Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Willkommen im Nichts

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

● Название эпизода: Willkommen im Nichts | Добро пожаловать в ничто
● Место и время действия: глухой тупик на одной из улиц Вены; март 1784 г.
● Участники: Maximilian Menke, Franz Rosenberg
● Синопсис: Через посредников Максимилиану назначают встречу в тихом месте, на которой ему предстоит получить задание. Клиент всеми силами старается сохранить свое инкогнито, но то, что он относится к миру искусства, очевидно, ведь жертва - ныне довольно успешный композитор Вольфганг Моцарт. Будущее оперы в опасности!

0

2

Выпавший на его долю свободный день Рене собирался провести так, как не удавалось уже давно, а именно – остаться дома и ничего не делать. Увы, еще с утра стало ясно, что этому грандиозному плану не суждено сбыться. Он как раз досматривал крайне занятный сон, когда в дверь постучали. Ритм был ему хорошо знаком: три удара, потом пауза и еще три. Он разлепил глаза и сел на кровати, баюкая в ладонях тяжелую после сна голову. Стук повторился, и Рене выругался, окончательно проснувшись.

- Подвинься, приятель, - буркнул он, скидывая с ног беззаботно дрыхнущего кота.

Спустившись по лестнице, он обнаружил выглядывающий из-под двери край белого конвертика. Присев на корточки, Рене втянул находку внутрь и извлек из нее свернутую вчетверо бумажку. Пробежав глазами коротенькое сообщение и что-то размашисто чиркнув в ответ, он вложил записку обратно и, пропихнув конверт в щель, услышал звук быстро удаляющихся шагов. 

Вечер снова выдался музыкальным – уже почти неделю кто-то наверху без устали пиликал на скрипке. Мотивчик был простой – играл явно новичок, и все же в усердии, с которым выводилась каждая нота, присутствовало некое подкупающее очарование. Мелодия настолько крепко засела у Рене в голове, что уже несколько раз он ловил себя на том, как, занимаясь делами, тихонько напевает себе под нос, словно музыкант или влюбленный юноша. И в самом деле, при звуках музыки его периодически посещало чувство, весьма похожее на легкую влюбленность. Приходилось признать, что время и скука из кого угодно сделают романтика.

Возможно, сказывалась длительная разлука с родиной. Многое здесь казалось ему слишком грубым и недостаточно глубоким в противовес изящной томности, которой в совершенстве владели французы. Но местная музыка ему все-таки нравилась.

Конец марта, как обычно, не спешил радовать теплом. Рене сверился с часами и принялся натягивать сапоги - выйти следовало еще пять минут назад. Как-никак, пунктуальность всегда была и будет важной составляющей любой профессии. Но, с другой стороны, не лопнет же заказчик, пусть бы ему и пришлось подождать лишние пять минут? Он никогда об этом не задумывался, но было что-то необъяснимо приятное в том, чтобы испытывать их на прочность – этих вечно суетящихся, нервных людишек с бегающими глазками, слишком привыкших действовать чужими руками и уже не вполне владеющих собственными.

Насвистывая особенно приставучий кусочек мелодии, Рене накинул шляпу, от которой в любое другое время шарахнулся бы, как от чумы, и выскочил за дверь. Место рандеву было ему знакомо. Он и сам несколько раз назначал там встречи - этот забытый богом тупичок между старым складом и забором идеально подходил для переговоров.

Прежде чем завернуть за угол, Рене повыше поднял воротник и еще раз удостоверился, что револьвер не запутается в складках плаща, если вдруг придется его выхватывать – никогда не знаешь, чего ждать от некоторых особо нервных особ. Впрочем, поводов для беспокойства пока не было. Тупичок пустовал – значит, ему все-таки удалось прийти первым. Прислонившись спиной к грязной стене, Рене приготовился ждать.

+1

3

For the sake of the nation
This Mozart must die!
Must die, must die, this Mozart must die

Ночь выдалась такой же темной, как делишки, что тихо, мерзким зловещим шепотом вершились под ее покровом. Посмотрев на это сквозь века, ученые XXI столетия наверняка сказали бы, что в этот промозглый поздний вечер творилась история - анонимная записка за анонимной запиской, посредник за посредником протягивали ниточку к одному из величайших австрийских и, даже более того, мировых композиторов от того, кто желал ему смерти. И вопреки расхожей теории, это был вовсе не Антонио Сальери.
Невысокий человек, торопливо идущий по узкой улочке, непрерывно озираясь, вовсе не планировал войти в историю. Во-первых, граф Розенберг даже в долгосрочной перспективе не видел в этом ровным счетом никакой выгоды. А во-вторых, неужели история запомнит какого-то выскочку из Зальцбурга, который рушит каноны классической оперы, пишет многонотные пассажи и всем хвастается, что сидел на коленях у императрицы? Не бывать тому! Скоро, уже очень скоро имя Вольфганга Моцарта будет стерто из памяти и мыслей людей. А то в свете только и делают, что напевают его привязчивые мелодии! Нашли себе развлечение. Да если бы Моцарт был только лишь глотком свежего воздуха для пресыщенной качественной музыкой публики! Так ведь нет, нет! Его оперы полюбились самому Его Величеству, и один только Бог знает, к каким печальным последствиям это может привести. Что, если он получит больше влияния, чем уважаемый маэстро Сальери? Это же напрочь нарушит давно устоявшееся, удобное и благоприятное положение дел, чего Розенберг, как это свойственно немолодым людям, боялся посильнее ухода на покой. Неужели ему придется остаток своих трудоспособных лет работать бок о бок с этим самовлюбленным наглецом и балаболом? Граф был убежден, что, получив возможность влиять на окрыленного его музыкой императора, Моцарт устроит ему веселую жизнь на старости лет, припомнив все издевательства, которые сопутствовали его восхождению на сцену Бургтеатра. Но не только о себе Розенберг радел, плетя интриги и блуждая сейчас по темным переулкам! Его, безусловно, заботило будущее классической итальянской оперы, общественная мораль, страдающая от того, что ее кумиром стал любитель шумных выходок и дерзкого эпатажа, авторитет придворного композитора Антонио Сальери, в конце концов. А тот только и говорит: "Потерпите, Розенбе-е-е-е-ерг, вот он напишет что-то настолько непристойное, что не придется по душе ни императору, ни обществу, и все встанет на свои маста-а-а", - и при это сохраняет это непроницаемое лицо со своими черными, как сам дьявол, глазами и челкой. "Нетушки, мон ами! Пошел уже третий по счету успех Моцарта, любовь публики к нему растет, и что прикажете делать?" - думал директор Бургтеатра, каждый раз стискивая зубы, когда каблуки его туфель слишком сильно цокали по мостовой. В этом цоконье, словно умоляя его не совершать задуманное, слышалась увертюра к пресловутому "Похищению из сераля", как бы говоря: ну вы же тоже восхищались этой музыкой, граф Розенберг!
Он вздрагивал при каждом звуке - резкие, предательски выдающие его приближение, они пугали директора придворного театра не меньше, чем пришедшее к нему радикальное решение: Вольфганг Амадей Моцарт должен умереть. Во что бы то ни стало. Сколько бы ему ни осталось до старости. Какие бы еще ловушки Антонио Сальери и граф Розенберг ни расставили для него на подступах к музыкальному Олимпу - все они бесполезны, черт побери, всё, довольно! Пора покончить с Моцартом раз и навсегда. Что бы маэстро Сальери об этом ни думал.
Признаться, Розенберг сомневался, что, раскрой он приятелю свой зловещий замысел, тот скажет свое веское "Действуйте, мой друг!". Однако граф гнал эти мысли прочь, ведь даже маэстро не должен был ничего узнать. С самого начала, с того момента, как Розенберг лишь закинул удочку, ища человека, который выполнит за него грязную работу, ему удавалось держать в тайне и свою личность, и подробности заказа от большей части цепочки, что наконец привела его к непосредственному исполнителю. Только ему одному директор Бургтеатра намеревался назвать имя. Назвать лично, потому что никому - что вы, упаси Боже! - никому нельзя было доверять в таком страшном деле. Розенберг даже оставил извозчика за углом и строго-настрого приказал не двигаться с места и ждать, а не следить, куда он пошел, а сам, облаченный в черный плащ с капюшоном (Сальери верно бы удивился, узрев его в таком одеянии), пряча под развевающейся от ветра полой трость, направился на место встречи.
Местечко, как и ожидалось, оказалось жутеньким и моментально напомнило о том, что граф явился на рандеву с убийцей, от чего мерзкий холодок пробежал у него по спине. Кроме того, тупик между мучным складом и высоким частоколом, за которым решительно ничего не было видно и не было слышно ни шороха, идеально подходило для ограбления, а Розенбергу ну очень не хотелось расставаться с суммой, припасенной в качестве аванса. И не следит ли все-таки за ним кто? "Боже правый", - вздохнул граф, не зная, из-за чего волноваться сильнее. Он крадучись повернулся спиной к тупику и медленно шагнул назад, высматривая на пустынной улице возможных свидетелей. Приходилось щуриться, чтобы различить в темноте, что вертикальный предмет, на первый взгляд показавшийся Розенбергу замершим случайным прохожим, представляет собой ничто иное, как фонарный столб. Увлеченный разглядыванием серой и безлюдной темноты, граф все пятился и пятился назад в тупик, пока совершенно неожиданно не наткнулся спиной на какую-то темную фигуру и не огласил переулок криком ужаса.

+2

4

Ждать пришлось недолго. Вскоре тишину нарушил крадущийся ритм шагов, из которого Рене заключил, что имеет дело с новичком. Те, кто заказывал убийства в привычном порядке, как правило, приходили на место встречи в относительно спокойном, хоть и напряженном состоянии. Представший же его глазам экземпляр казался взвинченным до предела и почему-то передвигался исключительно задом-наперед, тем самым вызвав у невидимого наблюдателя стойкую ассоциацию с раком. Последовавшее за этим несколько экзальтированное «боже правый» и вовсе заставило Рене скривить губы в презрительной усмешке. 

Когда стало ясно, что столкновение неизбежно, он повременил с предупреждением - любитель театра в нем желал узреть естественную развязку этого вполне подходящего для подмостков этюда. К тому же, такой исход вполне соответствовал его профессиональной этике: чем сильнее клиент напуган, тем меньше шансов, что он задумает какое-нибудь гнусное кидалово.

А в следующий миг Рене молниеносно выбросил вперед руку, ладонью заглушая пронзительный, даже женственный по своей эмоциональной окрашенности вопль, особенно громко прозвучавший в утробе сонного закутка.

- Я попросил бы вас впредь соблюдать осторожность, уважаемый, - прошипел он, наклоняясь к уху несчастного (он готов был поклясться, что слышал, как с грохотом стукнулось о пятки чужое сердце) – Если, конечно, вы еще не забыли о цели своего визита.

Выдержав еще несколько секунд, чтобы смысл предостережения достиг не только ушей, но и сознания паникера, Рене убрал руку и отступил назад, устремив требовательный взгляд на белеющий под дурацким капюшоном овал лица.

- Будьте добры изложить суть дела, по возможности кратко, - добавил он сухо. – Я дорого ценю свое время.

0

5

"Матерь Божья!!!" Граф Розенберг не ожидал так скоро достичь дна в этой бархатной тьме, куда крадучись погружался задним ходом. И еще меньше ожидал, что тьма схватит его сзади и зажмет ему рот ладонью. Директора придворного театра захватил вихрь ужаса, словно перед сердечным приступом, и он пережил один-два-три из таких леденящих душу моментов, когда вся жизнь приносится перед мысленным взором. Пронесся, как опаздывающий на пожар экипаж, и навсегда запавший в память случай, когда графа Розенберга не просто жестоко ограбили поздним вечером, но и изрядно напугали издевательствами и угрозами физической расправы. Давние переживания симметрично наложились поверх чужой руки, прикрывшей Розенбергу рот, и помогли ей добиться именно того эффекта, который желал получить незнакомец - на пару мгновений лишили графа дара речи. Вот ведь! А Розенберг-то после той несчастливой окказии думал, что в следующий раз ему непременно хватит выдержки, опыта и быстроты реакции, чтобы повести себя мужественно и находчиво! Например, очень мужественно и находчиво было бы сейчас укусить эти сильные, будто железные пальцы и позвать на помощь - от испуга, застывшего в его глазах круглыми стекляшками, граф забыл на миг, зачем явился сюда, и посчитал логичным закричать снова. Однако когда его голос вновь обрел свободу, из пересохшего горла Розенберга послышалось лишь сдавленное, но очень оскорбленное шипение, которое, к счастью и для него, и для наемного убийцы, оказалось гораздо тише только что огласившего тишину крика.
- Уберите руки! - Если бы у этой сцены в темном тупике нашлись свидетели, со стороны они бы с трудом поняли, отпихнул граф своего визави или сам отскочил, отрикошетив, как пуля, в силу своей природной прыгучести, или же незнакомец одновременно с ним сделал шаг назад. Убедившись по его многозначительному шепоту, что перед ним все-таки не случайный грабитель, Розенберг удержал себя от попытки броситься бежать и недовольно зыркнул на Максимилиана, чтобы разглядеть его получше, насколько это вообще было возможно при скудном уличном освещении. Свободной от трости рукой он инстинктивно потянулся к нижней части лица, к которой Менке только что прижимал ладонь, и суетливо отер ее. Теперь, когда в ближайшую минуту графу, по всей видимости, не угрожала физическая расправа, идея укусить эту ладонь уже не казалась ему проявлением доблести, а вызывала легкую брезгливость - кто знает, что, черт побери, у этого человека на руках? Кроме, выражаясь фигурально, крови прошлых жертв, если это действительно будущий исполнитель судьбы Вольфганга Амадея Моцарта, а не такой же посредник из немалого количества посредников, через которых не привыкший выпрашивать у кого-либо, кроме Его Величества, аудиенцию Розенберг договаривался об этой встрече долгие недели.
Хотя в первый момент обостренное чутье все же шепнуло графу, что перед ним тот самый человек, определив это по зловеще уверенной и отчасти надменной манере речи, сразу после этого его посетила другая мысль: а вдруг о его замысле узнали, и он встретился здесь даже не с посредником, а с подставным лицом, желающим его разоблачить? О, Господи! Что говорить и как действовать при таком варианте развития событий, Розенберг, признаться, отрепетировал дома плоховато. Да и все заготовленные пафосные фразы моментально вылетели у него из головы, стоило только появиться паранойе, которой весьма способствовало безлюдное место, сгустившийся вечерний мрак, отсутствие какого-либо прикрытия и необходимость действовать полностью самостоятельно, без трезвых советов маэстро Сальери в абсолютно новой ситуации. Вместе с паранойей пришло и чувство неопределенности. Глядя на ничем не примечательную и безликую фигуру перед собой, граф растерянно моргнул раза три с таким видом, как будто фраза вертелась у него на языке, но застряла от неожиданности, или этот черный человек оказался злым демоном и все-таки забрал себе в ладонь его голос.
Что вообще говорят в таких случаях? Просто называют имя и дают исполнителю денег? Разве этого будет достаточно? Как сделать так, чтобы не оплошать? Что, на языке преступного мира, будет в данном случае полнейшим фиаско? И как сдать назад, случись этому разговору в странном для знатного господина месте и в неурочный час быть использованным против Розенберга и во вред его репутации? Шутка ли - сказать "убейте" при одном, но все же свидетеле? Однако да, возможно, и шутка. Фарс, розыгрыш, театральная инсценировка, на которую граф пошел, проиграв какое-нибудь дурацкое пари или нет, еще лучше - решив подшутить над Моцартом. Ведь всем известно, что он любит развлекаться и готов осмеять буквально все, даже смерть и особенно - Вольфганга. Кто этот человек, скрывающий свое лицо? Да Розенберг знать не знает! Что-о, убить Моцарта? Господи помилуй, какой вздор вы несете, господа! Он просто собирался хорошенько разыграть подлеца и подослать к нему этого черного человека заказать реквием. Жутковатенько получилось бы, не правда ли?
Рожденная в пылу момента версия трещала по швам, однако Розенберг на всякий случай решил придерживаться высокопарного слога, которым бы разговаривал, будь все это понарошку.
- Ваше время будет оплачено, не извольте сомневаться, - осторожно промолвил он наконец, стараясь не придавать своему тону нотку подобострастности и дрожи. - Если я не ошибся поворотом. И не обознался. - Граф сделал над собой усилие и оценивающе прищурился: "Кто поручится за то, что вы - тот, за кого себя выдаете?" - а затем спросил со смесью утонченного эстетства и презрения: - Скажите, любезнейший, вы слышали когда-нибудь Моцарта? Хотя, конечно, слышали, ведь его музыка сейчас доносится из любого утюга.

+2

6

В первом впечатлении он ошибался редко. Не ошибся и на этот раз - заказчик оказался тем еще фруктом. Мало того, что вел себя так, как будто попал на место встречи по чистой случайности (если бы не только что сказанные слова, Рене, чего доброго, пришлось бы прибегнуть к неизбежному кровопролитию), так еще и обладал характером, больше подходящим какой-нибудь истеричной барышне. Однако нравился ему этот тип или нет – к делу это никакого отношения не имело. Гораздо большего внимания стоила довольно уверенно брошенная фраза о денежной компенсации навсегда потерянных минут. А раз так, то пускай чудак кривляется сколько душе угодно. Любой каприз за ваши деньги.

Именно поэтому Рене не стал препятствовать неумелой попытке вырваться, хотя соблазн сбить с крикуна спесь парой тумаков был весьма велик. Уже стало ясно, что в обществе тот занимает положение немалое, и привык, чтобы его капризы исполнялись более-менее мгновенно. На миг Делакруа посетила безумная мысль, что кто-то задумал с его помощью осуществить дворцовый переворот, но он почти сразу ее отмел. Уж в таком-то случае никто не стал бы посылать для переговоров такого дилетанта. В невероятный актерский талант последнего Рене не верил – по его глубокому убеждению, в любом ремесле существовали вершины, преодолеть которые не под силу ни одному профессионалу. За исключением разве что музыки… И Моцарта.

При неожиданном упоминании фамилии скандально известного композитора что-то щелкнуло у него в голове. Теперь он вспомнил, чьему перу принадлежала назойливо преследовавшая его мелодия, которую день за днем выводил на скрипке неутомимый сосед. Моцарту, именно Моцарту. Что-то из его последней нашумевшей оперы… «Бегство из сераля», кажется. Или «Похищение»? Чего он не мог понять, так это с какой стати заказчику взбрело в голову поднимать эту тему сейчас, да еще и с таким многозначительным видом. Может быть, это пароль, о котором накануне в записке ему забыли сообщить? Да нет, вряд ли. Скорее всего, просто еще одна раздражающая черта характера его визави.

Отступив на шаг, Рене аккуратно вытер пальцы чистым платком. На лице напротив читалось, помимо испуга, плохо скрываемое отвращение. По-видимому, кое-что общее у них все-таки имелось, а именно – брезгливость к тесному контакту с незнакомцами.

- Не ошиблись и не обознались, - сухо сказал Рене, бросая на собеседника презрительный взгляд. – С музыкой Моцарта я знаком. Как вы сами заметили, он сейчас у всех на слуху. Что еще вас интересует? – едко добавил он. - Мои литературные пристрастия? С чем я предпочитаю пить чай? Кончайте валять дурака, любезнейший, и переходите к делу.

Отредактировано Maximilian Menke (13-08-2018 04:58:40)

0