12 ноября. Обновлены посты недели.

5 ноября. Просим обратить внимание на объявление администрации. Небольшое нововведение, актуальные ивенты, подведение итогов викторины, награды, а также немного истории нашего форума.

30 октября. Поздравляем с днем рождения Генри Кавендиша!

17 октября. La Francophonie шесть лет! Мы от всей души поздравляем всех, кто отмечает этот день с нами или просто неравнодушен к форуму и заглянул на огонек!
Обновлены игроки месяца.

12 октября. Поздравляем с днем рождения Куколя!

Frida von Hammersmark Чудесный день, чудесный вечер, и Фриде очень хотелось завершить его... как-нибудь пикантно. Как-нибудь так, чтобы это нечаянное приключение осталось теплым и немного стыдным воспоминанием для них обоих. И, кажется, она была достаточно пьяна, чтобы совершить, наконец, истинное безумство. И была достаточно женщиной, чтобы пройтись аккуратно по острому краю между дружбой и соблазнением. [ читать полностью ]

Cecilia Baffo "Если Кормилица синьорины Капулетти надеялась таким образом узнать от меня что-то о Ромео... о синьоре Ромео, то ничего нового, чего бы она не знала, я не сообщила. Только говорила ведь я правду. Ромео действительно такой и... нет, много лучше, слов недостаточно для того, чтобы его описать. Но я так просто никому не отдам своего возлюбленного!" [ читать полностью ]

Kit Collum — Мисс, успокойтесь! Успокойтесь, прошу вас! Я пришел помочь. — Чтобы успокоить ее, пришлось взять за плечи, слегка тряхнуть, приводя в чувство, а потом прижать к груди, обещая защиту. Она прижалась, так доверчиво. Как маленькая птичка. Все еще тихо всхлипывая и вздрагивая. У Кита отлегло от сердца. Конечно, она — человек. Была бы вампиром, уже давно бы напала. Ведь шея его сейчас так близко от ее губ. [ читать полностью ]

Le Fantome ...Выбраться из клетки, чувствуя, как ноет затекшее тело, приказать себе действовать точно так, как много раз представлял себе в своих мечтах. Он сильнее, чем думает. Чем все они думают! И сейчас, стоя над мертвым цыганом, Эрик ощущал торжество волчонка, впервые вкусившего крови. Он больше не жертва, а хищник. И никогда не вернется в тот ужас, что ему довелось пережить. [ читать полностью ]

Herbert von Krolock "Я хочу твой секрет, выдай, ну выдай его мне", — говорил блеск в его глазах, вопреки односложности ответа графа, которая вновь намекала, что сын злоупотребляет и его доверием, и эксклюзивностью праздничной ночи, когда родители могут не отчитывать за беспечные поступки юных отпрысков, а благовоспитанные господа — не изображать благовоспитанных и не казнить себя за маленькие слабости. Доброй, доброй ночи. Сколько там ее осталось? Как жалко. [ читать полностью ]
Antonio Salieri
Graf von Krolock
Главный администратор
Мастер игры Mozart: l'opera rock
Dura lex, sed lex


Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор
Мастер игры Tanz der Vampire
Мастер событий

Juliette Capulet
Мастер игры Romeo et Juliette

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры Dracula,
l'amour plus fort que la mort
Модератор игры Mozart: l'opera rock


Le Fantome
Мастер игры Le Fantome de l'opera
Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта! Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: репетиции » Wenn ich tanzen will


Wenn ich tanzen will

Сообщений 61 страница 90 из 92

61

А если с Хелен что-то случилось? А если она лишилась чувств? Что ему делать тогда, если он даже не знает, в каком из коридоров ее оставил? Йохан медленно втянул носом воздух и постарался не шевелиться, успокаиваясь. Все обойдется, в этом нет никаких сомнений. Здесь, в потайных ходах замка, нет ничего опаснее обычного страха, который сам по себе не может ни поранить, ни тем более убить. Ни лабиринта, ни тупиковых веток - каждый ход заканчивается выходом, вот только открыть их в темноте, да еще и не зная секретов, сторонний человек не сумеет. А потому граф должен, обязан найти Хелен. И сориентироваться. Сейчас... Из перекрестного коридора время от времени тянет холодом, значит, надо дождаться следующего порыва ветра и тогда будет ясно, в какую сторону идти.
Йохан вдохнул еще раз, и... замер, почувствовав, как тонкие девичьи руки оплели его торс. Нежданно, внезапно, под покровом полной темноты Хелен оказалась так близко к нему, как он не надеялся и не собирался допускать. Пожалуй, будь в этом жесте двусмысленность, желание воспользоваться ситуацией и откровенно его соблазнить, он с мягкой настойчивостью расцепил бы ее руки и сделал шаг назад. Хелен Энгельманн, другая, чистая и свежая, не должна вести себя так, не должна нарушать чужих границ, уповая на собственную безнаказанность. Но в том, как она прижалась к нему, как всхлипнула и заговорила, путая два языка в один, как обхватила его, будто цепляясь за единственную возможность к спасению, было столько искренности и неподдельного облегчения, едва ли не благодарности за то, что он все-таки оказался рядом, что Йохан растерялся. Воздух застыл в груди на полувздохе - ни вдохнуть до конца, ни свободно выдохнуть граф не мог, как не мог опустить руки, все еще касающиеся кончиками пальцев холодных стен. И только слушал ее голос, сбивающийся с обреченности на надежду, с румынского на немецкий, с уважения, которое Хелен вне всякого сомнения к нему испытывала, на кулуарное "Йохан, ты...", где при этом не было и намека на развязность.
Он закрыл глаза, хоть в этом не было никакой необходимости, тьма была все той же, - закрыл, смакуя этот миг, ее дрожь и свое облегчение от того, что Хелен нашла его сама. Медленно и плавно, будто бы борясь с нерешительностью, Йохан слегка приобнял ее голову, словно прикрыл, спрятал у себя на груди. И хотя он не собирался вкладывать в это движение какую-то особую ласку, его пальцы погрузились в ее мягкие локоны и чуть дрогнули. Все, все хорошо. Успокойтесь, Хелен, все обошлось... С той же плавной неторопливостью он опустил другую руку и мягко коснулся спины девушки, провел подушечкой пальца вдоль позвоночника вниз по вышитой ткани платья.
- Нет, нет, - его голос мягким бархатом струился во мраке. - Это случайность. Мне жаль, простите.
Наверное, следовало разомкнуть объятия и вывести Хелен из этих мрачных переходов, но он промедлил еще несколько секунд, невольно зарываясь пальцами в ее распущенные волосы и склоняясь к ним, слегка шалея от их аромата и не позволяя себе ничего серьезнее аккуратных прикосновений. А затем мягко высвободился из ее рук, оставив в своей крупной кисти ее маленькую ладошку, и только тогда смог полностью выдохнуть. Свобода одновременно дарила облегчение и разочаровывала.
- Выход совсем рядом.
Из перекрестного ответвления снова потянуло холодом. Наконец сориентировавшись и отбросив все сомнения, Йохан потянул Хелен вслед за собой, не отпуская ее руки, и спустя пару дюжин шагов затормозил в кажущемся тупике. Нащупал механизм, с привычной ловкостью запустил его, и перед путниками открылся прямоугольный проход, подобный тому, в который Йохан увлек девушку из бального зала. Но на этот раз перед ними раскинулся другой зал - меньше и куда более тускло освещенный. Стены были увешаны портретами мужчин и женщин разного возраста, но в лицах многих из них читалось что-то общее с тем человеком, по вине которого Хелен только что едва не потерялась в темных холодных тайных коридорах древнего замка.

+2

62

Чувствуя, как к ее волосам прикасаются руки Его Сиятельства, Хелен замерла, переводя дух и осознавая, что теперь-то ей ничего не грозит. Она под надежной защитой самого графа фон Кролока и никакие беды и горести ей не страшны.
Верно, будь на то воля самой фроляйн, она бы так стояла вечность, без зазрения совести наслаждаясь этими невесомыми прикосновениями, успокаивающими речами, бархатным голосом... И тем незнакомым, сладостным чувством, от которого ее сердце трепетало и пело. Однако, осознание того, что она творит, пришло слишком быстро.
Наедине с мужчиной, в кромешной тьме… В его объятиях. Но, что самое страшное, она посмела обратиться на ты к Его Сиятельству!
«Господь Всемогущий, что я творю?! Что я говорю?! Как я только посмела?!» - эти три испуганные мысли торопливо сменяли одна другую по кругу. Но ответов дочь ремесленника не находила ни на один. Оставалось списывать все на временное помешательство. От этих непонятных чувств, которые кружили ей голову, не иначе.
Да даже если она испугалась этой темноты и таинственного лабиринта, это вовсе не оправдание! Не следует ей забываться, надобно помнить свое место. Она никто и ничто, а этот мужчина полновластный хозяин этих земель. Одно его слово, и они вынуждены будут покинуть деревню, так и не успев обжиться на новом месте…   
Слава Небесам, фон Кролок, казалось, вовсе не гневался на нее за эти неуместные проявления эмоций. Конечно, рассуждать вот так судя только по одному только голосу сложно, но все же он звучал так нежно и ласково, словно бы граф желал успокоить ее.   
- Это я должна простить у Вас прощения, Ваше Сиятельство. Клянусь самым дорогим, что у меня есть, памятью о моей матушке, более этого никогда не повторится. Только не гневайтесь, молю Вас!
Последние слова были сказаны едва слышным шепотом. Как же хорошо, что свеча сейчас не горела. Иначе от смущения Хелен просто-напросто умерла бы. 
И все же это мужчина был не похож ни на одного из тех представителей сильного пола, с кем ей довелось быть знакомой. Фроляйн была уверенна, что любой другой на его месте воспользовался бы оказией и непременно бы облапал ее, а после с самым невинным видом заявил бы, что это он так успокоить пытался. А что тут такого?
А знатный господин и вовсе не стал бы оправдываться. Ведь она всего-навсего крестьянская девчонка, а стало быть, должна быть еще и благодарна за то, что на нее соблаговолили обратить внимания.
От этих умозаключений становилось еще более неловко за свое развратное поведение… А в понимании фроляйн оно было именно развратным, ведь ранее она никогда даже и помыслить не смела о том, что бы вот так броситься в объятия мужчины. 
Покорно семеня за графом, Хелен мысленно продолжала  ругать себя, на чем свет стоит.
«Вот что теперь про меня можно подумать? Распущенная деревенщина, которая не знает никаких правил этого самого этикета… Верно мне стоит еще раз извиниться, за свое поведение! Попытаться объяснить…».
Но она не успела воплотить свой замысел в жизнь, потому как их путешествие по хитросплетениям подземных коридоров закончилось.
Еще один зал. Скупо освещенный, не такой большой, повсюду на стенах портреты… Мужчины и женщины, старухи и молодые юноши, мужчины в расцвете сил и  совсем юные девицы. Казалось, что все они пристально и с некоторым негодованием смотрят на тех, кто посмел нарушить их покой и тишину.
Высвободив руку из нежного плена пальцев фон Кролока, дочь резчика по дереву нерешительно ступила вперед, словно бы желая рассмотреть лица всех этих людей, но тут же остановилась и принялась теребить цепочку с сапфировым кулоном, который так несказанно шел к ее шелковому платью.
Отчего-то подходить ближе чернокудрая фроляйн не решалась, словно бы и правда боялась побеспокоить тех, кого на веках запечатлели на холсте. Но все же любопытство,  великая вещь и мгновение спустя она принялась бесшумно расхаживать по залу, рассматривая полотна.
Перед одним Хелен замерла, словно зачарованная, забыв обо всем на свете. На нем была изображена молодая женщина. Нежное лицо, золотистые волосы и затаенная грусть в глазах.
- Какая красавица, - с благоговением прошептала фроляйн Энегельманн, рассматривая портрет чуть печальной незнакомки в роскошном парчовом платье. - Ваш сын похож на эту даму, Ваше Сиятельство.

+1

63

Мрак тайного хода уже остался позади, а Йохан все еще будто находился в плену той случайности, которая толкнула Хелен к нему в объятия. Или его в объятия к ней. Темнота и каменные стены надежно укрывали их обоих от условностей, смущения и стыда. В иной обстановке Йохан едва ли позволил бы себе извлечь выгоду из ситуации. Все же впитанное с молоком матери благородство, подстегиваемое природной прохладной инфантильностью, связывало ему руки. При этом он был вовсе не прочь воспользоваться тем, что само шло к нему, но не хотел от Хелен тех же пресловутых физических радостей, что оставляют истому в теле и желание поскорее принять ванну после. Нет, ощущение того, что он подарил бедной девушке праздник, ее счастье через призму его безразличия, были куда ценнее давно пресытивших его наслаждений, необходимых физическому телу, но не духу. Душа его тянулась к чистоте и невинности, к незамутненной радости и искренности. А потому и случай в темном коридоре было так просто сохранить глубоко внутри, укрыть от безжалостной реальности и лелеять, будто редчайшую драгоценность, из-за которой холодный, овеянный дуновением приближающейся старости граф на несколько секунд забыл, как дышать.
Предки глянули на него спокойно и равнодушно, но Йохан невольно будто бы искал в их глазах осуждение или одобрение своим непривычным действиям и ощущениям. Обычно они были его союзниками, молчаливо сочувствовали его ежегодному одиночеству и разделяли его, не нарушая. Йохан вернулся к ним из тайного хода как из путешествия - домой, и пока еще не осознал, что за последние несколько минут успел измениться, неуловимо, совсем чуть, но достаточно, чтобы это заметили портреты. Все, включая... да, и ее тоже.
Эльфрида холодно взглянула из полутьмы на тех, кто осмелился глубокой ночью нарушить их покой, предостерегающе - на Йохана, оценивающе и будто с жестокой жалостью - на Хелен. Что она сказала бы сейчас, будь она жива? Сделала бы вновь одно из страшных, хоть и не ясных до конца предупреждений? Или сочувственно качнула бы головой, давая возможность нынешнему главе рода идти по дороге к вечности его собственным путем?
Йохан двинулся по залу вслед за Хелен - спокойный, величественный, в тускло поблескивающем плаще, отгоняя своей невозмутимой хладнокровностью невесомые духи прошлых хозяев этого дома. Будто давал однозначно понять - их время вышло, сейчас он царит в этом зале и на этих землях. И он имеет право на все. Да, и на эту девушку, которую портреты провожали нарисованными глазами, тоже.
Он остановился рядом с ней, словно охраняя от неодобрительного равнодушия предков, и тоже устремил взгляд на картину той, что заслужила свое право быть здесь кровью и искалеченной душой. Нежная, достойная, красивая. Почему он так и не полюбил ее?.. Золотые волосы, аккуратные руки, точеное лицо и печальный взгляд, полный смирения с тем, что ее муж способен дарить ей лишь холод и спокойное уважение.
- Вы правы, - голос графа прозвучал немногим громче голоса Хелен, задумчиво и с тихой горечью, какая остается в душе, если вынужден о чем-то сожалеть из года в год. - Герберт и ее сын тоже. Это Элеонора, моя покойная жена.
Странно, он и не думал признаваться в этом, вспоминать, но Хелен будто почувствовала среди множества лиц образ той, кто, пусть и в несколько ином смысле, чем должна была, значила для Йохана больше всех остальных. Бледный образ женщины, носившей его фамилию и взрастившей во чреве продолжение его рода, встал между ним и девушкой, которой он пытался подарить сегодня сказку, и граф мягко коснулся пальцами плеч Хелен, словно прикрывая от невидимой опасности, почти приобнял, но для объятий это движение казалось слишком эфемерным и невесомым.
- Со дня ее смерти прошло уже более четырех лет. Хотите посмотреть портреты, или показать вам что-нибудь еще в замке?
Йохан перевел взгляд с Элеоноры, печально покорной равнодушию со стороны супруга, на свою гостью, которой он, пожалуй, менее всего желал сейчас тягостных мыслей о незавидной судьбе графини.

+2

64

Жена. Ну, конечно же… 
До этого момента мысли о графине фон Кролок, законной супруге Его Сиятельства, как-то и не приходили в голову очарованной Хелен. А ведь она должна быть. В конце концов, наличие сына подразумевает и существование той, которая дала жизнь этому прекрасному золотоволосому принцу. 
В сотую долю секунды Хелен сникла и словно съежилась, смущаясь, робея взглянуть на портрет, который до этого разглядывала с нескрываемым восхищением и интересом. Ей внезапно стало ужасно стыдно за свои мысли и мечты. Теперь они казались дочери резчика по дереву слишком уж дерзкими, если не сказать развязными. Или распутными.
«Как я только посмела… Нет! Я даже думать не буду более об этом. Такая как я, не имеет никакого права даже находиться тут, не то, что уж мечтать о нем, о его взгляде. Никогда мне не сравниться красотою с этой дамой. Никогда не выглядеть так же благородно и утонченно, даже если и нарядят меня в шелка да бархат, все равно буду походить на кривую ослицу в самоцветах…».
После эдаких мыслей невесомое прикосновение к ее плечу, было истолковано Хелен по-своему.  Безусловно, Его Сиятельство тоскует по той, которой всецело принадлежало его сердце. Которая была его любовью. С которой его жестоко разлучила костлявая старуха Смерть. И ищет поддержки в этой страшной, невосполнимой потере.
А она мечтает о балах, танцах, его льдистых глазах и бархатном голосе, который казалось проникает в самые потаенные уголки ее девичьего сердца. Ах, какая же она глупой была!
Порывисто обернувшись и сжав в своих ладошках его руку, во все глаза глядя на фон Кролока, чувствуя, что еще немного и она, пожалуй, расплачется не то от стыда, не то от сострадания, Хелен зачастила.
- О, как я понимаю Вас, верно как никто другой! Я знаю как это, потерять самого близкого и любимого человека, это так горько и больно… И кажется, что счастья более в жизни не будет, - под этим близким человеком, которого она потеряла, подразумевала чернокудрая венка конечно же свою мать. – У меня на родине говорят, что самые светлые и добрые люди уходят на небеса первыми. Но пока мы помним и любим ушедших, они всегда будут с нами.
В это фроляйн Энгельманн свято верила. Так ей было легче перенести утрату. Но какое же счастье, что Его Сиятельство милостиво решил сменить тему для разговора, спросив, что бы она желала еще посмотреть!
- Я… Я хочу увидеть, - по правде говоря Хелен и сама не знала, чего именно она желает. В таких роскошных и величественных жилищах она ранее никогда не бывала и не могла представить себе, что тут может быть. Может остаться тут и продолжать рассматривать портреты?
Нет, точно нет, ибо ей совестно было глядеть на печальное смиренное лицо Элеоноры, которая казалось с немым упреком смотрела на безродную Энгельманн, посмевшую прийти сюда. И держать за руку ее супруга. Покраснев, дочка резчика по дереву, выпустила руку Йохана, которую продолжала было держать.
– Я не знаю, Ваше Сиятельство, - бесхитростно пояснила она, в конце концов, внезапно заулыбалась, мечтательно сверкая глазами. - А в Вашем замке какое-то совершенно волшебное место? Вот что бы прийти туда, загадать желание и что бы оно непременно сбылось…

+1

65

Какой искренний порыв, сколько страсти и сожаления! Йохан в некотором замешательстве взирал на Хелен, впрочем, не отнимая руки. Девушка решила, что он скорбит по безвременно ушедшей любимой жене, и граф колебался, стоит ли ее разочаровывать. Разумеется, а что еще она могла подумать? Что вся его боль по Элеоноре - лишь отражение страданий сына, который, в отличие от Йохана, мать искренне любил? Что холодное уважение, соседствовавшее с безразличием, - единственное, чем он мог одарить женщину, посвятившую ему себя целиком? Что будь на ее месте иная, носившая его фамилию, - ему, пожалуй, было бы все равно? Не об этом думают юные девушки, когда узнают о чужом вдовстве. И не об этом они думают, когда отправляются на венчание с чужим им человеком.
Как бы жестока ни была реальность к женской доле, все они хотят быть единственными, любимыми и желанными, испытать хотя бы ненадолго внимание и восхищение, собственную незаменимость, видеть себя ценным призом... прежде чем все их мечты будут погребены под постепенно нарастающим равнодушием супруга, под заботами о доме и семье, под ощущением самих себя стареющими и неумолимо теряющими былую красоту. Вероятно, у Элеоноры не было и этого. Йохан никогда не давал ей понять, что она значит для него больше, чем просто жена и мать, чем женщина, взявшая на свои плечи нелегкий груз. Да и... это было бы с его стороны лукавством, обманом, притом с его точки зрения бессмысленным. Ее невысказанная боль будто сковывала ее изнутри, не позволяя ей потребовать к себе его особого внимания, и Йохану это было удобно.
- Сочувствую вашей утрате, - наконец, произнес он, борясь с желанием снова провести пальцами по ее волосам, будто успокаивая ребенка... и в то же время понимая, что желание это не имеет ничего общего с той нежной трогательностью, с которой относятся к детям. Несмотря на то, что Хелен была фактически ровесницей Герберта. - Вероятно, так оно и есть.
Элеонора всегда будет рядом с ним - через сына, удивительно похожего на нее и сочетавшего в себе черты их обоих. И это лучшее, что она смогла сделать, чтобы по-настоящему привязать к себе супруга. Ему верилось, что там, за пределами бренной земной жизни, графиня обрела покой и более не тоскует, оставив всю свою горечь здесь, излив ее в последней попытке быть ему всерьез нужной.
Фон Кролок мягко накрыл другой рукой пальцы девушки, сжимавшие его ладонь, успев коснуться прежде, чем она выпустила его руку.
Бесхитростная просьба Хелен слегка озадачила его, и он ненадолго задумался, перебирая в памяти богатства своего замка и пытаясь рассматривать их со стороны. Пожалуй, любой женщине из оставшегося вдалеке сияющего огнями бального зала он без труда нашел бы, что продемонстрировать, дабы произвести лучшее впечатление. Гобелены и искусную вышивку, тончайшие кружева и драгоценности, изящную резную мебель и колонны в залах, украшенные готической вязью с виньетками. Любой, но не этой. Ему... да, хотелось удивить ее как-то по-особенному. Показать что-то такое, что не увеличит пропасть между ними, что не позволит ему, и без того взиравшему на нее с высоты своего роста и положения, окончательно вознестись и в ее, и в своих глазах на недостижимые вершины. Пусть даже на одну только ночь, долгую ночь, что все еще царствует над землей, не позволяя солнцу взойти на небеса.
Ночь. Ну, конечно же. Йохан чуть улыбнулся - загадочно и в то же время будто с оттенком игривости. Он придумал, как исполнить ее незатейливую просьбу.
- О, да. Особенно сегодня, в ночь бала. Идемте, Хелен.
Он взял из ниши у дверей небольшой подсвечник, зажег фитиль от пламени напольного канделябра, свечи которого скудно освещали картинную галерею, и уверенно направился к выходу из зала, оставляя за собой и грустный образ Элеоноры, и будто бы заинтересовавшихся нежданными визитерами предков, и Эльфриду, устремившую колючий взгляд в спину юной девушки, которой было вовсе не место среди всех них.

Граф уверенно шел вперед, почти не сдерживая шаг на поворотах и останавливаясь лишь затем, чтобы Хелен не отстала от него и не потерялась в анфиладах, лестницах и коридорах. И хотя поначалу им на пути нередко попадались подсвечники, в скором времени они вступили в ту часть замка, которая не была освещена вовсе - единственным источником света был небольшой язычок пламени в руках графа, а граница его терялась в нескольких шагах впереди и по бокам, выхватывая из мрака то ткань, спускавшуюся до пола, то резную рамку картины, то пугающие готические образы средневековых рыцарей. Йохан почти не говорил, стремясь поскорее добраться до места назначения, однако Хелен при должной наблюдательности вполне могла заметить, что путь их ведет куда-то вверх. Они преодолели несколько лестниц, но ни разу не спустились.
Наконец, граф остановился у небольшой двери, закрытой деревянным засовом, и, положив на него руку, обернулся. Коридор был здесь не слишком широк, но и впереди, и позади не было ни единого источника света. По всей видимости, в этой части замка гости не появлялись, а потому слуги не считали нужным освещать пустынные коридоры. Впрочем... здесь не было не только света. Жар натопленных каминов потерялся где-то по дороге, и сейчас к путникам подкрадывался холод, пока еще ощущавшийся не слишком явно, но тянувшийся издали, от какого-то открытого окна, из щелей и от выстуженных каменных стен, до самой весны становившихся пристанищем мороза.
До цели оставалось всего несколько десятков шагов, но Йохан медлил, помня, каким неудачным и пугающим вышел их прошлый путь по тайному ходу.
- Вы доверитесь мне, Хелен? Снова.

+2

66

- Конечно, так и есть, - пылко подхватила Хелен, в глазах которой на мгновение блеснули слезы. Она отчаянно скучала за своей матушкой. Но лить слезы не входило в планы фроляйн, по крайней мере, сегодня, не сейчас. И тем более не перед Его Сиятельством графом Йоханом фон Кролоком. Тут скорее напротив, этому человеку, чего уж греха таить, ей хотелось казаться красивой (правда она скорее бы умерла, нежели призналась бы в этом).
«Тем более я обещала себе, я клялась памятью о матушке, что более не буду страдать и плакать! Что я научусь быть счастливой тут!». 
Да и потом, когда уж тут предаваться горю и скорби, когда добрый волшебник с таинственной улыбкой согласился выполнить еще одно ее желание. Стыдно признаться, но Хелен все бы отдала, что бы Его Сиятельство вот так улыбнулся ей. Еще раз. И даже никаких желаний и балов ей более не надобно.
Все, решительно все в этом человеке было загадкой для Энгельманн. И то, что в его присутствии она чувствовали и робость, и какое-то непонятное душевное волнение, и одновременно покой. Словно не сомневалась, он всегда защитит и поможет. И то, как он, совершенно таинственным образом сумел занять ее мысли. И то, что она совершенно лишалась дара речи, когда пыталась разговаривать с ним. Хорошо получалось только «да, Ваше Сиятельство» и «нет, Ваше Сиятельство». Остальные ее речи более напоминали смущенное бормотание, и сказанные не к месту…
Обо всем этом она думала торопясь за графом, который вел ее таинственными коридорами замка. Лестницы, картины, гобелены, какие-то скульптуры – одним словом роскошь и красота, но на все это фроляйн обращала мало внимания. Куда они шли юная венка не знала, да и какая разница? Сказано же,  что в волшебное место, где сбываются все самые сокровенные желание, стоит только загадать. Но теперь все ее мысли нанимала та самая улыбка графа. Загадочная и в то же время нежная… Или все это ей только показалось?
Внезапно Хелен подумала о том, что вероятнее всего они поднимаются на крышу. Точнее сказать на какую-то смотровую площадку. Или как это там называется правильно. От одной только мысли о том, какая там, вне этих замковых стен, лютует стужа, чернокудрая венка поежилась. Ее платье роскошно и великолепно, она в нем настоящая красавица, только вот защитить от метели и кусачего снега оно не могло.
«Ах, сюда бы мою пуховую шаль, она очень бы пригодилась сейчас!» - подумала про себя фроляйн, но озвучивать свои мысли вслух не стала. Ну, холод, ну мороз. Не так уж и страшно. Не вечность же они там будут стоять, в конце концов. Довериться ли она снова?
- Да, - едва слышно, одними только губами проговорила Хелен и, сцепив руки в замок, прижала их к груди, во все глаза глядя на фон Кролока.
Сердце дочери резчика по дереву билось часто-часто, и она сама не понимала отчего. Возможно, потому что сейчас она окажется там, где происходят настоящие чудеса? Ведь об этом она просила у своего доброго волшебника.
- Да, Ваше Сиятельство, - уже погромче и с чуть лукавой улыбкой проговорила она, продолжая неотрывно смотреть на мужчину, возвышающегося перед нею. – Вы же сами говорили, что летучие мыши предпочитают места ниже и тише, а мы поднимаемся куда-то вверх, стало быть, и бояться мне более нечего.
«Тем более если Вы будете  подле меня…».

+1

67

До верхних этажей почти не долетали звуки музыки и людских голосов. Лишь изредка, тщательно прислушавшись, можно было уловить отдельные трели и уютный гул, дающий понять, что где-то в этом царстве камня и мрака царит жизнь. И не просто царит, а кипит, бурлит, всплескивается волной, крохотными брызгами вспархивает вверх, к пустынным комнатам и коридорам, к той части замка, которой предстоит ожить лишь утром. Однако и их, эти едва заметные признаки того, что в этом мире есть кто-то помимо Йохана и Хелен, предстояло оставить позади.
Уголки губ графа дрогнули, будто бы он собирался улыбнуться, но в последнюю секунду передумал, приберегая этот не слишком явно свойственный ему жест на потом, до более удачного и подходящего момента.
- Надеюсь, вы не пожалеете об этом, - негромко проговорил он, прежде чем распахнуть дверь.
В его голосе не было угрозы, лишь аккуратное предупреждение, потому что и первое, и нынешнее приключение не были ему свойственны - в том смысле, что едва ли у него появлялось желание разделять их с кем-либо, особенно в последние годы. Тайный ход бального зала использовался все реже год от года, а то тоскливо-великолепное убежище, куда фон Кролок вел сейчас Хелен, обычно было его единоличным приютом. Правда, куда чаще в теплое время года...
Почти от самой двери, с тихим скрипом подчинившейся графской руке, начиналась винтовая лестница, уходящая вверх, в темноту. Воздух здесь был куда более выстуженным, а венчающий свечу яркий огонек дрогнул и будто съежился от холодного порыва ветра, заблудившегося среди каменных стен.
- Сначала вы, Хелен. - Фон Кролок сделал короткое движение кистью, приглашая девушку внутрь, а сам отправился следом, предварительно прикрыв за собою дверь, чем окончательно отрезал их обоих от почти неслышных звуков людского присутствия в замке. Здесь, в узкой каменной башне, на промороженных крепких ступенях стояли лишь холод и тишина. - Ступайте осторожно. Здесь не очень высоко.
Он приподнял свечу, чей огонек трясся, но не гас и давал ровно столько света, чтобы двое путников не остались в кромешной тьме и не споткнулись на забиравшей вбок и вверх лестнице с неровными по ширине ступенями. Зимняя свежесть чувствовалась здесь и с колючей лаской касалась голых плеч Хелен, будто приветствуя в своем выстуженном царстве нежданную гостью из другого мира - мира теплого, светлого, полного огня и шума, музыки и смеха. Мира, полного жизни.
Лестница закончилась небольшой площадкой возле низкой деревянной двери, очень похожей на другую - ту самую, у которой фон Кролок задал девушке последний вопрос, прежде чем ввести ее в башню. В стене невдалеке от нее была выдолблена небольшая ниша, куда граф поставил подсвечник, надеясь сохранить огонь и к тому моменту, как они отправятся назад. Света от подрагивающего пламени хватало лишь на то, чтобы немного рассеять ночной мрак вокруг путников, забравшихся в одну из башен замка. Вероятно, будь у графа фон Кролока на уме что-то дурное, он мог бы воспользоваться своим положением легко и совершенно безнаказанно - теперь, раз уж упустил удобный момент в тайном коридоре. Глаза его блеснули с толикой азарта, но прежде, чем у Хелен появилась бы возможность подумать, была это лишь игра неясного света или же фон Кролок действительно воодушевлен больше обычного, он распахнул перед ней дверь... в другой мир.
Небо - глубокое, черное, оглушающе близкое, - тяжелым покровом раскинулось над ними. Сияющая россыпь звезд не шла ни в какое сравнение с блеском драгоценностей в бальной зале, которая осталась у них позади. Нерукотворное, совершенное величие природы, завернутое в покрывало ночи, оно не оставляло больше места ни для чего, заполняя разум и душу целиком, неиллюзорно нашептывая о мудрости Господа и о том, насколько же созданный Им мир глубок, многогранен и недоступен для полного понимания. Зрелище заполняло душу, переполняло ее, текло по венам ощущением чистого восхищения, от которого захватывало дух.
Уже зная, что увидит, Йохан тем не менее залюбовался в первый миг. Но прежде, чем Хелен успела бы выйти на небольшую смотровую площадку, венчавшую башню (благо, она была занесена снегом не целиком, а лишь возле каменных ограждений, оставляя в центре местечко, почти нетронутое недавно прошедшей метелью), он отстегнул плащ и укрыл тяжелым бархатом, хранящим его тепло, плечи девушки. Девушки, которой сейчас показывал, пожалуй, самое сокровенное, что было у него в замке.

+2

68

Но мгновение ей показалось, будто еще немного и Йохан заулыбается… Но это вероятно только фантазии из-за неровного, мерцающего света куцей свечи дрожащей от студеных порывов ледяного ветра. А на деле, добрый волшебник ее оставался все таким же невозмутимым и сосредоточенным, как и ранее, что Хелен невольно так же настроилась на серьезный лад.
«Я загадала про место, где сбываются все желания. Возможно, мы поднимаемся не на крышу, как мне сначала подумалось, а скажем в библиотеку? Я от какого-то господина, еще в Вене слышала, что для старинных книг лучше холода ничего не придумать! Уж наверняка в библиотеке графа есть старинные книги, в которых описано как сделать эдак, что бы все сбылось!».
Пожалуй, еще немного и фроляйн на полном серьезе убедила себя в том, что они идут на верхние этажи, чуть ли не изучать старинные фолианты. Кто их знает, в конце концов, как эти замки устроены?  Может библиотеки у знати принято располагать прямиком под крышей! Но вот жгучий мороз, обжигающий щеки, явственно давал понять, что Его Сиятельство ведет ее вовсе не в библиотеку…
Проходя в раскрытую дверь, Хелен, ступая как можно осторожнее, подумала, что да, без сомнения она будет сожалеть. О том, что эта волшебная, воистину святая ночь подходит к концу. Что ее сказка завершается. Что уже завтра утром она снова будет суетиться в лавке своего отца, а после поднимется наверх и примется за рукоделие, а после необходимо будет приготовить еду.
А эта ночь останется только сладостным воспоминанием о том, что и для такой простушки как она возможно счастье. Пусть хоть на несколько часов, хоть на несколько минут почувствовать себя прекрасной знатной девицей, которая может обратить на себя внимание богатых господ.  О том, что именно с ней, а не с кем-либо еще, граф фон Кролок пожал танцевать. С простой деревенской девочкой, так будто она королева этого сказочного рождественского бала.
Но никогда она не будет жалеть о том, что потеряла голову, забыла про всякие правила приличия и хорошего тона, про своего отца в Рождество и последовала за Его Сиятельством. По нарядно украшенным залам, и по таинственным лабиринтам огромного старинного замка, и на крышу, куда они в итоге и пришли…
От увиденного у Хелен захватило дух. Зимнее ночное небо, усеянное звездами, искрящимися словно алмазами. Оно околдовывало, манило, влекло за собой, окутывало покоем…
- А ведь и правда, тут сбываются все мечты, а ветер будто сдувает с тебя все невзгоды да беды, - сама того не осознавая вслух проговорила Хелен, прижимая озябшие руки к груди и  чувствуя как сильно колотится ее сердце. – Мне кается, будто я невесома, словно ангел небесный, и никакой страх, мне неведом! А Вы? Что чувствуете Вы?
Тут, наедине со звездами казалось, что все ее заветные мечтания и грезы такие реальные. Что нет той огромной пропасти между ней и этим величественным мужчиной который, верно и сам того не подозревая, так легко сумел покорить ее.
За всеми этими мыслями, восторгами и мечтами Хелен даже не заметила, как на ее плечи опустился тяжелый бархатный плащ графа. Однако именно эта трогательная забота словно бы отрезвила чернокудрую фроляйн. Вздрогнув, девушка с трудом оторвала взгляд от сияющих на небосклоне звезд.
- Ваше Сиятельство, благодарю Вас за… За все, что Вы сделали для меня сегодня, эти мгновения навсегда останутся в моем сердце, как самые счастливые… Но Вы же замерзнете, - едва слышно прошелестела фроляйн Энгельманн, голос ее звучал сипловато и взволнованно. Вероятно от увиденной красоты, или же из-за переживаний за своего доброго волшебника. А возможно и из-за того, что все происходившее было не правильным, не допустимым. – Вы не думайте, я холода не боюсь ни капельки.

+1

69

Вселенная, и мы, и ночь...
Невесомый ангел - вот так раскинуть руки и взлететь вверх, в бесконечно глубокое небо, к громадному диску бледной луны и щедрой россыпи звезд. Йохан хорошо понимал ее чувства. Когда-то в беспечной юности и он хотел того же. Пусть не столь полно, быть может, пусть лишь позволяя себе помечтать, нисколько не забывая о бездне у самых ног, которой не избегнуть бренному телу, решившему вдруг отдаться на волю сиюминутного порыва... Но он помнил, как задыхался свободой, небом, непроглядной чернотой с сияющими дырами звезд, упоительной синью дневных просторов. Он любил бывать здесь, думать, размышлять, фантазировать, оставаясь наедине с целым миром, будучи слит с великолепием природы и в то же время - как никогда одинок. Позднее ощущения притупились. Уже не увлекал в свои призрачные объятия ночной небосвод, уже не дарил чувство полета небосвод дневной, прячущий за голубой вуалью черную бездну и драгоценные камни созвездий. Фантомные чувства дразнили лишь воспоминаниями, не было ни щемящей сердце радости, ни захватывающей дух неизбывной то светлой, то черной тоски.
Когда Йохан окончательно потерял в себе восторженность юности, и без того зацепившую его лишь вскользь? В день, когда узнал, что Аделаиде никогда не стать виконтессой и графиней фон Кролок? В ночь, когда властвовал над доставшейся ему, но нелюбимой им Элеонорой? Или позднее, растеряв себя по дороге к старости? Обретя себя на пути из обременяющей желаниями юности?
Он наполовину прикрыл глаза, вдыхая черный ледяной воздух - будто бы вместе с колючими звездами, что холодными иглами впились в него изнутри. Что он чувствует? Ах, если бы так легко было все облечь в слова и... тем самым обесценить. Не находилось слов, чтобы описать в полной мере охватившие его чувства, чтобы не опошлить, не опорочить и не лишить их той толики благородства, которой Йохан умудрялся пронизать свое стремление подарить Хелен волшебство в Рождественскую ночь. И он не стал их выискивать искусственно, не попытался выразить трепетно лелеемое в душе, хотя сам для себя прекрасно знал, как и в каких выражениях все это можно назвать.
- Это небо словно внутри меня. - Его негромкий голос удивительно гармонировал с живописным ночным пейзажем, под сенью которого они стояли на вершине одной из башен, добровольно отказавшиеся от земного ради небесного, без страха замерзнуть. Сделав несколько шагов вперед, граф остановился рядом с девушкой, подняв лицо к ночной выси. - Необъятное, темное, бесконечно глубокое, усеянное крохотными искорками, каждая из которых - часть узора, который непросто рассмотреть и понять.
Губы Йохана сложились в улыбку, а следом будто бы улыбнулись и его глаза, внося странный, но манящий разлад между ледяной красотой, царящей вокруг, и тем огоньком тепла, что горел в его душе. Огоньком, зажженным этой бесстрашной девушкой, которая едва не замерзла в метель, а теперь, кажется, прошла бы через лес в одном лишь платье, обогреваемая жаром собственного сердца. Он развернулся к ней, придержал плащ на ее плечах, предупреждая порыв вернуть его законному владельцу, и медленно покачал головой.
- Мы не пробудем здесь долго. Просто... загадайте желание, Хелен. Здесь и сейчас, под этими звездами, под луной, которой теперь быть вашим свидетелем. Оно должно исполниться.
Когда-то загадывал и он сам. Нелепо, безрассудно, доверяясь небу, горам, одиночеству. Сбылось ли?.. Признаться, Йохан даже не помнил толком. Все это было юношескими фантазиями, но когда-то ему нравилось верить, будто невысказанное, но подслушанное звездами, оно станет реальностью. Пусть верит и Хелен. И пусть... пусть у нее все действительно сбудется. В какой-то момент он пожелал этого всем сердцем, а затем неожиданно пожелал и для себя тоже. Маленькое, очень ситуативное желание, которое так просто исполнить. Здесь и сейчас. Под этими звездами, под луной... Почему нет? Он чувствовал себя легким, всемогущим, позабывшим на миг о тяжести прожитых лет, о пропасти между графом и дочкой ремесленника, обо всем том настоящем, что осталось за тяжелой деревянной дверью, скрывавшей лестницу вниз. Холод проникал сквозь одежду, леденил руки и щеки, но лишь раззадоривал, будто опьяняя еще сильнее.
Йохан с нежностью провел прохладными пальцами по щеке девушки, а затем мягко надавил на подбородок, заставляя ее поднять лицо ему навстречу. Склонился, нивелируя разницу в росте почти до... нулевой, когда, наконец, накрыл губы Хелен своими. И едва не застонал от удовольствия, мелкой дрожью скользнувшего по спине, растекшегося лавой в груди, высвобождающего так и не высказанное даже мысленно ясное и кристально чистое, как высокогорный снег, желание. Поцелуй, один только поцелуй, венчающий Рождественскую ночь. Одна только маленькая, но пронзительная мечта, выпестованная неловкостью в ванной комнате, удивлением от неожиданного преображения, танцами, путешествием по темному коридору, и в конце концов сиянием звезд, отраженным в глазах Хелен. Господи, можно ли целовать целомудренно? Вероятно, едва ли. И все же Йохан брал ее трепетность аккуратно, не требуя больше возможного, не забегая вперед, но и не стыдясь, не пытаясь спрятать своих желаний. В медленных движениях его губ чувствовался немалый опыт, слитый воедино с нежностью. А Хелен, сокрытая от холодного ветра его тяжелым плащом, казалась хрупкой и сияющей, будто дочь звезд, спустившаяся с небес, чтобы разбудить графа фон Кролока от многолетнего бесстрастного сна.
Целая Вселенная разверзлась над ними, заботливо укрывая бледным светом, ночным безграничным пологом, укутывая пронизывающим холодом, который никак не мог проникнуть внутрь, где два пылающих сердца дарили друг другу тепло и свет. И только луна была их немым свидетелем.

+2

70

О, священная ночь! Не зря говориться, что именно в эту ночь Рождества Христова творятся чудеса с теми, кто чист душою и сердцем.
Она ведь так мечтала, так молилась о том что бы, наконец, стать счастливой! Забыть про все свои слезы и горести. Обрести покой, тут в этой глуши, в маленькой деревеньке окруженной древним лесом.
Поежившись от ледяного ветра, подув на замерзшие пальцы так, как это обычно делают дети, Хелен подняла голову и с нескрываемым восторгом вновь посмотрела на звездное небо. Налюбоваться этой картиной было невозможно.
Внезапно вспомнилось, что когда она была совсем еще малышкой, отец частенько рассказывал ей, что звезды это бриллианты в колье дивной красоты, которое одевает царица Ночь, перед тем как прийти на землю и показаться людям. А потом Хелен все мечтала, что когда она вырастет, то у нее непременно будет такое вот алмазное колье… Глупые, но такие счастливые воспоминания!
А вот что имел ввиду граф под речами о том, что это небо словно бы внутри него, фроляйн Энгельманн не поняла. То ли вследствие несовершенного знания румынского языка, то ли оттого, что фон Кролок был высокообразован и его рассуждения были просто недостижимой высотой для черноволосой фроляйн.
«Может быть, это означает то, что Его Сиятельство всегда помнит об этом  звездном небе? О его красоте и величии? Или же то, что он словно это звездное небо, так же таинственен и чуть печален?» - наивно рассуждала про себя дочка резчика по дереву, лукаво посматривая на своего спутника из-под полуопущенных ресниц. Она так замечталась о том, отчего может быть печален граф, что даже не сразу поняла, что ей предложено было загадать желание.
Теперь ей предстояло самое сложное. Придумать, какое же желание загадать? Ведь этих самых желаний у нее столько… Столько! Это каждая ночь должна быть Рождественской, что бы Хелен смогла озвучить ночному небу свои мечты. И, все же, одно желание было самым сильным: любить и быть любимой.
Посмотрев на звездное небо еще раз, Хелен зажмурилась и мысленно повторила про себя, это свое самое заветное желание. Что ж, теперь можно идти обратно, что бы не замерзнуть еще больше.
- Ваше Сиятельство, я загада… -  но договорить она не успела, потому что ее уста были накрыты устами графа. Этого она никак не ожидала этого. Вот почему первым порывом Хелен было отстраниться. Ведь все это было как-то неправильно.
Но нежность, с которой Кролок прикасался к ней,  и непонятное чувство, зародившееся в  груди, помешали ей сделать это. И вместо того, что бы прислушаться к голосу разума, на мгновение, замерев перепуганной пташкой в объятиях этого величественного мужчины, Хелен попыталась как-то неуклюже, с умилительным смущением ответить на поцелуй.
Признаться честно в этой любовной науке, или можно сказать игре, фроляйн Энгельманн была новичком, но можно сказать наверняка, что с таким учителем, как Йохан она быстро всему научится.
Наконец поцелуй закончился и Хелен чуть отстранилась  во все глаза глядя на фон Кролока, словно бы не решаясь поверить в то, что все это происходит с нею.
Слишком много счастья для маленькой и скромной Хелен, которая еще несколько лет назад могла босиком  бегать по Вене и чуть ли не драться с соседскими мальчишками, по каким-то пустякам.
А теперь, она разодета словно знатная дама, с нею обращаются, будто она принадлежит к высшему обществу. А Йохан… Он так нежен, так ласков.
В сияющих глазах Хелен без труда можно было прочесть все, что она чувствовала сейчас. Любовь. О, да, она влюбилась. Впервые в жизни. Этот человек с глазами весеннего неба словно бы похитил ее сон и покой, возможно и сам того не подозревая.
Она влюбилась еще тогда, когда Йохан впервые появился на пороге лавки ее отца и попросил воды, но боялась признаться самой себе. А теперь нет, теперь не страшно! Теперь ей хотелось говорить о своих чувствах всем. Пусть весь мир знает о том, как она счастлива. Пусть Йохан знает об этом.
- Ваше Сиятельство, я Вас… - но внезапно слова словно бы замерли на губах юной венки а взгляд погас, потому как внутренний голос, так подозрительно похожий на голос ее покойной матери возвестил ей: «Дурында! Для таких вот знатных господ безродные девушки вроде тебя, всего лишь игрушка!».
Сколько раз, в свое время, матушка, боясь за судьбу своего единственного ребенка,  рассказывала ей о бедных девицах, честь которых была навеки погублена связью с богачами. И, признаться честно, Хелен вовсе не хотелось повторения вот такой печальной жизни. Не хотелось идти по деревне, когда в тебя тыкают пальцем и шепчутся за спиной, презрительно отворачиваются и фыркают.
Внезапно Хелен захотелось расплакаться, словно маленькой девочке. Она подумала было вновь посмотреть в глаза мужчины, словно бы убедиться, что он не поступит с нею так, но вместо этого только ниже опустила голову, скрывая покрасневшее от стыда лицо под черными кудрями.

+1

71

Нет, нет, Йохан не должен знать, что вы загадали, прелестная домнишоара. Слова коварны, слова - птицы, вспорхнут с губ, устремятся в морозное черное небо, покроются тонким слоем льда, вздрогнут, пронзенные лунным светом и разлетятся сотней крохотных осколков, развеиваясь пылью, холодным туманом по горным вершинам и склонам, по бескрайним густым трансильванским лесам. Не сбудутся, нет, лишь еле слышным эхом отзовутся в вышине - будто смехом, с игривой жестокостью обещая пустоту. Самые горячие, самые искренние желания должны жить в сердце. В сокровенном уголке, запрятанные от целого мира, как уникальные драгоценности, которые лишь изредка, в полном одиночестве, можно доставать, чтобы ими полюбоваться.
Он будто взял губами с губ Хелен эти несказанные слова, получив возможность теперь запрятать их и в себе тоже. Сцеловал, укрыл от холода, от неба, от тумана, словно сокровище, которое она тайно, под покровом ночи, передала ему на смотровой площадке одной из башен. Секрет навсегда останется секретом, фон Кролок даже не хотел знать, что именно загадала его гостья под острыми, хоть и очень далекими взглядами звезд, и к чему стремится ее сердце. Это казалось не столь важным. И все же... пусть ее желание сбудется. Что бы она ни хотела, на что бы ни надеялась, о чем бы ни мечтала. Волшебство теплой волной грело его изнутри - волшебство почти забытое, не слишком привычное, такое, про которое он когда-то читал, но с тех пор ни разу не чувствовал. Тот, кто живет в сказке, не в силах оценить ее прелесть, а потому все вокруг него давно уже стало обыденным. Кроме Хелен.
Ее неопытность была как свежий весенний еще недозревший плод - пленяла терпкостью и сочностью, которой так не хватало после долгой зимы, и Йохан упивался ею, слегка теряя голову и все же не позволяя себе слишком многого. Только лишь поцелуй. Короткое удовольствие от соприкосновения с чужой плотью - этим ли он успел пресытиться за последние годы? Нет, такой нежной свежести ему давно не доводилось пробовать, и все его нутро, будто бы закостеневшее и состарившееся, сейчас словно оживало от пары капель живой воды с лепестков ее губ.
Спустя несколько бесконечно долгих мгновений он выпрямился, разрывая прикосновение и позволяя реальности ворваться в их маленький искусственно созданный мирок. Холодной, промозглой реальности, которая тут же обняла его морозцем, сковала пальцы, кольнула щеки и плечи. Пора уходить, тем более, что и тяжелый бархатный плащ едва ли способен уберечь Хелен от холода.
Ее недовысказанное признание на миг ошарашило его... и упало к их ногам. Девушка смешалась, опустила голову, затихла. Йохан выдохнул, чувствуя, как все его случайное и такое короткое счастье утекает вверх, к небесам, развеиваясь в темной подлунности.
- Я вас... - отозвался он почти ей в тон, не до конца осознавая, как это звучит. И затем, чуть растерявшись от этого случайного созвучия, продолжил после короткой, едва заметной, как очень далекая звезда в темной вышине, паузой: - ...совсем заморозил. Пойдемте вниз.
Йохан мягко развернул Хелен в сторону двери и увлек ее туда. Находиться под открытым небом без верхней одежды становилось некомфортно, и все же... он не жалел. Ни о чем, кроме, пожалуй, этого последнего жеста девушки, когда она, будто натолкнувшись на стену - между ними или у себя внутри - сникла, умолкла, спрятала лицо за завесой темных локонов. Что ему было делать? Утешить, уверить в чем-то... извиниться, в конце концов, за то, что позволил себе этот поцелуй?
Он запер за ними дверь и чуть передернул плечами. В башне было теплее, но все же не достаточно, чтобы чувствовать себя уютно. Холод проникал сквозь каменные стены, и лишь откуда-то снизу едва заметно тянуло теплом. Там горят огни, камины, играет музыка и люди, разгоряченные танцами, пьют вино... туда надо и ему с Хелен. И, быть может, веселое пламя слизнет жарким воздухом грусть с ее лица. Грусть... о которой сам Йохан, пожалуй, был не вправе спрашивать. Несмотря на то, что, по сути, был вправе на что угодно на своих землях.
Взяв из углубления в стене подсвечник, он мягко протиснулся вперед и первым ступил на лестницу, кругом уходившую вниз. Старые, кое-где выщербленные ступени легко вели наверх, но иногда бывали коварны при спуске, будто бы норовили увернуться из-под ног, и Йохан не мог позволить девушке идти первой.
- Не снимайте плащ, тут все еще холодно. - Он обернулся, ступив на лестницу, и протянул Хелен руку.

+2

72

«Я вас…» - от этих слов фроляйн Энгельманн вздрогнула всем телом,  словно позабыв про свою робость и смущение, вскинула голову и во все глаза посмотрела на Его Сиятельство. Желание плакать исчезло, словно ночной кошмар. Неужели? Господи, неужели сказки все-таки случаются и в реальной жизни с такой простолюдинкой, хоть и не простушкой, как она?
Хотелось бы верить в это… Вот она, такая бедная и несчастная. В жизни ее только слезы и горести, потери и разлуки, тяжелая работа и бессонные ночи. И нет этому конца-края. А потом, совершенно внезапно, словно снег в начале мая, в жизни появляется прекрасный принц. Хотя, в случае Хелен правильнее будет сказать величественный граф, но это не столь важно. И после этой роковой встречи жизнь бедной замарашки наполняется волшебным светом любви. А после непременно следует роскошная свадьба, где все знатные гости понимают, какое сокровище на самом деле досталось знатному возлюбленному. Да только сказки на то и сказки, что бы оставаться несбыточной красивой мечтой…
Ах, сколько бы она отдала за то, что бы окончание фразы звучало иначе. Что бы волшебство осветило и ее скромную жизнь. Увы. Совсем заморозил? О нет, напротив. В груди юной венки горел настоящий пожар, а сердце колотилось так часто, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
- Нет, Ваше Сиятельство, нисколько, - в конце концов, что ей еще говорить? Не правду же. Тем более на памяти девушки, все знатные господа совершенно искренне считали, что бедняки никогда не мерзнут, не хотят есть и не устают. – Я же из деревни, что со мной будет? Холод мне совершенно не страшен. Мне даже нравится.
Ну, тут Хелен немного слукавила, так как больше всего не любила холод, и в особенности ледяной ветер. Когда она слышала завывания ветра, ей казалось, что вот-вот произойдет непоправимая беда. Ясные звезды на черном бархате неба, это безусловно то самое волшебство, о котором она толковала там, в картинной галерее. Но теплые натопленные покои тоже очень неплохо. Так что предложению спускаться вниз фроляйн даже обрадовалась. Ну и потом, если они вернуться в танцевальный зал, где много народу, ей не придется оставаться наедине с Йоханом… А следовательно неметь от смущения, краснеть от собственной неловкости и косноязычия.
- Слушаюсь, Ваше Сиятельство, - едва слышно бормотнула Хелен, придерживая шелковый подол платья, дабы не наступить на него одной рукой. Вторую, совсем заледеневшую от душевных переживаний, ручку она подала фон Кролоку.  Навернуться с крутой лестницы и переломать руки или ноги это конечно весьма печально, но вот порвать платье… Вот она настоящая катастрофа.
А ушах черноволосой дочери  резчика по дереву все еще звенел возмущенный голос покойной матушки, которая бранила свою глупую дочурку на чем свет стоит.
«Ну, я же не нарочно, я же не хотела этого! Даже мечтать не смела об этом поцелуе! Да что там о поцелуе, даже о еще одной встрече. Тем более я старалась выбросить Йохана из головы, не думать более о нем. Да только как это сделать? Я молилась, что бы забыть его… Но ведь не помогло!» - пыталась было оправдаться фроляйн Энгельманн, да только не верила своим же собственным словам. Как бороться с этой напастью? Панацеи Хелен не знала…
Хотя есть одно средство, весьма надежное, по мнению единственной дочери резчика по дереву. Спрятаться от мира в своей комнате и продолжать усердно молиться милостивому Господу, что бы он помог унять грешные мысли и плоть.  Но все это будет потом. А сейчас…
- Благодарю Вас, что показали мне это волшебное место, что подарили мне настоящую сказку. Это Рождество воистину самое счастливое в моей жизни.
Знал бы Его Сиятельство сколько душевных сил требовалось Хелен, что бы побороть свое смущение и сказать такие вот простые слова благодарности!

+1

73

Ее рука была совсем холодной, но и ладонь графа фон Кролока не слишком отличались теплотой после нескольких минут под открытым небом на смотровой башне. И все же он сжал ее пальцы, с одной стороны стремясь дать надежную опору во время пути вниз по винтовой каменной лестнице, а с другой - будто надеясь, что от этого в ее руках снова появится тепло. Слова Хелен о любви и нечувствительности к холоду рождали на его губах легкую полуулыбку, которую, впрочем, она едва ли могла увидеть: обернувшись вперед и глядя себе под ноги, граф продолжил спуск.
Перед его мысленным взором вставала трогательная картина появления Хелен в замке. Заснеженная, заледеневшая, она совсем сбила его с толку, вынуждая прервать желанное одиночество... Впрочем, отогрелась она быстро, стоит отдать ей должное - любая гостья-аристократка наверняка тряслась бы до самого утра, вспоминая пронизывающий ветер и снегопад, который сбил ее с пути. А Хелен Энгельманн без особого труда сбросила с себя закостенелый холод, едва погрузившись в горячую ванну. О, Господи, эта ванна. Йохан неслышно и досадливо выдохнул, вспоминая, какой откровенный и соблазнительный ему открылся вид благодаря позабывшей о ширме Дорине. И дело было вовсе не в прелести Хелен как таковой - граф встречал немало красивых девушек и женщин на своем пути, - но в нежной стыдливости и, признаться честно, даже в случайности, что вела его, уставшего от коварной нарочитости, за собой. И все же сердце его ускорилось, разгоняя кровь, и руки слегка потеплели, хотя в башне было немногим теплее смотровой площадки.
- Я рад, что эта ночь принесла вам радость, Хелен, - отозвался фон Кролок, не оборачиваясь и все так же мерным плавным шагом спускаясь вниз. Только пальцы его чуть сильнее сжали ее руку. - И очень надеюсь, что то, чего вы пожелали под звездами, исполнится.
Любопытство, до сей поры дремавшее, на миг всколыхнулось в нем. О чем она мечтает? О чем будет думать потом, вспоминая те мгновения, когда... Прикрыв глаза, он помедлил, остановившись на одной из ступенек и невольно возвратившись мыслями в тот момент, когда решил, что вправе ее поцеловать. А затем двинулся дальше в том же темпе, и ничто не напоминало о недавней заминке. Как, впрочем, ничто и не указывало на то, чем эта заминка была вызвана.
Путь обратно не потребовал много времени - Йохану, который задумался и, запирая за собой дверь в башню, выпустил из ладони пальцы Хелен, да так и не прикоснулся больше к ее руке, он и вовсе показался коротким. Внизу все еще играла музыка, были жарко натоплены камины, до слуха доносились голоса и смех. Но граф повел девушку мимо танцевального зала - в зал другой, освещенный только пламенем очага, где на столике стояла початая бутылка с вином и кубок, что скрашивал ему эту ночь до появления Хелен.
Окинув обстановку взглядом (кресло с высокой спинкой, почти трон - величественный и одинокий, - возле столика с вином и таким же красноречиво одиноким кубком), он взял со стоящей невдалеке резной скамьи подушку и бросил ее на пол возле огня. Потом подошел к Хелен и снял плащ с ее плеч, помедлил и перекинул тяжелый расшитый бархат через спинку кресла. Пусть его, позднее Дарина или кто-то из слуг заберут и займутся его костюмом, на подоле которого еще не истаял белый снег.
- Присядьте, Хелен, здесь вы сможете обогреться. - Он скупым, но вежливым жестом указал на подушку, приглашая девушку опуститься на нее. А затем добавил негромко, вновь воскрешая в памяти поцелуй, несвойственную ему очарованность юной простолюдинкой и это чувство бесконечности, раскинувшейся над ними. - И прошу, не держите на меня зла.
Звезды и бескрайняя чернота неба были не видны, сокрытые сводами замка. Но граф фон Кролок чувствовал их невесомую тяжесть на своих плечах.

+2

74

Осторожно спускаясь по выщербленным ступеням, обратно в тепло и свет, Хелен едва слышно вздохнула.
Безусловно, она очень замерзла и пол-жизни отдала бы за то, что бы вот прямо сейчас оказаться подле камина и выпить того самого знаменитого вина, которое ей так сильно расхваливал ухажер, пригласивший ее на танец… Как же его звали то? Нет, Хелен даже не запомнила его имени. Потому как все ее мысли тогда были обращены только к Йохану. Хотя, чего уж душою кривить, в последнее время она почти постоянно думала об этом статном и величественном господине, который появившись в их лавке, попросил воды и исчез, лишив Энгельманн душевного покоя, вероятно и сам того не подозревая. 
Так вот, уходить с крыши ей не хотелось, потому как тут она была совершенно счастлива, пусть всего несколько секунд, до того, как по глупости, чуть было не призналась в своих чувствах. Но ведь была! А еще не хотелось, что бы эти ступеньки заканчивались, и Его Сиятельство выпускал ее руку из своей.
Однако, не зря говорят, что все хорошее быстро кончается. По правде говоря, фроляйн Энгельманн, поглощенная всеми своими мыслями и душевными переживаниями, которых за этот бесконечно длинный день ей выпало не мало, даже и не заметила, как они пришли… Очередные покои: гобелены, камин, огромное кресло. Кажется, это была та самая зала, в которую ее, заметенную снегом, привели, что бы она обогрелась у камина. Или не та? Да тут этих комнат просто не счесть, как только можно разобраться?
«Это же сколько времени надо тратить, что бы скажем, перейти из спальни на кухню! Да полдня, никак не меньше! А потом, еще полдня, обратно. Ужас, как неудобно!» - пришла к такому вот странноватому и простодушному заключению Хелен, неодобрительно покачав головой. Их родной домик в милой Вене, был куда милее.
Но благоразумно решила помалкивать, она за сегодня и так, столько глупостей наговорила, что на всю оставшуюся жизнь вперед хватит!
«Правильно говорила матушка, что ежели Бог дал человеку два уха и один рот, то надобно больше слушать, и меньше говорить».
Послушно усевшись на указанную подушку, Хелен сощурилась, глядя на огонь. Прекрасное чувство, ощущать, как согреваются совершенно заледеневшие руки.
Но… Какая прелесть, эта самая подушка! Такая мягкая! Не то, что дома, тонкие пластины, набитые сеном и по мягкости не уступающие дереву! А эта роскошь еще и кистями украшена. Право слово, этим самым шелковистым кисточкам, чернокудрая венка обрадовалась так, будто бы исполнилось то самое загаданное на крыше желание.
- Ваше Сиятельство, посмотрите! Какая прелесть! – не выдержала таки фроляйн, забыв про мудрые слова своей родительницы, и указав на украшение подушки, блаженно заулыбалась, словно бы для большего счастья ей и не нужно было более ничего.
Однако, дальнейшие речи ее доброго волшебника настолько изумили фроляйн, что она как-то и позабыла про  подушку, и очаровательные кисточки, которые были сделаны вероятно из шелковых нитей.
- Смею ли я? – огромные карие глаза искренне и изумленно посмотрели на фон Кролока. – После всего того, что Вы сделали для меня сегодня! Да ежели я расскажу кому, что танцевала на настоящем балу, обряженная в шелка! Что купалась в ванне! Что на крыше впервые в жизни поце…
Запнувшись, Хелен покраснела так, что на ее фоне перезревший помидор показался бы блеклым и весьма невзрачным. О, конечно никому и никогда она не стала бы рассказывать об этой волшебной минуте, когда этот сказочный принц из ее мечтаний, взял да поцеловал ее! Кому же такое расскажешь? Ведь просто ужас, как стыдно!
- На крыше загадала желание, - наконец вымученно проговорила дочка резчика по дереву. – Мне же никто не проверит.
«Господи, ну почему? Ну почему я говорю одни только глупости сегодня? И вообще что не сотворю, все выходит глупо, несуразно, смешно, нелепо!».

Отредактировано Helen Engelmann (30-08-2017 23:07:30)

+1

75

Подушка... прелесть? Йохан невольно умилился такому простодушию и, сам от себя не ожидая, посмотрел на давно привычную вещь другими глазами — прежде он вовсе не замечал таких мелочей, а сейчас ему и впрямь показалось, что вещица довольно занятна. Откуда у него эти подушки? Кажется, кто-то из гостей преподнес пару лет назад в качестве подарка плод трудов их семейной мастерицы. Йохан был искренне благодарен, но подробности в его памяти не задержались. Впрочем, подушки пришлись к делу и прочно осели на скамье, время от времени используемые по прямому назначению.
Он бы, кажется, так и увлекся этой ничего не значащей вещицей, если б слова Хелен не прозвучали так отчаянно, и в них не мелькнуло бы недоговоренное, но вполне явно слышимое слово. Поцелуй... впервые в жизни? Пожалуй, будь граф фон Кролок более сентиментален, он наверняка впечатлился бы этим фактом куда больше, ведь в их время Хелен Энгельманн в своем возрасте могла быть уже замужем и даже с ребенком, а то и не с одним. А она невинна настолько, что впервые поцеловалась, будучи взрослой. Как это странно и как... маняще. Если он и испытал в этот момент сожаление, то ненадолго и почти не всерьез, искренне полагая, что ничего особенно страшного не сотворил. Юная дева, доверившаяся ему, так и останется неприкосновенной — пользоваться своей властью он не станет, хоть и мог бы. Да, мог бы. И, признаться честно — хотел бы, ее невинность опутывала его словно сетями и кружила голову.
Йохан не успел ответить — в дверь тихонько постучала Дорина, замешкавшаяся с заботами о гостях и кухне и позабывшая прибрать в зале.
— Принеси нам два кубка с подогретым вином, да специй не пожалей, — проговорил он, скользнув взглядом мимо притихшей Хелен.
А когда служанка, забрав его напитанное вкусом одиночества вино, исчезла, уже не мешкал — взял другую подушку, бросил ее на пол перед камином и опустился на нее рядом с Хелен, разом нивелируя ту дистанцию, что пролегла между ними, пока она сидела, греясь у теплого огня, а он стоял в стороне, возвышаясь над ней еще больше обычного.
— Пусть не верят. И не надо, — граф слегка качнул головой, глядя на пламя, и оно мягкими отблесками плясало в его светлых холодных глазах. — Главное, вы знаете, что это правда. Самая настоящая.
Он бросил на нее короткий взгляд, едва заметно улыбнулся и протянул к огню кисть ладонью вперед, перебрал пальцами, впитывая ими тепло и будто бы беря его в руку как что-то нежное и хрупкое. Теперь отблески пламени плясали не только в его глазах, но и в крупных камнях, украшавших перстни на его пальцах, и на драгоценном металле. Однако мысли его были далеко от этого огня, что грел его руку и девушку, сидящую рядом. Нежданно нахлынувшая волна воспоминаний унесла его в далекое прошлое, когда Йохан, еще не разменяв третий десяток лет, проводил на этой же башне, бывало, целые часы. Когда так безгранично любил и высокое бездонное небо, и безграничные просторы, и свободу, благодаря отголоскам которой, возможно, и дал себе волю поцеловать Хелен.
— В моем замке много красивых и по-настоящему дорогих вещей, — наконец, заговорил Йохан, не отводя взгляда от огня. — Но небо, которое вы видели, леса и горы — пожалуй, ценнее их стократ. Я очень любил это место и проводил там много времени, когда был... — "молод"? Он не договорил, замешкался, не желая проводить вслух еще и этот рубеж, не желая обозначать свой истинный возраст тогда, когда так недавно чувствовал вкус юности на губах и буквально глотнул ее вместе с морозным воздухом его родного края... Не своей юности, юности Хелен. — ...как вы. — Легкий, почти неслышный выдох сорвался с его губ. — Редко кому я показывал его. Обычно гости любуются нашим горным небом с удобной площадки на крыше замка, расположенной много ниже. Наверное, в сравнении с высотой неба и звезд, разницы никакой, но... Мне кажется, я ее вижу и видел всегда.
Как и разницу между теми, кого он ежегодно видел на балу, и дочкой резчика по дереву, которой он приоткрыл сейчас кусочек своей души. Пытаясь взглянуть на себя словно бы со стороны, Йохан не смог удержаться от грустной иронии: вступавший в старость вдовец очаровался юной невинной девой, как будто прежде не видывал таковых. И пусть внутренне он был готов и к своей немощи, и к смерти — возможно, просто пришло время, и не желавшее стареть сердце совершило свой отчаянный кульбит. Пусть его, Йохан насладится этой ночью как умеет, пока солнце, лениво ползущее к горизонту снизу, еще не встало.
Сморгнув отблески пламени в глазах, он перевел взгляд на Хелен и подал ей руку ладонью вверх - ту самую, которую только что грел у огня и которая еще хранила жаркое тепло.
— Дайте ваши руки.

+3

76

Милая Дорина! Радостно улыбнувшись появившейся в дверях служанке, Хелен торопливо пригладила растрепавшиеся локоны, и внезапно смущенно потупившись, принялась расправлять несуществующие складки на многострадальной шелковой юбке. Причем с таким сосредоточенным видом, будто ничего важнее этого не существовало. Это был так сказать надежнейший, проверенный метод, что бы скрыть робость и собственную неуверенность.
Ей, по наивности показывалось, что женщина обо всем догадывается, понимает, что произошло, смотрит на Энгельманн с какой-то насмешкой. И уж наверняка будет обсуждать это со своими приятельницами, что какая-то деревенская девчонка была наедине с фон Кролоком. А стало быть, наверняка занимались чем-то эдаким… Еще развратницей окрестят, а такое звание венке совершенно не нравилось. Теперь ей отчаянно хотелось, что бы Дорина поскорее ушла из комнаты, выполняя приказаний фон Кролока.
Тем более, что вино со специями совсем бы не повредили сейчас, дабы согреться и почувствовать кончики пальцев! Все же, что бы не говорила фроляйн графу, замерзла она весьма себе прилично. Вон, руки до сих пор красные и  плохо слушаются.
Занятая собственными мыслями и шелком платья, Хелен осмелилась поднять взор, только когда за Дориной захлопнулась дверь. И уж никак Энгельманн не ожидала, что что Его Сиятельство так же сядет на пол, рядом с нею, словно бы простой человек, а не владелец огромного замка и необъятных земель, которому положено восседать на роскошных креслах, обитых бархатом.
- Это правда, - шепотом повторила фроляйн с легкой улыбкой на устах, и, обхватив руками коленки, пожалуй, впервые за все это время посмотрела в небесно-голубые глаза Йохана, без смущения и робости. - Это самая настоящая правда, это мне не снится.
Эти волшебные мгновения более никогда не повторятся. Вполне вероятно, что ей никогда более не удастся удивиться с графом… И единственной дочери венского резчика по дереву хотелось как можно лучше запомнить каждую черту лица, каждый жест человека, который за две короткие встречи сумел вызвать в ее сердце любовь.
«Когда мне будет грустно на душе, я вспомню эту волшебную ночь, его взгляд и вкус его губ, и вновь стану счастливой».
- Так же как я? – Немного неуверенно переспросила Хелен. Наедине с Йоханом она чувствовала себя куда увереннее, нежели в присутствии большого количества именитых гостей, но все же, спрашивать о каких-то личных вещах... Это такая дерзость! Хотя, любопытство пересилило, тем более, за сегодняшний вечер она совершила столько глупостей, и Его Сиятельство не гневался на нее. – Вы тоже чувствовали себя… одиноким? Это из-за смерти Вашей жены?
Такие нехитрые выводы Хелен сделала, потому как в ее понимании брак должен быть только по любви. Ну и не влюбиться в такую золотоволосую красавицу, которая была изображена на том портрете, просто невозможно. А напоследок, вспоминая батюшку, после того как не стало Флорики… Так он точно так же любил сидеть в одиночестве, и смотреть на небеса, словно бы надеялся разглядеть среди облаков лицо любимой жены.
Ах, как бы она была счастлива, если бы Йохан оказался простым крестьянином! Тогда все было бы иначе! Хелен могла бы надеяться на то, что будет вместе с мужчиной, которого она полюбила, и которым поцеловалась, впервые в жизни.
Чуть вздрогнув от того, что ее глупые девичьи мечтания были спугнуты бархатным голосом Его Сиятельства, фроляйн торопливо протянула руки, так как это делают дети.  Ладонями вверх, словно бы желая показать, что ничего она не прячет.

+1

77

Йохан взглянул на ее руки, протянутые ладонями вверх, несколько растерянно, а затем чуть заметно улыбнулся (лишь тени скользнули в уголках его губ) и взял их в свои. Перевернул, вложил почти бережно в одну руку и накрыл другой, будто спрятал. И хотя одна его ладонь была холодна, от второй шло тепло, только что впитанное у пламени. Слегка повернувшись на подушке и подвинувшись ближе к огню, он протянул свои руки вместе с ее к камину, и жар сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее заструился по его коже, перескальзывая и в руки Хелен, заледеневшие на высокой башне. Подавляя желание поднести ее холодные пальчики к губам и подышать на них, граф мягко тер, почти гладил их теплой ладонью, разгоняя кровь. И все это время молчал и медлил, не зная, как ответить на вопрос... и стоит ли отвечать вообще.
Его жизнь не слишком изменилась после смерти Элеоноры. Он не желал ей зла и вовсе не мечтал о подобном исходе; пожалуй, даже наоборот: среди шумных, ярких, требующих к себе беспрестанного внимания женщин графиня фон Кролок цвела тихой розой, во всем подчиняясь супругу, и Йохана это более чем устраивало. Но одиноким он себя не чувствовал, лишившись прелестной и доброй жены, отдавшей ему столько лет и всю себя целиком. Точнее — не более одиноким, чем прежде, пока она была жива. Истории о глубокой любви в браке, о неделимости соединенных на небесах душ были в их семье не более, чем сказками. Но стоит ли говорить сейчас об этом? Стоит ли разбивать святую и невинную веру Хелен в бескрайнее счастье, как по волшебству обязанное появиться, едва наденешь обручальное кольцо на палец?
— Нет, я имел в виду... немного другое, — наконец, ответил фон Кролок, так и не решив ничего определенного. — Я говорил скорее о тех порывах души, что возможны лишь в пору беспечной юности.
Как еще аккуратно намекнуть на возраст, при этом не ощутив себя безнадежно стареющим? И пусть, по большому счету, это ничего не значило, и юных дев во все времена находили в постелях пожилых искателей приключений, Йохану хотелось ненадолго укрыться от очевидного. Будто есть впереди еще что-то, доступное не только молодым, есть еще какое-то горение души, упущенное им тридцать лет назад... Будто все это сейчас — не иллюзия.
— Жизнь далеко не всегда такова, какой кажется со стороны. И... мне, должно быть, следовало мучиться после смерти Элеоноры куда больше, чем это происходило в действительности.
Фон Кролок мельком взглянул на девушку, словно отмечая, верно ли она восприняла его слова, и снова устремил взгляд на огонь. Его пальцы все также мягко гладили ее холодные руки. И, то ли задумавшись, то ли расслабившись, он все-таки поднес их в колыбели своих ладоней к губам и тихо, тепло выдохнул. А еще через несколько мгновений будто очнулся, поднимая голову и выпуская руки Хелен — в зал, осторожно ступая, вошла Дорина с подносом, на котором возвышались два объемных кубка с подогретым вином. По гладким серебряным бокам вилась металлическая узорная вязь с крупным "К", заключенным в овал. Аккуратно поставив поднос на пол рядом с графом и его гостьей, служанка бесшумно выскользнула прочь, когда Йохан своим негромким "больше ничего не нужно, спасибо" дал ей понять, чтобы она оставила их наедине.
Он осторожно коснулся кончиками пальцев бликующего серебряного бока одного из кубков, коротко и удовлетворенно кивнул — вино было горячим, но не слишком, можно без страха взять кубок в руки и греть о гладкий металл замерзшие пальцы. Кроме вина на подносе также стояло блюдо с хлебом, сыром и сладким медовым пирогом. Граф протянул Хелен кубок и слегка подвинул в ее сторону поднос, предлагая нехитрое угощение, о котором он сам не подумал, но подумала за него расторопная Дорина.
— Вино согреет вас, а хлеб придаст вам сил. Лучшее завершение прогулки под морозным небом, не так ли? — Он придирчиво повернул блюдо, будто высматривая в нем лучшие кусочки. — И обязательно попробуйте медовый пирог. Наша кухарка настоящая мастерица. Угощайтесь, Иляна, прошу вас.
Что-то в сказанном резануло слух, но Йохан еще какое-то время растерянно пытался найти ошибку. Пока, наконец, не добавил негромко и будто бы извиняясь одним только тоном голоса:
— Хелен.
Хелен, именно. Иляна — это по-румынски, на его родном языке; хоть имя и то же самое, звучит иначе. Но как легко, как к месту оно прозвучало сейчас... Будто окошком в то самое несбыточное настоящее, где Йохан фон Кролок может вот так запросто сидеть у камина с дочкой деревенского мастера и греть дыханием ее замерзшие руки.

+4

78

- Порывы души, что возможны лишь в пору беспечной юности…, - повторила черноволосая девушка, голос которой звучал чуть хрипловато и мечтательно. В глазах Хелен отражались отблески пламени, которые, казалось, кружились в таинственном танце.
Сейчас, более всего на свете, фроляйн Энгельманн напоминала разморенную теплом и лаской кошку, которая еще немного, и в ответ начнет ластиться да мурлыкать. Она млела от нежных прикосновений холеных мужских ладоней к ее маленьким, но натруженным рукам. И признаться честно, фроляйн очень хотелось потереться щекой о руки Его Сиятельства, но она никак не решалась на такие дерзости, боясь ненароком рассердить своего волшебника.
А вот речи фон Кролока были Энгельманн все так же чужды и не понятны. Потому как ее юность никогда не была беспечной, несмотря на то, что и отец, и мать, старался дать своей единственной дочери все самое лучшее.
Живя в Вене, еще до болезни матушки, она вынуждена была днями напролет хлопотать по дому, помогая с готовкой, уборкой. А порой, девочке нужно было бегать по улицам города, и вместе с отцом продавать сувениры и иные безделицы из дерева. После, когда Флорика слегла, ей пришлось ухаживать за тяжело больной, и самостоятельно вести хозяйство.
Ну, а когда семья Энгельманн, после смерти матери, переехала в эту Богом забытую деревеньку, Хелен пришлось не покладая рук трудиться, что бы сделать их скромный домишко уютным. Какая уж тут беспечная юность.
Да и вообще… Помнится Флорика нередко повторяла малышке Хелен, что беспечность нередко соседствует с таким пороком, как лень. И все это большущий грех, и если ее дочка будет лениться и надеяться на авось, то никогда не выйдет замуж (в понимании фрау Энгельманн и, это было единственным счастьем для женщины).
- Жизнь не проста, но она наполнена волшебством и чудесами, которые нужно только рассмотреть, - Хелен мечтательно вздохнула, перевела взгляд с пламени в камине, на лицо мужчины, которого она посмела полюбила всем своим сердцем. – То, как встретились мои родители, самое настоящее чудо. В многолюдной толпе на Венской ярмарке, когда так легко разминуться. И то, как любили друг друга…
Энгельманн хотела продолжить свой нехитрый рассказ, поведав графу, что батюшка любил только свою Флорику, и какой бы уставшей и замученной она не была. И всегда называл ее своей красавицей, но потрясенно замолчала, когда Йохан, принялся согревать ее ладони своим дыханием.
Глаза фроляйн округлились, а щеки ее вновь окрасились смущенным румянцем. Сразу вспомнился тот поцелуй на крыше, под бескрайним звездным небом… Ах, такие вольности, но как же сладко все это, сердце бьется часто-часто!
В зал вошла Дорина, и Хелен вздрогнув, торопливо спрятала руки в шелковых складках своего роскошного платья. Если несколько минут назад дочь резчика по дереву радовалась, что вновь могла видеть эту милую и услужливую женщину, то теперь она была раздосадована. Как не вовремя она пришла! Хорошо хоть на долго не задержалась, и повинуясь одному только движению графской руки, исчезла, словно ее тут и не было никогда…
Только вот того мгновения, наполненного нежностью, когда Йохан согревал руки чернокудрой фроляйн своим дыханием, уже не вернуть. Что же, эти минуты навсегда останутся в ее памяти, как самые счастливые в жизни.
Послушно взяв в руки кубок с вином, который ей предложили, Хелен блаженно зажмурилась. Так тепло и хорошо!
- Иляна, - с улыбкой проговорила венка, отхлебнув крошечный глоточек вина с пряностями. – Ежели Вам угодно, то можете называть меня так…
Энгельманн нравилось, как звучит ее имя на румынский манер. А уж из уст графа, это самое «Иляна» и вовсе звучало, как райская музыка.

+1

79

Наверное, она права. Есть в этом мире и чудеса, и волшебство, и встречи сердец, и провидение, заботящееся о влюбленных. Самому Йохану сейчас, с высоты прожитых лет, казалось, что он не вкусил подобных ощущений даже в юности. Лишь какими-то всплесками, будто случайными. Лишь отдельными эпизодами, ситуативно, без длительной веры в то, что это все настоящее. Тем забавнее было слушать Хелен, когда она с таким теплом говорила о родителях, когда в голосе ее звучала любовь к жизни, к семье, к тем нехитрым, но настоящим чудесам, которыми была полна ее душа.
В словах ее не было вычурности, в них звучали деревенская простота и искренность, но отчего-то ему они были куда милее, чем речи благовоспитанных дам, которые сейчас танцуют последние танцы, отчаянно стараясь ухватить как можно больше праздника до рассвета. Солнце уже скоро встанет, позолотит край неба и медленно поползет вверх, разгоняя таинство ночи - Йохан чувствовал это ноющей усталостью в теле, тихим шумом и туманом в голове, что сейчас мешались с мягким дурманом горячего вина. От первого же глотка тепло растеклось внутри, а общество Хелен Энгельманн пьянило не меньше, и Йохан с удовольствием отдался на волю этой неге. Он слегка сощурился, глядя на огонь, и во всем его облике угадывалось что-то вальяжное, величавое, отдаленно напоминающее разморенного теплом крупного кота.
Вот бы сейчас остановить время, навсегда остаться в этом мгновении, где нет будущего, где ночь тянется вечно, а в прошлом лишь звездное небо и украденный поцелуй. Пока где-то за стенами продолжается бал, граф фон Кролок променял его на уютные неспешные беседы, жар огня, дурман вина с пряностями и улыбку юной девы, чья компания украсила ему эту ночь. Когда хмель течет в крови, так легко потеряться во времени.
- У вас красивое имя.
Огонь играл отблесками в драгоценных камнях перстней, мягко освещал гладкие бока наполовину опустевшего кубка, когда Йохан опустил руку и поставил свой кубок возле камина. А потом снова перевел взгляд на девушку, медленно смакующую свое вино. Ее щеки заалели то ли от тепла, то ли от хмеля, темные кудри мягко обрамляли лицо и вились по голым плечам, и... его вновь неудержимо влекло ее поцеловать. На сей раз - не под звездами, не замирая внутренне от окружающего холода, не борясь с желанием поскорее вернуться в стены замка, а здесь, в тепле и уюте, где можно неторопливо и спокойно насладиться вкусом ее губ, близостью ее тела; запустить пальцы в ее густые волосы и с удовольствием запутаться и в них, и в ощущениях.
- И вы сами очень красивы.
Граф протянул руку к лицу Хелен и осторожно отвел в сторону вьющуюся непослушную прядь, только сейчас заметив, что его ладонь до сих пор перевязана синей лентой из ее рассыпавшейся прически. Сейчас бы...

...Он потянулся к ней, запуская руку глубже, нажимая пальцами на ее затылок и вынуждая Хелен податься вперед. Не скрывая желания, накрыл ртом ее губы, раскрывшиеся ему навстречу. Тихо вдохнул носом, чувствуя, как от нежности поцелуя голова туманится еще больше, и не желая отпускать это ощущение. Мягкость ее губ соперничала со сливочным кремом, вкус бросал вызов душистой лесной землянике, и Йохан, упиваясь их властью над собой, взял их глубже, чувственнее, сильнее, уже не сдерживаясь...

Он сморгнул и коротко выдохнул, осознав, что все это было лишь иллюзией. На протяжении недолгого и в то же время бесконечного мгновения он гладил, расчесывал пальцами волосы Хелен и не сводил взгляда с ее губ, смакуя мираж, фантазию, будоражащую его разум. Не было поцелуя, были лишь грезы о нем и желание, медленно растекавшееся в крови, будто специя к вину. Ему словно был дан еще один шанс одуматься... или же окунуться с головой в безумие, давая себе полную волю.
И граф, вероятно, все же отозвался бы на этот порыв, позволил бы себе снова воспользоваться своим положением чародея, подарившего бедной девушке из деревни волшебную ночь, если бы дверь, ведущая в зал, не приоткрылась и сквозь щель не донесся тихий голос служанки:
- Мой господин... Рассвет.

+2

80

Пряное и теплое вино кружило голову чернокудрой венке. Еще никогда в жизни она не была так счастлива и покойна, как в эти сладостные мгновения.
- У меня? Красивое имя? – Переспросила фроляйн, несколько удивленно, так как никогда никто не говорил ей таких вот слов. Да и говоря по чести, за всю свою жизнь она не часто слышала эти самые комплименты, которые так ценятся  как дамами высшего общества, так и безродными девицами.
Помнится, последнее, что заявил Хелен ее самый преданный деревенский поклонник Боико, сын местного трактирщика, что «а ты-то такая… ну, вот!». Сопровождалось все это размахиванием рук, будто бы юноша пытался отогнать от себя надоедливую муху. И венка прекрасно понимала, что это просто верх красноречия, наивысшая похвала от деревенского мальчишки, которого ей пытались сватать отец и тетка.
«Как я только думать могла, что выйду замуж за этого Боико? Нет, ни за кого и никогда, потому что люблю я только его, только Йохана! И никакой другой мне не нужен, каким бы хорошим, добрым и работящим он не был. Ни один не сделает меня такой счастливой!» - твердо решила для самой себя Хелен, прекрасно понимая, что сама себя обрекает на одиночество. Эта ночь завершается, и с ней закончится дивная сказка, в которой она, дочь резчика по дереву, имеет право сидеть подле Его Сиятельства, говорить с ним, делиться своими мыслями…
Да и потом, вполне возможно, что уже на следующий день о ней забудут, как о мимолетном приключении!
У нее красивое имя? Сама  фроляйн даже  не задумывалась, относительно своего имени. Хелен и Хелен. Какая, по сути, разница? 
Хотя то, как называл ее граф  - Иляна, нравилось ей просто ужасно. И, признаться честно, очень ей хотелось еще раз из его уст услышать, такое вот обращение на румынский манер.
Но вместо этого ей сказали, что и сама она красива. Зарумянившаяся от вина и сердечных волнений, Хелен, со смущенной улыбкой посматривала на Его Сиятельство из-под полуопущенных ресниц. Слова графа были сладки, словно медовуха, и пьянили единственную дочь резчика по дереву, точно так же, как высшеупоянутый напиток.
Казалось, что граф о чем-то крепко задумался, и право слово, Энегельманн полжизни готова бы была отдать за то, что бы узнать, о чем именно.
Пожалуй, Хелен набралась бы дерзости, и спросила бы Йохана об этом, но дверь покоев скрипнула, и на пороге показалась фигура служанки. От незнакомого голоса, звучавшего так почтительно, тихо и казалось немного испуганно, Энгельманн вздрогнула и чуть ли не с отчаянием взглянула на графа.
- Уже рассвет, - ее волшебная ночь завершилась… Давно пора возвращаться домой, в маленький заснеженный домик, к отцу, который наверняка уже и места себе не находит от беспокойства. Нужно будет пояснить, что же произошло, отчего она так сильно задержалась, а после приготовить завтрак. А потом прибраться в доме. И заштопать ту отцовскую рубаху, потому как она совсем еще новая, и ее вполне себе можно носить. 
Никогда более эти сказочные мгновения не повторятся, не суждено ей более танцевать в бальном зале, обряженной в шелка. Хотя, на самом деле это все не важно… Куда страшнее то, что более никогда она не сможет почувствовать прикосновение холеной руки Йохана, к своей натруженной руке. Вполне возможно, что более никогда не услышит его голос. От таких горьких мыслей сердце сжималось от боли и на глаза наворачивались слезы.
Хелен поднялась с подушки, бережно поставив бокал с вином на стол, и склонилась в почтительном поклоне пред графом, перед своим добрым волшебником, подарившим ей сказку на Рождество.
- Наверное, мне пора… Нужно найти Дорину. И… Я никогда не забуду эту волшебную ночь, Ваше Сиятельство. Вы сделали меня по-настоящему счастливой, как благодарить Вас за это, я не знаю. Слова не могут выразить того, что чувствует мое сердце. Благодарю Вас…
Говорила Энгельман, низко наклонив голову, потому как боялась, что предательские слезы вкупе с подрагивающим голосом выдадут ее истинные чувства. Уходила из покоев она все так же, опустив глаза в пол.
И только уже стоя в дверях, Хелен еще раз осмелилась украдкой взглянуть на Йохана, точно за эту долю секунды она попыталась навсегда запечатлеть его образ в своей памяти. Ведь дочка венского резчика по дереву была уверенна, более они никогда не увидятся.

+1

81

Обманчиво бесконечная ночь длилась, позволяя наслаждаться каждым мгновением, но все же и ей пришел конец. Граф обернулся к высокому окну, морозные узоры на котором едва заметно поблекли - это восходящее солнце коснулось стекла с той стороны, дотянулось первыми лучами через верхушки деревьев. Не видя неба и звезд, которые он, казалось, вот только что показывал Хелен на смотровой башне, Йохан уже знал, что глубина уходящей ввысь тьмы утихла, прячась за приближающимся светом, что звезды померкли, скрываясь за завесой утренних лучей. Вот и все. Конец. А ведь, кажется, мгновение назад он вел Хелен по темному коридору прочь из бального зала, секунду назад показывал ей необъятное небо над ними, вот только что усаживал ее у камина, счастливую и замерзшую... И все, все завершилось. Сколь бы ни была волшебной эта ночь, срок ее недолог, и вся магия момента тает в предрассветной дымке.
Фон Кролок поднялся на ноги, и глаза его подернулись той же изморозью, что и прежде, до появления Хелен - едва заметно, тончайшей пластиной льда. Будто тот человек, что водил девушку по замку, тоже... вынужден обернуться кем-то иным с первым лучами солнца. Волшебство ускользало, рассеивалось, и слова Хелен судорожно, неумело латали расползающуюся реальность.
- И я... благодарю вас, Иляна, за то, что скрасили мое одиночество. Хелен. - Он запоздало поправился лишь когда девушка уже отвернулась, буквально бросил слово ей вслед. И так же запоздало отдал распоряжение служанке: - Позаботьтесь о санях для нашей гостьи. И верните ее одежду.
"И пусть эта ночь останется лишь в воспоминаниях".
Он бы, пожалуй, не желал этого, но шаг времени неумолим - как к людям, так и к событиям в их жизни. Пути двух столь разных существ пересеклись в одной точке на одну лишь волшебную ночь, и теперь обязаны устремиться каждый в свою сторону. Уже не юный граф и очаровательная простолюдинка - сюжет для книги, для истории на подмостках бродячих артистов, не больше. Но как приятно будет смаковать ее долгими зимними вечерами, полуприкрыв глаза и наслаждаясь тем, что никто, даже сидящий у ног Герберт, не будет способен заглянуть в мысли. А граф фон Кролок... да, будет вспоминать эту ночь. Не жить ею, нет, но обращаться время от времени и упиваться сладкой тоской в груди - тоской по молодости, по бурлящим эмоциям, по желаниям, которые можно вот так легко и просто утолить, позабыв на одну ночь про все.
Нет, прошедшая ночь не станет для него путеводной звездой, не будет и чем-то излишне особенным, к чему бесконечно стремится сердце. Он отдавал себе отчет - и с каждой прошедшей минутой все больше, все трезвее, - в том, что Рождественская сказка и должна ею остаться, в этом ее суть и смысл. Он, Йохан, не кудесник, а просто мужчина на пороге старости, богатый и влиятельный. А Хелен не Золушка, обратившаяся в принцессу, а лишь прелестная деревенская дева, которая скрасила его одиночество так невинно, как только он мог позволить себе взять. И пусть все остается по прежнему - в том и есть смысл существования, день за днем к вечности, которая однажды поглотит их всех.
- Будьте счастливы. - Последние слова проскользнули сквозь щель закрывающейся за Хелен двери.

Оставшись в одиночестве, граф тихо вздохнул и обернулся к камину; некоторое время огоньки пламени плясали отблесками в его светлых, почти прозрачных глазах. Два кубка, сиротливо стоящие на полу у подушек, казались чем-то нереальным. Нет, это не он здесь любезничал с юной девой, а... его сын, да, так будет вернее. Это шлейф его чувств и желаний тянется запахом горячего вина со специями и талого снега с подола плаща. Это его губы помнят нежное касание и вкус сладких яблок - призрачный, нереальный, но такой манящий. И только лишь синяя лента, перехватившая ладонь, настойчиво напоминала: нет, Герберт не имеет ко всему этому никакого отношения.
Граф опустил взгляд и коснулся пальцем другой руки ее шелковой гладкости, погладил, будто не желая признавать ее реальность, будто удивляясь - все это и правда было? Он не просидел в зале в полном одиночестве с бутылкой вина, как в прошлые годы? Он танцевал, и танцевал с удовольствием, он был заинтересован и наслаждался ночью бала, как когда-то прежде? Уголок его губ дрогнул в улыбке, взгляд затуманился, возвращая фон Кролока к улетевшим мгновениям и вновь даря эфемерную радость. Нет, он ни о чем не жалел и, более того, повторил бы все снова, будь у него возможность начать сначала. Шаг за шагом.
Чтобы у него на ладони снова оказалась шелковая синяя лента, будто бы еще хранящая аромат волос Хелен Энгельманн.

+1

82

Одной игрой в нарды дело не обошлось. Фортуна сегодня встала на сторону Герберта, с улыбкой погладив виконта по золотой голове, и после победы, одержанной с его природной очаровательной легкостью, фон Кролоку пришлось сжалиться над противником и дать ему шанс на реванш. Впрочем, этого так и не случилось — веселые от вина зрители постепенно отвлекли их от игры разговорами об охоте, новом снаряжении для верховой езды и дамах. Герберт с выражением утонченной скуки слушал томные и порой возбужденные рассказы друзей, придававших движениям женских вееров, взорам украдкой и поворотам головы слишком много значения. Ах, если бы не глубокое уважение к отцу и его репутации, виконт непременно поделился бы до смешного дикой и романтичной историей о Хелен. Они ведь не могли не заметить, что он сам с ней сегодня танцевал, и как! Вот уж действительно событие поувлекательнее античных комедий и совершенно точно — обсуждений, кто у кого сегодня увел партнершу. Выигрыш вселил в Герберта чувство, что сегодня ему дозволено все, но на прямой вопрос, откуда спутница графа родом, он все-таки дал туманный ответ, а затем отмахнулся от шуток вроде "твоя мачеха будет младше тебя", произнесенных на разные лады. Фон Кролок хотел уже удалиться обратно в бальный зал и развеять свой соблазн посплетничать в вихре танца, как вдруг заметил среди присутствующих лицо понравившегося ему сегодня юноши. Тот тихонько присоединился к компании и слушал пикантные разговоры сначала растерянно, а потом все с большей отстраненной снисходительностью, которую Герберт читал в его глазах с разгорающимся любопытством. И когда виконт окончательно влюбился в этот флер умилительного высокомерия, их наконец представили друг другу. Хотя к тому времени, как он узнал имя юноши, Герберт уже мысленно называл его Адонисом — за правильные черты и безупречную кожу, как у мраморной статуи.
До чего приятная, до чего волшебная встреча в волшебную ночь! Слово за слово, аккуратный переход на "ты" — и виконт фон Кролок уже не спешил вернуться в зал к любимому занятию, лениво поддаваясь волнам общего мальчишеского веселья, время от времени вставляя в беседу изящные ремарки и читая Адониса как открытую, но пока малопонятную книгу за бокалом вина. Герберт ненадолго прервался лишь для того, чтобы выйти в бальный зал, выбрать партнершу себе под стать и закрыть финальным танцем ежегодный бал, снаружи озаряя гостей сияющим выражением лица, а внутренне вздыхая от легкой горечи, связанной с двумя вещами. Как было бы здорово, если бы в этот момент его мог видеть граф! Здесь и именно сейчас Герберту очень не хватало его внушительной, строгой фигуры и взгляда, обращенного на него с гордостью и одобрением, ведь он блестяще справился и не уронил честь рода перед гостями. А еще, сколь бы прекрасной ни была дева возле виконта, как приятно было бы завершать бал не с ней, а с Адонисом, под аплодисменты собравшегося высшего общества — о как бы Герберт обожал такие балы тогда!.. Окрыленный магией этой ночи и азартом от одержанных побед, фон Кролок и не заметил, как легко юноша завладел его мыслями.
Он вернулся к друзьям, довольный собой и нисколько не уставший веселиться, и нашел объект своего интереса стоящим в сторонке. На ладони, близко к носу Адонис держал клочок бумаги, его глаза недоуменно двигались туда-сюда, как два серебристых маятника, которые отражали отблески свечей, а выражение физиономии так и говорило: "Что это, Боже? Помогите!" Герберт тихо подкрался к нему сзади, не слишком, впрочем, стараясь остаться незамеченным, нагло посмотрел сверху юноше через плечо и фыркнул в тыльную сторону ладони, когда вчитался в короткое, но до смеха глупое признание в любви от девушки, которая, судя по слогу, была еще слишком юна для подобных занятий. Обескураженный адресат вздрогнул, обернулся к фон Кролоку, и тот на миг подумал, что сейчас он нахмурится и возмутится, мол, какое только способны два похитителя сердец по отношению друг к другу. И тогда фон Кролок позволил себе еще одну шалость — ловко выхватил у Адониса бумажку и отдернул руку.
— Герберт, отдай! — Не тут-то было. Ухмыляясь и поднимая записку выше своего немаленького роста, виконт попятился к выходу, а затем развернулся и пустился наутек. Рассчитал он верно — Адонис тут же устремился за ним, но Герберт на всякий случай все же подзадорил его манерным "Я всем расскажу-у!" Возглас отозвался мягким эхом в коридорах, которые с каждым шагом пустели — музыка замолкла, разговоры иссякли, и гости расходились либо почивать, либо тоже уединиться с кем-то, как пытался сейчас виконт с этим милым юношей. Торжественная часть была выполнена, долг гостеприимства — отдан, и он чувствовал свободу бежать куда угодно и вести кого угодно за собой. И каково же при этом чувствовать, что весело от погони не ему одному! Они неслись по замку, оглашая его звонким смехом, то и дело переводя дух и врезаясь в углы, оба опьяненные гонкой, азартом и спиртным. Преследователь — больше последним, чем всем остальным. Оглядываясь, Герберт с улыбкой отмечал, что шаг его нетверд, но как же это было очаровательно, как соблазнительно!
Так очаровательно, что виконт поддался, чуть замедляясь и позволяя себя настигнуть, схватить за руку. В конце концов, иначе эта игра в догонялки не имела никакого смысла. С хитрой миной и издевательским "Оп! Оп!" он смотрел, как Адонис прыгает, почти виснет на нем, пытаясь поймать поднятое на вытянутой руке письмо, невольно прижимаясь вплотную и обнимая Герберта за талию, чтобы не упасть. В этот момент виконт задержал долгий взгляд на лице своего визави, убрал другой рукой с его лба непослушную прядь, а затем резко втолкнул в нижний зал и грациозно прислонил спиной к стене рядом с дверью.
Еще чуть-чуть, и Герберт поцеловал бы его прямо сейчас, уже не так игриво и невинно, как затеял эту возню. Его улыбающиеся губы были в каком-то сантиметре от губ юноши. Если бы тот скривился и оттолкнул его, фон Кролок обратил бы все в розыгрыш. Если бы ответил, поцелуй стал бы более серьезным и требовательным. Герберт готовился к любому результату, но не к тому, что в комнате окажется последний человек, который должен был застать его за подобным флиртом. Дружный смех резко замолк, когда он увидел в глазах напротив священный ужас, и виконт стремительно обернулся.
"Что?! Отец здесь?!" Пары секунд хватило на то, чтобы без церемоний выставить Адониса за дверь, спрятать любовную записку за спину и принять перед графом благовоспитанный вид. Но Герберт не был полностью уверен, что в самое неподходящее время граф не успел повернуть голову. Сердце у него в груди, между тем, колотилось с сумасшедшей силой, а кровь отхлынула от лица, нетвердых ног и так и не поцелованных губ, уступив место неприятному холоду.
— Отец?.. Ты еще не спишь? — проговорил Герберт удивленно и лишь чудом не запнулся. Конечно, он предполагал, что эта ночь окажется для графа бессонной, раз у него есть компания, но тогда тот должен был развлекаться в каком-нибудь более укромном месте, а не сидеть здесь... один. Виконт окинул взглядом зал и понял, что с Хелен его отец, скорее всего, уже попрощался. Впрочем, дочь ремесленника из деревни никоим образом его сейчас не заботила. "Он видел?! Дьявол! — водоворотом крутилась в голове мысль. Нет, Герберт не был готов обсуждать сейчас с графом свои пристрастия, интимные дела, желания, не хотел, чтобы необходимость говорить об этом настигла его вот так вдруг, в миг, когда он наслаждается жизнью, счастлив и незащищен, когда нужные слова не найдены, и когда ничем не развеять страх человека, который только начинает познавать себя и внутренне мечется, не ведая, как спрятать самое сокровенное. - Мне стоит что-то сказать в свое оправдание? А если он все-таки не видел, и я выдам себя? Он же будет в бешенстве! Он расстроится... Он отвернется от меня и больше никогда не будет меня любить".
— Прости, я нечаянно. - "Ага, нечаянно чуть не поцеловал гостя у него на глазах, так он мне и поверил!" — Не думал, что ты здесь, - послал Герберт отцу милую извиняющуюся улыбку.

+2

83

По мере того, как свет пробивался сквозь толстое стекло высоких окон, по углам украшенное морозными узорами, мысли фон Кролока становились все более и более приземленными, будто избавляясь от околдованности под еще слабыми солнечными лучами. И сказка, свершившаяся под сенью старого замка, уже казалась не столь волшебной. Он был очарован, словно лишен привычного ему критического подхода, поддался желанию сделать полный глоток ушедшей, но манящей молодости, и не смог сопротивляться прелести девушки, отличавшейся от привычных ему высокородных дев и дам, что жаждали составить его закатное счастье. Губы еще хранили вкус ее губ, где-то рядом еще витал аромат ее волос, но призрачность их прибывала с каждым новым лучом, с каждой привычной деталью, что проступали в светлеющем зале незыблемым якорем его повседневности. Он ли вел Хелен по замку, он ли просил ее загадать желание под звездами, а потом тонул в собственных, мысленно целуя ее губы? Он... и не он одновременно. Призраки настоящего и прошлого двоились, распадаясь и представляя свершившееся сном наяву, которому нет места в жизни графа фон Кролока - лишь в его ускользающих фантазиях, где все можно допридумать и представить в виде сюжета давно прочитанной книги. Но как тоскливо лишаться этого короткого, длиной всего лишь в ночь, эпизода!.. Как щемяще грустно осознавать его скоротечность!.. Ведь все это было наяву и значило для него - тогда - так непозволительно много. А теперь тают в рассветной дымке и касание ее губ, и улыбка, и нежный прямой взгляд, будто страждущий от него, Йохана, чего-то сверх их волшебного приключения...
Заплутав в воспоминаниях, граф обернулся к дверям не сразу, и именно это спасло Герберта от разоблачения. Он промедлил ровно столько, чтобы увидеть лишь, как сын выталкивает за дверь некоего юношу, но не застав двусмысленного положения, которое непременно скомпрометировало бы их обоих мгновение назад. Однако по непроницаемому лицу фон Кролока едва ли возможно было это понять. Мысли его текли совсем в иных плоскостях, и в поспешности, с которой Герберт остался с отцом наедине, он увидел лишь растерянность из-за того, что их бесшабашные игры могли нарушить покой графа, негласно занимавшего нижний зал во время балов в последние годы. Конечно, ведь прежде он удалялся в свои покои с первыми лучами. Быть может, сын знал об этом и успевал урвать себе еще и рассветные сумерки, недолгое время, когда ночь медленно уходит за горизонт, гонимая восходящим солнцем. Быть может, и вовсе полагал, что отец ложится, не дожидаясь рассвета. Быть может, нижний зал становился его безотчетной вотчиной, пока Йохан неторопливо разоблачался из праздничного наряда и укладывался в постель как есть - в белой длинной и простой сорочке, с ноющим коленом, старческими тенями подле глаз, печатями бессонной ночи... Виконт был в своем праве. Но граф, задержавшийся в зале дольше обычного - в своем.
- Уже ухожу, - негромко ответил фон Кролок, впрочем, не двигаясь с места. - Это была долгая ночь, но и ей приходит конец. Надеюсь, бал был тебе в радость?.. Что за юноша?..
Бледно-голубые глаза указали на закрывшуюся за Адонисом дверь, хотя особого интереса ни в них, ни в голосе не было. Окажись граф менее погружен в нараставшую черную меланхолию, присмотрись он к сыну чуть внимательнее - быть может, серьезный разговор состоялся бы сейчас и тайна, которую Герберт унес с собой в могилу, явилась бы графу во всей красе, добавив в его посеребренные сединой волосы еще несколько белых прядей и, без сомнения, заставив его позабыть о Хелен. Но образ юной прелестной девы заслонил собой нелицеприятную реальность.
Пальцы фон Кролока короткими редкими движениями теребили синий шелк ленты в ладони, будто пытаясь удержать расплывающееся волшебство, хотя взгляд уже терял очарованность. Что он надумал себе? Чем питал свою одинокую душу, привыкшую лишь наблюдать течение времени, но не нырять в него с головой, пытаясь удержать скоротечный миг? Хелен Энгельманн не вернет ему юность, не остановит надвигающуюся старость, не позволит ему испытать то, что он почти за пять десятилетий не изведал прежде. Но как славно вспоминать ее руки, обвивающие его торс, и ее волосы, пышной волной укрывавшие бархатный ворот его плаща там, на смотровой площадке. И взгляд, которым она будто перекидывала мостик между разделявшей их пропастью, и бежала навстречу, чтобы...
...чтобы раствориться с рассветом, оставшись лишь воспоминанием. И лентой, обвивающей ладонь Йохана фон Кролока.

+1

84

Незнакомая, еще доселе невиданная задумчивость чувствовалась в негромком голосе графа, в том, как он медлил, говоря, что уходит, но не двигаясь к выходу, в немного рассеянных и едва уловимых движениях руки, которым его сын пока не придал значения. Мысли Герберта почти полностью занимал вопрос, был ли отец в таком настроении еще до его появления или погрузился в размышления от увиденного и прикидывал про себя, стоит ли потребовать от сына объяснений сейчас или понаблюдать за его поведением в других двусмысленных ситуациях, и как призвать его к ответу, чтобы не оставить шанса выкрутиться и придумать своим поступкам логичное оправдание... Поди пойми по лицу, что скрывается за этой загадочностью. Стараясь, чтобы его взгляд был как можно невиннее, Герберт предпринял слабую попытку рассмотреть за бесстрастным выражением шок, гнев, разочарование, отвращение или хотя бы просто однозначный ответ - понял ли граф, верно ли истолковал его позу, смех, торопливое шевеление за своей спиной. Ничего. Виконту лишь показалось, что это он слишком пристально уставился на отца, да без всякого результата, в то время как тот читает его, словно открытую книгу. Даже когда эти глубокие голубые глаза не отражали живого интереса, взгляд их, казалось, мог выхватить из окружающих предметов больше истины, чем лежало на поверхности. Сейчас, отвернутые от света камина, они будто окружали Герберта, только что захлопнувшуюся дверь и память о присутствии в зале третьего человека синевой открытого моря, в котором нет ничего, за что можно было бы спрятать свои тайны. Радовать могло только одно - если бы, при всей остроте момента, в душе виконта нашлось место для смущения, он вряд ли выдал бы себя румянцем, потому что страх разоблачения не давал ему проявиться на щеках, окрашивая их холодной бледностью. Но, увы, Герберт не видел себя со стороны и в панике даже не понимал, какие краски и эмоции отражаются на его физиономии.
- Это потому что я тебя потревожил? - подхватил он, чтобы вовремя заполнить паузу. Приосанившись, все еще держа руку с запиской за спиной, а другой поправляя упавшую на плечо прядь волос, растрепавшуюся от бега, Герберт сделал шаг к отцу. За фасадом сожаления и услужливости он прятал трепетную неуверенность. Граф ни словом, ни жестом не намекнул, что извинение принято, и от этого Герберт чувствовал себя еще более не в своей тарелке. Стоило ли продолжать делать вид, что он просит прощения за внезапное вторжение? Пожалуй, если он действительно нарушил интимную обстановку. Стоило ли извиниться еще раз? Почему бы и нет, если это поможет избежать отцовского недовольства. - Прости, я правда не хотел. Не беспокойся, я сейчас уйду, а ты можешь еще тут посидеть...
Брови у него на переносице сдвинулись виновато, подобострастно и даже немного умоляюще. На этом их разговор мог бы и закончиться - Герберт бы поклонился и ретировался, оставив отца в уютном одиночестве со своими думами, пускай даже и посвященными зрелищу, которое только что предстало его сиятельному взору. Но делать это, не удостоив графа ответами, было невежливо.
- Я думал, здесь никого нет, - ляпнул он последний аргумент в свое оправдание и тут же почувствовал, что ступил на опасную почву. С какой стати ему искать безлюдных мест в компании друга? Не звучит ли это подозрительно? Ведь отец разглядел, разглядел, что Герберт влетел сюда с юношей, а не с девицей! А значит, мог рассмотреть и все остальное, а теперь не подавать вида, пока не решит, как поступить. Почему он спросил, кто этот юноша? Хочет для начала поговорить с его родителями о непристойном поведении их наследника и только потом с сыном?.. Быть может, не стоило так суетиться, выдворяя Адониса за дверь, потому что этим Герберт лишь дал понять, что делает что-то запретное? "Тогда я погиб!" - подумал виконт, призвав на помощь все свое мужество, чтобы не показать беспокойства. - Какой?.. А-а. Ат... Хм. - От волнения имя Адониса на секунду напрочь выпало у него из памяти, но, к счастью, быстро нашлось, и Герберт с вежливой учтивостью назвал и его, и родовую фамилию, и упомянул, что мальчик младший сын. Ничего из этого само по себе не должно было вызвать у графа нареканий, а если бы и вызвало, он едва ли успел бы высказать их сразу, потому что виконт с ликованием защебетал: - Ему очень понравился бал. Праздник выдался роскошный, чудесный, великолепный, отец! Я никогда не чувствовал себя таким счастливым! - С горящими глазами и улыбкой, выражающей абсолютно искренний восторг, Герберт приблизился к графу, горячо сжал его предплечье и потряс на нем рукой. - Спасибо, спасибо тебе за эту сказку!.. - Он благодарно наклонил голову, почти к плечу отца, а затем хитро увел тему прочь от своего эффектного появления: - А ты? Получил удовольствие? - Герберт многозначительно скосил глаза, мягко намекая, что отлично помнит про эпатажный поступок графа на балу и его необычную гостью.

+2

85

Веки графа дрогнули и прикрыли его глаза почти полностью - ненадолго, на пару секунд, хвативших еще и на то, чтобы качнуть головой и приподнять кисть руки в отрицающем жесте.
- Не стоит. Мне и в самом деле пора. Встречать рассвет - удел...
Он осекся, не договорив, с некоторой растерянностью осознавая то, что и без того было ясно, хоть и не озвучено. Истома надвигающейся старости, в которой он с мазохистским удовольствием купался каждый раз, как ему приходилось мысленно или явно противопоставлять себя юности, пришла только сейчас. Не вскоре после полуночи, смыкая ему веки долгожданным сном. Не с полудремой глубокой ночи, в которую он, бывало, проваливался, засиживаясь в одиночестве у камина. Не с предрассветным мороком, когда, с трудом досиживая до первых солнечных лучей, он был пьян головокружением больше от усталости, нежели от вина. Только сейчас - в миг прощания с манящим, но не имеющим продолжения эпизодом в ночь бала. Как будто на протяжении нее граф Йохан фон Кролок был молод, не подвластен разрушительному действию пролетевших лет, не измучен пока еще слабо заметными, но усугубляющимися со временем недугами. Волшебство? Нет, просто эмоции. Интересно...
Взгляд его устремился мимо Герберта и застыл; пальцы сделали в воздухе короткий пасс, сложились в горсть и медленно опустились в другую ладонь. Ускользающее ощущение всемогущества ласкало его стареющее нутро, но тихо, чуть заметно, таяло с каждой минутой, оставаясь лишь призраком, ненастоящим, однако дразнящим и обещающим когда-нибудь вернуться. Если только не будет слишком поздно. Явь оборачивалась сном, воспоминанием, и удержать ее невозможно - только помнить, лелеять в бледнеющем с годами разуме.
Едва виконт заговорил снова, фон Кролок моргнул и будто вернулся в реальность, однако взгляд его еще несколько мгновений был отсутствующим, словно там, в своих мыслях, ему еще многое необходимо было познать и понять. И рассыпающийся в комплиментах празднику Герберт, уверяющий, что его спутнику бал бесконечно понравился, казался лишь фоном для той эмоционально-философской работы, что велась глубоко в душе его величественного отца. Вероятно, стоило задать ему вопрос - чем именно, какой шалостью были заняты эти двое, что им потребовалось уединиться? Фон Кролок не тешил себя обманными надеждами, будто сын его - невинный агнец, и вполне отдавал себе отчет, что шутки его не всегда добры, а помыслы бывают далеки от совершенства. Особенно к концу празднества, когда все танцующие вымотались, но так хочется успеть еще хоть немного побезумствовать, пока отец не видит. Вот именно. Что скрывается за этим ясным счастливым взором, за широкой восторженной улыбкой?
В глазах графа чуть заметно читалось недоверие, однако выяснять, что именно задумал Герберт со своим приятелем и чем они собирались насолить кому-то с бала, у него не было никакого желания. Не поделили юную прелестницу или же чрезмерно дали волю буйным нравам перезревшего отрочества... Не все ли равно. Он разберется с этим позднее, если возникнет повод - сейчас Герберт уже не посмеет совершить непозволительную шалость, его запал притупился о невозмутимость отца, чаще естественную, но иногда обманчивую. А его то ли соратник, то ли противник и вовсе сбежал, вне всякого сомнения. Граф слегка потянулся вперед и коснулся прохладными пальцами разгоряченного лба юноши, отвел в сторону пару выбившихся из прически волосков.
- Не делай то, что собирался, - голос прозвучал чуть слышно, но достаточно требовательно, чтобы выбить из головы расшалившегося виконта любую недостойную мысль, пусть даже ни о чем конкретном граф сейчас не думал. Проступок Герберта виделся ему исключительно излишней дерзостью, которую необходимо предотвратить именно потому в первую очередь, что графу фон Кролоку неожиданно предоставилась такая возможность. А после его взгляд снова слегка затуманился, обращаясь не к настоящему, но к недавнему прошлому. - Я... пожалуй, да.
"Утро застало меня врасплох", - фраза была готова слететь с его губ, граф даже сделал неглубокий вдох для нее, но снова замер и неслышно выдохнул, так и не произнеся ни звука. Ни к чему Герберту знать про это, фантазия молодого мужчины может подсказать ему неверные выводы. Никому не следует знать. Прелестная дева, невесть как приворожившая к себе Йохана фон Кролока на эту ночь, останется лишь образом из прошлого для них обоих. Дурманящим искушением для отца и нелепой отцовской выходкой для сына.
- Бал был действительно превосходен. Как финальный танец? Кого ты выбрал?..

+1

86

Жестом собравшихся в горсть пальцев граф как будто ухватил саму суть. Не впервые. Предупредительно и с трепетом, который он изо всех сил старался скрыть, Герберт следил за выражением его глаз, надеясь увидеть там ту здравую степень равнодушия, что дозволена рассудительному отцу, не придающему незаслуженно большого значения юношеским шалостям. Сохранил бы граф такую же невозмутимость, если бы и правда понял, что задуманное Гербертом далеко не невинно? Наполнились бы огнем гнева эти холодные полуприкрытые глаза? Они смотрели так глубокомысленно, что виконта посетило пугающее ощущение, будто этот отсутствующий взгляд направлен не мимо него, а насквозь. Достигает двери за его спиной. Сверлит спину удирающего с места преступления соучастника, который наверняка решил, что раз Герберт долго не выходит, это не сулит ничего хорошего, и лучше поскорее сделать вид, что он тут ни при чем. Видит на несколько шагов, движений, действий назад. Читает намерения сына и его желания, ибо они уже вплелись в общую канву судьбы этого маленького мира в глубине Трансильвании, известной его властелину от и до. Эти глаза, темно-синие, когда в них не отражалось пламя камина, казалось, ведали все на свете. И сейчас, внутренне содрогаясь от этого чувства, виконт фон Кролок верно удивился бы, узнав, что испытает его еще много раз, но будет смотреть на отца уже без наивности юноши, застигнутого врасплох, и даже без пустого страха обычного человека, не желающего разоблачения.
"Неужели все-таки понял?" Недоверие, исходившее от отца, неожиданно всколыхнуло в душе Герберта гораздо больше, чем опасение не выйти сухим из воды. Ему стало по-настоящему жаль расстраивать графа, и оттого его небрежная загадочность тоже отлично вписалась в картину катастрофы. Неужели, неужели отца настолько потрясло увиденное, что от омерзения он даже отказывается называть вещи своими именами? И это всего лишь из-за несостоявшегося поцелуя! Герберт боялся представить, как отреагирует граф, если узнает, что это далеко не первая подобная шалость его единственного сына. Ответ, казавшийся наиболее безопасным и правильным в этой ситуации, сам по себе слетел у него с губ до того, как виконт успел подумать, будет ли он в действительности выполнять наставление.
- Хорошо, отец, - промолвил он, почтительно склонил голову и потянулся было, чтобы перехватить и пожать кисть графа, так удачно поднесенную к его лицу, но рука несмело замерла на полпути и была плавно отведена назад, так и не завершив жеста, который, призванный успокоить отца, наверняка выдал бы, что Герберт лукавит. Как и поспешные слова. "Что-то я не то сказал, ведь нет же доказательств, что я виноват", - спохватился он и, мягко понизив голос, покачал головой с невинной и обаятельной улыбкой: - Правда, я не собирался делать ничего плохого.
Как же дерзко это звучало бы, если бы граф расценил происходящее верно! "Потому что я считаю, что мне, наследнику хозяина окрестных земель, дозволено. Потому что я, сын достопочтенного и набожного отца, не считаю это большим грехом", - так мог истолковать эти слова тот, кто стал свидетелем преступления. Герберту потребовалось все его обаяние, чтобы произнести их с вежливо-легкомысленным видом, в то время как ощущение, что отец читает его, словно открытую книгу, не отступало. Но проверить стоило. Ведь не оставит же граф эту слабую попытку оправдаться без ответа, когда на его глазах сын проявляет наклонности, которые тот в нем отнюдь не воспитывал. Другой вопрос - сумеет ли граф фон Кролок простить такую наглую ложь? И поверит ли, скажи Герберт, что проспорил поцелуй в каком-нибудь неприличном пари?..
Сердце виконта колотилось как бешеное, однако миг - и его волнение уже можно было принять за последнюю искру радостного возбуждения, которое вызывал в нем отгремевший праздник.
- Руслана оказала честь танцевать со мной, - с готовностью ответил Герберт, ухватив шанс увести мысли графа от неловкой ситуации назад в гущу шумного праздника. Он не прибавил ни фамилии, ни титула, словно подчеркивая неформальность обстановки, в которой они с отцом и так понимали, о какой девушке идет речь. Самодовольное кокетство в голосе виконта, между тем, не оставляло сомнения, что честь в этой паре была оказана вовсе не Русланой. - От нас взгляд не могли отвести! Все остались в восторге! - Сделав в воздухе изящный жест восхищения, Герберт коротко покружился вокруг своей оси, словно в танце, надеясь, что это смотрится не слишком наигранно, а затем доверительно и тактично коснулся плеча отца. - Но не больше, чем от тебя с твоей прекрасной незнакомкой. Ты сделал нынешний бал поистине оригинальным, дал людям, что обсудить. - Он пододвинулся к отцу ближе, и в загадочную улыбку, тронувшую уголок его рта, закралось легкое смущение. Желал ли Герберт просто дружелюбно подколоть отца или тем самым подняться на одну с ним ступень, чтобы выведать секреты взрослого мужчины, который вправе таким вот образом собирать со своих владений подать в виде красивых юных дев? Почему бы и нет? Виконт доселе не знал отца с этой стороны, и она казалась ему таинственной и, что уж там, пикантной. И справедливости ради, его любопытство к тайным утехам графа не несло с собой резкого осуждения. - Но я никому не сказал, что ты танцевал с деревенской девушкой, - подытожил Герберт и лучезарно улыбнулся, всем своим видом как бы спрашивая: "Я молодец, не так ли?"

+2

87

Почтительный, вежливый сын. Так ли? Фон Кролок достаточно хорошо помнил себя в этом возрасте, чтобы понимать, насколько они с Гербертом разные. И хотя виконт так же, как и он сам в свое время, стремится угодить отцу, Йохан был бы слепцом, если б искренне считал, что этим и ограничиваются интересы и желания его единственного сына. Демонята, что прятались в глазах юноши, смирели под его холодным внимательным взором, но не исчезали совсем. Что бы Герберт ни собирался делать, в этом явно была нотка того самого "плохого", что балансирует на грани между добром и злом, в этом граф был убежден так же, как в том, что и его самого когда-то тянуло к подобным приключениям, к бунтарству и нарушению границ. Вот только для него это было не столь вожделенно и он быстро находил иные интересы, а если и нарушал отцовы требования, то делал это незаметнее и аккуратнее...
Или же он так далек от своего прошлого, что иллюзии застилают воспоминания? Всем родителям кажется, что они в юности были послушнее, ответственнее, старательнее, нежели их отпрыски. И годы в таком случае лишь добавляют неправдоподобности собственным чертам, размывая их все больше, заставляя верить в идеального себя, который никогда бы не... что бы там Герберт ни придумал. Старость играет с людьми злые шутки, награждая подслеповатостью не только очи, но и мысли. Старость, которой нет смысла противиться... даже если на губах твоих тает вкус юный и свежий, как весенние первые ягоды. Кажется, именно сейчас Кролок начал понимать всерьез, чем руководствовались люди, когда подкладывали знатным стареющим вельможам молодых прелестниц в постель. И быть может, даже тех, о ком ходила дурная слава, будто они умываются кровью девственниц. Потому что все это если и не имело эффекта всерьез, то все же дарило ощущения, позволяющие на время забыть о немощи. На время...
О, Герберт, если бы ты знал, о чем сейчас думает твой отец! Граф сморгнул, будто в его прозрачно-голубых глазах, темных от сумрака начинавшегося рассвета, можно было увидеть непристойные картины, и постарался сосредоточиться на том, что действительно важно. На закрытии бала, на спутнице сына в эту ночь, на... возможной невестке, почему нет. Не стоит юноше долго ходить бобылем. Что-то подсказывало Йохану, что Герберта стоит обручить в скорости, не позволяя ему повторять судьбу его отца. Тем более, что граф и впрямь играл с судьбой, не озаботившись еще парочкой наследников - в их времена это было опрометчиво. Но, прожив столько лет рядом с нелюбимой и неинтересной ему женщиной, Йохан не спешил связывать себя еще одними узами с такой же нелюбимой. А потому - как и прежде, как во все времена, детям приходилось расплачиваться за ошибки и причуды отцов.
- Руслана... - эхом повторил Йохан, выискивая в памяти образ миловидной, несколько наивной, но свежей и крепенькой девушки, дочери одного из постоянных гостей ежегодных балов.
Она не отличалась яркостью и хрупкостью, зато была ладно сложена, не субтильна, и наверняка способна дать жизнь целому выводку детишек. Наследников. Неплохой вариант, хотя и не единственный для молодого виконта. Вот тут-то Йохан, размышляя дольше, чем следовало бы, и упустил момент расспросить Герберта о том, насколько ему приятно общество этой домнишоары - в тот момент, когда Герберт, будто чувствуя исподволь, что тайная тоска графа сейчас мало связана с завершением бала, заговорил о том, что Йохану хотелось оставить только для себя. Спрятать от мира, от гостей и даже от сына, лелея воспоминание как полуфантазию. Ни мускул не дрогнул на его лице, лишь взгляд слегка затуманился - на миг, после которого стал еще более внимательным, будто выискивая в душе виконта недосказанность и в то же время не желая ее знать.
- Пусть их. Мне все равно. - Губы сложились в улыбку, которую едва ли можно было однозначно назвать печальной или довольной - через линию сомкнутых губ будто проходила сама грань между горечью и ностальгической радостью. - Ты все сделал верно.
Но нет, он не откроет то, что терзает его, даже Герберту. Особенно Герберту. Способна ли юность всерьез понять старость? Нужно ли это юности? Мудрость и опыт сейчас показались графу тяжким бременем, под которым он брел в свою немощную вечность, отчаянно и в то же время пассивно завидуя цветущей молодости. Его крест - иной, и те годы, что следовало безумствовать, он провел в основном за книгами. Так пусть все вернется на круги своя.
- Мне... следует завтра попросить ее отца задержаться у нас в гостях? - Йохан позволил многозначительности добавить к голосу свою весомую нотку, из-за чего вопрос получил несколько иное звучание. То, которым он не хотел давить на Герберта сейчас, однако не мог позволить ему остаться неуслышанным. Внимательный цепкий взгляд искал на лице юноши радость, которая не вспыхнула сразу, однако... быть может, вспыхнет теперь, когда граф назовет имя вслух? - Русланы.

+1

88

Казалось, какой-то из отвлекающих маневров Герберта все же сработал - граф и бровью не повел в ответ на его слова оправдания, не переспросил вслух, не пригвоздил сына к месту ледяной строгостью в испытующем взгляде, не разразился гневом, который тот, безусловно, видел не раз и мог распознать надвигающуюся грозу за каменной величественностью. И виконт фон Кролок не был бы хорошим сыном, если бы не знал границ этого гнева, не умел определить, где опасная почва, и не чувствовал, что граф обрушил бы на него гром и молнии, успей он увидеть. Как поступил бы на его месте любой отец, которому небезразлична чистота своего рода. В те мгновенья, когда его рука еще касалась плеча графа, Герберт тайно прислушивался к нему и через этот жест тоже, чутко, силясь уловить малейшие перемены в настроении, и сквозь оболочку плоти и дорогих одежд он ощущал отстраненность камня каминной кладки, гостеприимно отпускающего последнее спокойное тепло догорающего очага. Не перетрескивание молнии в опасной близи от соломенной крыши. Не спящий вулкан. Тугой комок нервов, закрутившийся у виконта под ложечкой в момент, который при неудачном стечении обстоятельств мог предшествовать его разоблачению, понемногу начал слабеть и распутываться, однако еще рано было терять благоразумное лицо и самому отвлекаться. Даже на эту неопределенную улыбку отца, что одновременно и заинтриговала Герберта, и всколыхнула у него в душе непонятный горький осадок. Последний, впрочем, почти сразу же развеялся, вытесненный лукавым восхищением, неминуемо отразившимся у фон Кролока на лице.
"Все равно? Ну ты и бунтарь! - удивленно и с иронично-гротескным укором покачал Герберт головой. Его озорная, восторженная улыбка и прищур горящих глаз говорили сами за себя - виконт томился желанием знать больше и нисколько не осаждал это желание тем простым фактом, что он-то и не думал открывать отцу свои сердечные (ну, или телесные, раз уж на то пошло) дела. Сдерживала от вопросов его лишь трепетная тактичность и... вдруг мирный тон графа сменится чем-нибудь похуже, если Герберт въедет в его личные дела чересчур ретиво? - Давай, ты можешь мне рассказать, что там, что там у вас? Почему эта девушка была на балу, а не просто в твоей спальне? Как тебе вообще пришла в голову эта идея?" Даже когда виконт убрал руку от отцовского плеча, выпрямился, с видом воспитанного юноши сложил ладони одну на другую и слегка склонил голову, благодарно принимая одобрение, его выжидательный взгляд исподлобья все равно сиял заискивающим интересом. Не то чтобы Герберт не знал цену словам отца, которые часто не лились рекой, а падали одиночными вескими каплями, и не подозревал, что две скупых фразы - это все откровения, что его любопытной морде обломятся сегодня. Но как же хотелось большего! Они так давно не разговаривали по душам, на равных, как мужчина с мужчиной... не с тех ли самых пор, когда у сына появилась тайна, которую он не доверил бы графу даже под страхом женитьбы на Руслане?
Тяжелая мысль не успела оформиться у виконта вон Кролока в голове, потому что вот, вот граф, кажется, начал приоткрывать перед ним завесу тайны, на деле незамысловато запутывая сына в словах и заставляя поначалу подумать, что говорит о Хелен и ее отце-ремесленнике. Волей-неволей губы Герберта от непонимания слегка полуоткрылись, лоб нахмурился, а на лице на миг застыло выражение: "Что за вздор?" Неужели отец намекает, что его новая зазноба до сих пор здесь? Хочет и дальше шокировать ею гостей? Не натешился, не наразвлекался? Но зачем тогда ему разрешение ее отца, после всего, что сегодня между ними - вероятно - происходило без всякого благословения, ни от родителей, ни свыше? К чему все эти приличия, к которым деревенщина, даже надев чужое роскошное платье, непривычна? Это все равно что метать жемчуг перед сви... А-а, вот оно что. Герберт аккуратно подобрал придурковато отвисшую челюсть и резко моргнул - другое имя внезапно поставило все на свои места.
- Э-э-э... - протянул он обескураженно, и этот звук выдавал столь же живую заинтересованность в Руслане, как атмосфера праздничной ночи в тающей с каждой секундой рассветной дымке. О, эта многозначительность в голосе отца, эта эффектная пауза! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что граф неспроста уцепился за восторженность Герберта, очевидно, связав ее не с утихнувшим балом, а с девушкой... не вызывавшей у виконта ровным счетом никаких романических чувств. Неловко разочаровывать отца сейчас, после сцены, которой он едва не стал свидетелем. Герберт почувствовал, как комок под ложечкой снова скручивает ему внутренности, будто в плотный шарик. Благоразумнее ли будет изобразить воодушевление и, чего уж там, согласиться на то, чтобы Руслана погостила у них еще немного? Мол, смотри, отец, мне и девушка нравится. Что бы ты ни видел, отец, тебе померещилось. Однако на первый взгляд гениальное алиби встало у Герберта поперек горла, как рыбья кость. От одной мысли лицо виконта готово было перекосить гримасой, но он держался. Фу! Танцевать - одно дело, но ведь нужно будет вести беседы, улыбаться, милости разные говорить. Не на эту фальшь он должен тратить свою цветущую юность!.. Шутка, призванная защитить Герберта от необходимости притворяться, слетела с его мило изогнутых губ естественно, словно со следующим выдохом: - Только если будут танцы, papa! Руслана не слишком разговорчива, - сдержанно хихикнул виконт в кончики пальцев, и у него совершенно искренне промелькнула мысль: "Отец, ну разве ты не видишь, что я слишком хорош для нее?" А потом то ли его окончательно заело любопытство, то ли понесло от волнения, но Герберт вполголоса прибавил еще одно условие: - И если ты тоже пригласишь свою новую подругу. Если хочешь.
Что-то подсказывало ему, что это очень маловероятно.

+1

89

С некоторым разочарованием граф осознал, что Герберт не сразу понял, о ком и о чем он ведет речь. А, поняв,  не проявил и десятой доли того интереса, на который рассчитывал его отец. Значит, Руслана ему не по сердцу, не заставляет бежать быстрее кровь по венам? Жаль, жаль, впрочем... сейчас этот вопрос заботил графа скорее по привычке, чем всерьез, вытесненный переживаниями совсем иного рода. Образ Хелен преследовал его зыбкой дымкой, фантомным ощущением в пальцах и на губах, почти выветрившимся запахом яблок и вкусом непозволительной роскоши наслаждаться моментом, не оглядываясь.
Возможно, в другое время он расспросил бы Герберта подробнее, чтобы понять, кто из них ошибся - то ли сын, приняв девичью скромность за излишнюю молчаливость, то ли сам Йохан, не заметивший в Руслане того, о чем говорит молодой виконт. Девушка казалась ему живенькой, прячущей под скромностью юности если не ум, то хотя бы сообразительность, а ладненькая фигурка с манящими изгибами могла бы привлечь Герберта, по крайней мере, физически. Если Руслана молчалива с ним, то это, скорее, указывает на ее смущение и заинтересованность, нежели наоборот. Однако ее чувства заботили графа гораздо меньше, чем чувства сына, а оттого он мысленно вычеркнул Руслану из длинного списка потенциальных виконтесс фон Кролок, хотя бы до той поры, пока Герберт не сумеет переоценить свое к ней отношение.
Он устремил долгий внимательный взгляд на сына, с одной стороны понимая снедавшее его любопытство, а с другой - чувствуя недовольство и нежелание делиться своими планами относительно Хелен... которых, признаться, у него не было. Пригласить ее еще раз? Попытаться повторить волшебство ушедшей ночи? Вздор; граф понимал лучше многих - прелесть таких моментов и событий именно в том, что их невозможно спланировать, подчинить строгому расчету, взнуздать, как скаковую лошадь и заставить плясать под удары хлыста. Потому что, вздумай он всерьез пригласить деревенскую девушку в замок, будь он даже в нее влюблен, его бы не раз и не два остановили доводы трезвого рассудка. Хелен Энгельманн, ее юная прелесть, ее горящие радостью глаза и теплые мягкие губы - все это на один раз, все это в прошлом. И Йохан фон Кролок никогда больше не приведет ее сюда как гостью, дразня любопытство собственного сына.
- Вряд ли это произойдет, - наконец, проговорил он, отсекая возможность пригласить Хелен снова и с некоторым сожалением мысленно выставляя если не точку, то по крайней мере точку с запятой в отношениях Герберта с Русланой. - Но если ты передумаешь, дай мне знать.
Отец девушки наверняка напишет ему в скорости, снова предлагая встретиться, ведь закрытие бала должно что-то означать... Как много нюансов, Боже. Пожалуй, впервые, пусть и запоздало, Йохан подумал о том, сколько всевозможных переговоров вел его отец в свое время, пытаясь заключить союз такого рода, чтобы он оказался полезен и в то же время приятен сыну. Вот об этом ему стоило бы подумать всерьез, а не о...
Йохан машинально потянулся пальцами к шелковой синей ленте, перехватывающей его ладонь, и мягко сжал аккуратный узелок. Прелестная юная дева, завязавшая его, не лишит графа сна и покоя, но память о ней будет время от времени тревожить его разум, занятый совсем другими тревогами и заботами. Реальность его повседневности значительно отличалась от ночи бала, и в ней не было места для Хелен Энгельманн. Разве что только в том качестве, в каком Йохан не желал брать ее, поскольку уничтожил бы нехитрую девичью честь, столь ценную для многих деревенских. У этой девушки впереди вся жизнь, простая и ясная, как поделки ее отца, - муж из обычных людей и дети, и их никто не будет дразнить за опороченную репутацию матери. И, пожалуй, это лучший дар, что граф фон Кролок может сделать Хелен, дочери резчика по дереву, с которой его разделяет пропасть.

+1

90

"Ну что ж так-то?" - сокрушенно подумал Герберт, и его неподдельное сожаление выдали трогательно приподнятые брови и мягкий, почти беззвучный короткий вздох, которому не хватило силы, чтобы прозвучать капризно и разочарованно. Причина его досады была, конечно же, не в том, что отец лишал себя общества дочери ремесленника из деревни, не в ее редкой прелести и даже не в том, что граф ощутимо не желал делиться с сыном подробностями своих ночных похождений. Не простушка вызывала у Герберта любопытство и не таинственный флер, окружающий их с графом танец и все то, что было потом, а скорее сам отец, всегда справедливый, праведный, набожный, блюдущий обряды и честь семьи... и совершивший сегодня этот дерзкий поступок против правил. Изъян? Не более, чем тонкая серебряная нить, теряющаяся в его волосах. Герберт иногда нарочно выуживал ее глазами, потому что эта черта придавала графу особый шарм, который бывает только у зрелого мужчины, еще только занесшего ногу над старостью, но хранившего за этой маленькой деталью характер и борьбу, невзгоды и боль, опыт и мудрость... Что стояло за сегодняшней выходкой? Герберт мог лишь гадать, однако чувствовал, что это что-то возбуждающее, нескучное, способное освежить образ его богопослушного отца. Под его испытующим юношеским взглядом эта короткая история словно скидывала с графа несколько лет, придавая его лицу скульптурную отточенность, небрежную легкость - его стати, игривость - движениям, бросая тени вдоль скул и зажигая загадочным огнем его глаза. Герберту отрадно было видеть графа нарушающим общепринятый порядок по своей прихоти, как будто тогда и он сам, со своими тайными отступлениями от правил, оказывался недалеко упавшим от яблони. Легкая улыбка от ощущения этой общности и одновременно разности спряталась в уголке его губ. Интересно, какую такую изюминку придавали виконту фон Кролоку его собственные изъяны?..
Вряд ли даже столь любящий отец посчитал бы их такими же волнующе оригинальными, как считал Герберт каждый раз, глядя на очередное красивое мальчишечье лицо. Эта мысль, не выходившая у него из головы с момента, когда за очередным таким лицом закрылась дверь, не дала виконту подтрунивать над отцом дальше: "Ну что сразу вряд ли?! Она симпатичная, нравится тебе, я с ней танцевал и почти привык..."
- Хорошо, отец, - ответил он вместо этого и легкомысленно пожал плечами, мол, может, передумаю, может, нет, кто меня знает.
"Он хочет, чтоб я передумал", - казалось Герберту. Они только что посвятили Руслане гораздо больше времени и слов, чем он планировал в эту волшебную ночь, и оттого создавалось впечатление, будто граф придавал слишком большую важность последнему танцу с ней. Мало ли с кем Герберт там танцевал! Это просто танец, просто искусство, для которого на приличных балах нужны двое, так уж вышло! Будь в мире другие порядки, Герберт выбрал бы на этом балу вовсе не Руслану и сегодня, забравшись под одеяло и закрыв глаза, будет воображать себе и мысленно раздевать вовсе не ее - у человека, который войдет в покои виконта в его фантазиях, не будет ни ее миловидного округленного личика, ни ее плотно утянутых в бальное платье форм. О, если бы отец, безусловно, заботящийся о его чувствах, только знал, как мало значения имеет выбор партнерши для танцев и какая это чушь, и прекратил бы сейчас ставить Герберта перед неудобным выбором!.. От этой неосторожной мысли виконт почувствовал, как ему снова перехватывает дух. Случись так, выбор бы встал перед ним еще более жесткий. Да и в реальности - хочет ли граф сейчас, чтобы сын пересмотрел свой отказ общаться с Русланой или целиком свои пристрастия и склонности, демонстрации которых он стал невольным свидетелем? Отец ведь иногда бывает так ужасающе деликатен. Жажда Герберта сменить тему сию минуту и не показать своего внутреннего нетерпения была сродни желанию глотнуть свежего воздуха, и он ухватился за первое, на что упал его взор.
- А что это у тебя? - Синий шелк на тыльной стороне ладони отца напоминал синеву его глаз в те минуты, когда тот бывал печален, устал или задумчив. В первый миг Герберту даже показалось, что это какая-то новая мода, но потом почти сразу ему на память пришли и синее платье, и бабушкин кулон в тон, и его губы тронула многозначительная лукавая улыбка. - Поранился?

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Tanz der Vampire: репетиции » Wenn ich tanzen will