она давно подернута патиной золы, она, та кто одним лишь своим видом заставила его пуститься в сумасбродное, непредсказуемое путешествие и, в конце концов, она, та кого он полюбил всем сердцем и всей душою, чутко и возвышенно, нежно и трепетно, невзирая даже на то, что она, будучи созданием ночи, отвратительным хищником, которому не было места под солнцем, явно не заслуживала подобных патетических чувств. Но таков был злой рок Генри… Хотя, сам он вряд ли считал бы его злым. Странным, темным, необычным, немного жутковатым и рискованным… Но, отнюдь не злым.
Он бережено взял ее правую ручку в свою левую, отводя ее в сторону и столь же аккуратно возложил свою правую руку на ее лопатку, высоко подняв локоть.
- Вот так. А теперь положите свою правую ручку мне на предплечье…
К слову оказались они друг от друга более, чем близко, как на взгляд Лози, привыкшей к совершенно иным дистанциям при танцах, да еще и, практически, в неприличных объятиях, как могло бы показаться любой деве ее эпохи. На взгляд же Генри дистанция меж ними была более чем соответствующей приличиям, ибо равнялась нескольким дюймам меж телами, без тесного прижимания, как это было принято у тех же, весьма вульгарных и фривольных французов. Сама партнерша стояла чуть правее него так, что бы мужская стопа находилась аккурат меж ее ножек.
- И начнем. Раз-два-три, раз-два-три. – Терпеливо и не спешно сэр Кавендиш начал вести синьорину в танце, обучая ее уже на практике.

Отредактировано Henry Cavendish (22-08-2018 20:56:09)

+1

27

И если Генри Кавендиш стремился бы к тому, чтобы показать себя сегодня в новом свете, (что, учитывая его характер, навряд ли было нарочно), то у него это вышло выше всяких похвал. Тот загадочно сосредоточенный вид, что он приобрел, стоило Боргезе попросить обучить ее танцу, она находила совершенно очаровательным: он словно решал какую-то дилемму погрузившись в свои раздумья и всем видом давая понять, что никуда не спешит, оценивая ее возможности к обучению. Только подумать, смертный, оказывается, сомневался в ее способностях! Та роль наставника, что выпала англичанину сегодня, оказалось, невероятно была ему к лицу, стоило его голосу зазвучать снова с практически энциклопедической точностью вводя ее в курс дела, впрочем, и изрядно веселя, пусть великая притворщица, коей была Элоиза, и не давала того понять.
Стараясь сдержать снисходительную улыбку, итальянка внимательно слушала пояснения ученого, стремясь, впрочем, ничего не упустить из виду, ведь все происходящее было так похоже на забавную игру, а шарады она любила, да и следовало отдать должное и искренним стараниям сэра Кавендиша. Она легко вникла в суть, мысленно сравнив новый танец с танцами своей эпохи, ничем не похожими на этот. Та же куранта, столь любимая итальянцами и считавшаяся невероятно светской, просто блекла в сравнении с ритмичностью и легкостью этого танца: в ней приходилось лишь важно вышагивать с партнером вокруг залы, демонстрируя величественность и напыщенность, сменяя одну фигуру за другой. Столь любимый Боргезе менуэт, где сложные па выполняли с необычайной грацией оба партнера, медленный и важный, на вальс так же ничем не был похож. Воистину, удивительно, как изменился мир с тех пор, как Элоизе пришлось его покинуть!
И видимо посчитав, что одного пояснения будет маловато, Генри, как истинный наставник, решил и сам продемонстрировать своей полуночной гостье искусство нового танца: заручившись воображаемой партнершей, тот встал в позицию, чтобы затем с небывалой плавностью, просто удивительной для такого долговязого тела, до этого демонстрируемого лишь неуклюжесть, заскользить по импровизируемой зале, чего Элоиза ну никак не могла от него ожидать. Казалось, увиденное привело капризную донну в небывалый восторг, по крайней мере она одарила англичанина широкой улыбкой, несколько раз хлопнув в ладоши:
- Браво, синьор! Браво! Вы – истинный маэстро этого танца!
Несмотря на веселье, острый взгляд вампира отмечал каждый выверенный шаг, каждое малейшее движение, какой бы легкомысленной она ни казалась в данный момент, находя этот танец невероятно провокационным – еще бы, танцевать в такой непосредственной близости, практически не размыкая своеобразных объятий. Да, он точно пришелся ей по сердцу!
- Я просто сгораю от нетерпения, синьор Кавендиш…
В ответ на приглашение к танцу ответила Боргезе, медленно вспорхнув со стула и стараясь строго следовать руководству Генри: миниатюрная правая ручка была осторожно вложена в ладонь мужчины, тогда как левая устроилась на его плече. На лице своей прекрасной партнерши внимательный Генри мог отметить выражение крайнего удовольствия, когда она снизу в верх из-за значительной разницы в росте, смотрела сейчас на него: прозрачные льдинки аквамариновых глаз лучились притаившимся на их дне лукавством,  черты лица смягчились улыбкой, что незамедлительно тронула пухлые алые губки. Неся свое хрупкое тело с небывалым достоинством, Элоиза тихонько произнесла вслед за Генри делая пробные шажочки:
- Раз-два-три, раз-два-три..
Пока только пробуя новый танец на вкус, Элоиза сделала первые несколько шагов, позволяя чарующей мелодии и Генри не в меньшей степени себя вести, направляя каждое новое движение:
- Раз-два-три… Что вы скажете, маэстро? У меня получается?
С лукавой улыбкой осведомилась итальянка, продолжая осторожно двигаться в объятиях Генри.

+1

28

И все же прекрасная синьорина, столь загадочная, столь неземная, столь волшебная и столь прекрасная не смогла явить идеального чувства ритма, идеального вальса с одного шага плавно втекая в новый для нее танец. Она то и дело наступала Генри на ногу, сбивалась с ритма, опаздывала и торопилась, словом делала все те ошибка, что были свойственны тем, кто впервые начинает постигать эту, в чем-то нехитрую, а в чем-то и требовательную науку вальса.
Но, чудесным образом, именно это несовершенство сэр Кавендиш и нашел очаровательным. Именно ее, исключительно человеческая неуклюжесть в танце, что осваиваешь впервые, показала ему, что существо, что он держал сейчас с той же бережностью, с какой мог бы держать драгоценный и хрупкий фарфор династии Мин, оказалось в той степени земным, что бы нереальность происходящего отступила, явив под собою лишь прелесть реальности: он и она танцуют под прекрасную музыку прекрасный танец. И нет тайн, нет вампиров, нет жажды крови и нет опасности… О, на миг ощутить себя простым джентльменом, обхаживающим прелестную леди, а не втянутым в водоворот мрачных, по своей сути, событий, ученым, дорогого стоило…
- Вы двигаетесь просто восхитительно. – Вежливая светская ложь, принятая по всему миру, предназначенная лишь для того, что бы поощрить, а не дать реальную оценку. Ах, как естественно, как непринужденно она сорвалась с языка Генри, вторя его нежной улыбке. И уже можно было не думать о той странной прохладе, что была свойственна телу Лози, можно было позабыть и об острых зубках, что то и дело мелькали меж ее атласных губок, право, можно было даже закрыть глаза на архаичность ее платья, сочтя его маскарадным и совсем не обращать внимания на хищный блеск ее глаз. А просто кружиться…
- Но следите за ритмом внимательнее. И не путайтесь в ногах. – Увещевал он, млея от того, что его fata morgana и  la femme fatale в одном лице была так близка. Так непозволительно близка, пусть английские каноны и позволяли находиться паре на расстоянии полусогнутых рук, а подолу дамы касаться ног ведущего ее джентльмена. Но мужчина привык верить в ее недосягаемость, ее образ уже накрепко ассоциировался в его голове с ее же неприступностью…
Столь парадоксальное умозаключение, если учесть все те события что с ним произошли, по ее вине, все те искушения и темные услады, что он пережил, не без ее участия, зиждилось видимо на ее непостижимости, как существа. О, Генри до сих пор не мог свыкнуться с ее существованием так, что бы спокойно относится к нему. И видимо его сознание, прихотливое и, весьма хрупкое сознание англичанина 19 века расщепила ее образ, отделив женщину от вампира. И женщина Элоиза была в глазах сэра Кавендиша чиста и невинна, была прекрасна и достойна самого нежного, самого береженого и трепетного, непорочного отношения, в то время, как Элоиза вампирша… Она была темным сном, потаенной фантазией, подавленным желанием, что скрывает в себе мужская суть и, как всякая подавленная фантазия она вырывается наружу время от времени, отравляя разум, пороча тело, заставляя творить и наслаждаться безумствами, а после же… после вновь прячется в темных лабиринтах души. Да и сама синьорина Боргезе изрядно потворствовала подобному причудливому расщеплению собственного образа, представая перед англичанином то ангелом во плоти, то падшей женщиной, изведавшей все пороки мира.  И теперь ей еще предстояло постараться, для того, что бы поместить в голове Генри своей единый образ той, кем она являлась по сути. Если на то будет ее желание, разумеется.
А пока же мелодично текла музыка великолепного Штраусса, истинного гения вальса, и Генри изящно вел Элоизу.
Первые па их танца были весьма и весьма академичны, мужчина давал возможность итальянке распробовать сам ритм вальса, его нежную, деликатную плавность: движения с левой ноги, он на нее, она назад, скольжение влево и назад, кисти их левых рук сплетены и на отлете, он бережно держит ее в районе лопатки, она же опирается на его плечо и, конечно же, деликатно отведенный в сторону взгляд у мужчины… Они скользили, делая квадрат, и когда Кавендиш счел, что его партнерша уловила сам ритм, он совершил шаг в сторону увлекая ее за собой и, разворачиваясь, принуждая ее кружиться. И кружится и кружится, входя в истинный ритм этого завораживающего танца, когда ты движешься и по квадрату и одновременно выписываешь длинный круг по залу. Но вскоре он снова удивил ее, показывая, что этот танец куда более вариативный, куда более разнообразный, чем казалось в начале и что фигур в нем не так уж и мало.
Он повел ее плавно влево, переступая стопами, перетекая ими словно вода, скользя подошвами по паркету и при этом, невольно прижавшись столь близко, что казалось их ноги вот-вот переплетутся, касаясь бедрами и коленями, а их тела оказались в опасной близости животами и снова плавное кружение по залу, но только для того, что бы Генри вновь вскоре остановился и провел Элоизу вокруг себя, обводя ее на вытянутой руке, став на единый миг осью ее вращения и, можно сказать, центром мироздания…
А как прекрасно менялся сам мужчина при этом. Родная стихия, то, в чем он мог показать себя с полной, на то, уверенностью наполнили его тело, невиданной Лози прежде, грацией. Каждое его движение было полно упругой энергии и изящества, а главное он полнился уверенностью. Тем чувством, что всякий раз он постыдно терял, стоило ей появиться подле и обратить на него взор своих глаз, цвета чистейшего сапфира…
- Каким вы находите этот танец? Достойным преемником менуэта или же, быть может куранты? – Он даже осмелел настолько, что не боялся теперь смотреть в ее глаза, весело и задорно сверкая своими собственными, что были цвета выдержанного коньяка. Он даже осмелел настолько, что осмеливался и улыбаться, открыто и искренне, демонстрируя ослепительно белую улыбку и, слегка не ровные, белые зубы. Он даже осмелел настолько, что того не заметив, сократил расстояние меж их телами настолько, что еще чуть-чуть и они соприкоснулись бы грудью… Словом осмелел, как мог бы осмелеть на его месте любой влюбленный юноша, что танцует со своей невестой, скрывшись на мгновения от пристального и строго взора ее занудной дуэньи.

Отредактировано Henry Cavendish (29-08-2018 21:34:48)

+1

29

Пожалуй, заслужить столь пристального внимания, коим был одарен сэр Кавендиш от постигнувшего вечность создания мог человек, лишь незаурядного склада ума и редкостного очарования. Являя себя живым примером этих двух немаловажных качеств, он долго мог не страшиться смерти от темной жажды Боргезе, поскольку превосходно ее развлекал, а, что ни говори, именно развлечения легкомысленная донна любила больше всего. Да, развлечения и танцы были особенной слабостью Элоизы еще при жизни, что и говорить про бессмертие, тянувшееся до сих пор скучно и однообразно в глухой, забытой богом румынской провинции. Таким образом обстоятельства сегодняшней ночи были для обоих идеальными, ибо каждый смог получить свою долю определенного удовольствия: Боргезе от танцев и светских бесед, а английский ученый от столь непосредственной близости обожаемой им синьорины.
Что ни говори, а для Элоизы стала открытием собственная нерешительная неуклюжесть, когда выяснилось, что постигаемый ею новый танец не так уж прост: она пару раз сбилась с ритма и наступила партнеру на ноги, что позабавило ее неимоверно. Оказалось, ей стоит приложить больше усилий, дабы окончательно его освоить, а посему донна раз за разом, слушая вежливые направления своего визави и наставника по совместительству, совершала все новые попытки до тех пор, пока полностью не прочувствовала и не уловила необычный для нее музыкальный ритм.
И усилия ее вскоре дали плоды: с каждым разом движения приобретали уверенность и грациозную плавность, изящные ноги заскользили вторя ритму шагов Генри, а сама она полностью расслабившись, теперь всецело отдавалась новому танцу, находя его восхитительно экзотичным. Оказавшись умелым и деликатным партнером англичанин вел ее по импровизированной зале с безукоризненной точностью исполняя каждое движение: держа ее в осторожных объятиях он побуждал Элоизу то осторожно скользить маленькими ножками в бархатных туфельках по квадрату, то с невиданной вальяжной плавностью кружиться в ворохе пышных лиловых юбок роскошного платья тесно соприкоснувшись телами, то вести ее на вытянутой руке вокруг себя, становясь на миг центром ее внимания.
Воистину, то была ночь удивительных открытий для них обоих, сейчас синхронно кружившихся в вальсе и позволив себе быть просто красивой парой танцующих. Такие разные, как лед и пламя, день и ночь, на краткий миг они становились единым целым, сливаясь в этих плавных движениях, нежных обьятиях под легендарную музыку великого Штраусса, и мрак ночной ненадолго отступал, уступая место такой недолговечной и зыбкой близости бессмертного и живого всего на одну ночь после которой все вернется на круги своя, поскольку иначе было просто невозможно.
Какой же роскошной парой эти оба казались со стороны, несомненно, радуя глаз: высокий и гибкий мужчина, одетый с безукоризненной строгостью, нежно улыбающийся своей партнерше и миниатюрная молодая женщина, казавшаяся маленькой и хрупкой в его осторожных объятиях, облаченная в лавандовое платье, струящееся пышными юбками по самому полу. Да, возможно, будь эти обстоятельства иными, все вышло бы для них обоих наилучшим образом, а пока лишь иллюзии дарили им удовольствие сегодняшней близости.
- Я нахожу этот танец восхитительным, мой милый синьор Кавендиш, совершенно особенным, не похожим ни на что, виденное мною ранее, - меж тем отвечала на вежливый вопрос Элоиза, с грациозным достоинством теперь уже уверенно позволив ученому себя закружить, не отрывая пристального аквамаринового взгляда с его лица:
- И особенно когда у меня оказался столь достойный наставник, - снова скольжение влево и назад, возвращение в исходную позицию:
- А что же вы сами? Вам по душе такая партнерша?, - Генри встретился с лукавым взглядом своей визави, что, не прекращая движения, ждала ответа на свой вопрос.

+1

30

- Мне радостно слышать от вас это, синьорина. – Отвечал ей мягко Генри, поддаваясь дерзостному порыву и, поднеся ее ручку, что покоилась в его руке, запечатлевая на ней нежный поцелуй, как и подобало восторженному жениху, улучшившему момент, дабы предаться с невестой робким, подобающим случаю ласкам. О, по мнению его собственному, и, по мнению любого другого теоретического посетителя Олмекса, вел он себя сейчас, в крайней мере смело, буквально отчаянно…
- И я весьма горд, что был первым, кто ввел вас в прекрасный мир вальса. Что же до ваших слов, то право, они явно преувеличивают мое искусство. Право, доведись их слышать моему учителю танцев, он бы поднял вас на смех, а меня подверг бы критике. Все время он твердил, что обе мои ноги левые, а единственное место, где я гожусь танцевать, так это на манеже, вместо ученого медведя. – И обаятельная, открытая улыбка легла на его уста, обнажая белые зубы, а вокруг карих, глубоких глаз разбежались прелестные, маленькие лучики ранних морщин, что придавали его молодости вид, несколько более умудренный годами, и импозантный, чем было на самом деле. Было ясно, как божий день, что подобное самоуничижение, является своеобразной формой мужского кокетства, по всей видимости, принятого в среде высшего света, ибо, как уже могла понять Элоиза, заниматься самовосхвалением было, среди англичан, не принято.
- И уверен, что совсем скоро моя партнерша превзойдет меня стократно. Вы так быстро постигли азы, так плавно подхватили ритм, и так прекрасно почувствовали музыкальный такт, что право, я мог бы подумать, что вы лукавите и, что вальс вам знаком не понаслышке. – Так же Генри стоило, и воспеть дифирамбы, возвеличивая умение его партнерши, восхваляя ее грацию и текучесть движений, пусть даже они и не были столь хороши, как он говорил. Но разве ж мог он упрекнуть ее, ту, что сегодня нареклась его невестой, хоть в чем то? Напротив, сих эфемерных созданий, сотканных, словно из воздуха следовало хвалить, как можно больше, воспевать любой их поступок, любое движение, любую малость совершенную ими и, разумеется, оберегать от любых превратностей окружающего мира, скрывая суровую реальность. По крайней мере в идеале… И, будь госпожа Боргезе, хотя бы той, кого сэр Кавендиш  хотел видеть в ней, то есть будь она легкомысленной и игривой итальянкой, каковой она предстала сегодня, то, так бы оно и было и смотрелось бы при том достаточно органично. А так Генри был смешон в своих попытках и ухватках, попросту забывая, намеренно игнорируя мистическую, зловещую природу его визави, но упорно продолжал придерживаться именно этого курса, не желая видеть очевидные факты. А факты были таковы, что впору бы ему было, либо удавиться, либо пасть в темный омут, что Лози ему подготовила.
- Но, не стоит забывать, что танцевать несколько вальсов подряд неприлично. – С непринужденной улыбкой, продолжал он их диалог, изящно подводя ее к столу уставленному легким угощением, подгадав их кружение так, что к тому моменту, как музыка стихла, они оказались подле него, что считалось высшим шиком.
- Два танца за вечер, позволено танцевать паре, что находится на стадии ухаживаний, ну а три только уже супругам.
Тем временем начался уже следующий вальс, что фонограф воспроизводил с механическим упорством и покорностью, но Генри не спешил дарить второй танец своей названной невесте, а казалось, полностью сосредоточился на угощении. По крайней мере, на жидкой его части.
- Вам стоит изобразить легкую скуку, синьорина, и ленцу. – Продолжал он наставлять ее на хитром поприще английского политеса. – Не забывайте о том, ну и следует время от времени пить прохладительное.
Что мужчина и делал, ловко налив из кувшина в высокий хрустальный бокал сидра, что по цвету и шипучестью весьма походил на шампанское, которое тут, разумеется, сыскать и вовсе было невозможно. Не обошел он вниманием и свою гостью, предложив из вежливости и ей напитка, отлично, впрочем, понимая, что той он нужен так же, как рыбе зонтик в мокрую погоду.

Отредактировано Henry Cavendish (02-09-2018 19:35:48)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: альтернативное прочтение » Упорен в нас порок, раскаянье — притворно.