Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Vergissmeinnicht


Vergissmeinnicht

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

● Название эпизода: Vergissmeinnicht | Незабудка
● Место и время действия: Вена, особняк Фриды фон Хаммерсмарк, 7 сентября 1781 года, середина дня.
● Участники: Frida von Hammersmark, Franz Rosenberg.
● Синопсис: Первые погожие осенние дни директор придворного театра Розенберг проводит, позируя графине фон Хаммерсмарк для своего портрета. Малая часть работы уже сделана, и кажется, что граф выходит на холсте даже стройнее и краше, чем есть на самом деле, сияя как медный таз то ли от гордости, то ли радости столько времени находиться в компании большой любви своей юности. Но сможет ли Фрида внимательным взглядом художника разглядеть в своем знатном и влиятельном натурщике того молодого человека, который когда-то был в нее влюблен?

0

2

Позирование для портрета перед интересной дамой – это ли не идеальный повод выглядеть как король и надеть свой лучший костюм? Цвета сочной зрелой вишни, лоснящейся своим насыщенным, вкусным оттенком, и в то же время бархатный, как бока сладкой малины. Любой художник, вне всяких сомнений, оценил бы и изысканную палитру, и безупречную строчку, и золотистую отделку тонким мелким кружевом. Смогут ли рука мастера и кисти передать всю утонченность и непревзойденное качество дворянского платья, безукоризненность пальцев, поглаживающих сияющий набалдашник трости, и белоснежность пудры на лице графа и чулок на его ногах? Бесспорно! Жаль, что на холсте не запечатлеть дорогой аромат, которым надушены волосы и жабо Розенберга, а можно лишь постараться отразить ауру знатного, достопочтенного дворянина, безупречного от кончиков бакенбард до носков дорогих туфель. Портрет, разумеется, обречен на то, чтобы поразить своих будущих зрителей, а вот директор Бургтеатра мечтает не просто хорошо выглядеть в рамке с завитушками в стиле барокко, но и произвести впечатление на графиню фон Хаммерсмарк, чьи внимательные глаза ежеминутно изучают его из-за края мольберта.
Ах, если бы Розенберг мог наблюдать за ее руками! Что она там старательно вырисовывает, когда не поднимает на графа взора? Что заставляет непоседу Фриду фон Хаммерсмарк застывать, почти не двигаясь, так, что Розенберг невольно вертит шеей, стараясь отыскать ее взгляд поверх мольберта, за которым он может мысленно дорисовать каждый локон, спадающий из прекрасно небрежной прически графини? Что она там себе думает, обрисовывая глазами каждую черту его напудренного лица, которое Розенберг сегодня рисовал с особой скрупулезностью, чтобы она смотрела и восхищалась великолепием линий?
На месте графини фон Хаммерсмарк любой художник, наверное, думал бы, что у него немного мельтешит в глазах, потому что натуру беспокойнее директора театра Розенберга нужно было еще поискать. В отсутствие артистов он бы сам сошел за целый театр, с жестами, пафосной игрой, декламацией и… хорошо, что не танцами. Величественная посадка, которую граф не без самодовольства держал секунд по десять подряд, то и дело нарушалась эмоциональными взмахами руками, грациозным переставлением ног и возгласами. Его подвижное лицо менялось, в глазах вспыхивали искры, и какое из ярчайших проявлений мимики Розенберга в итоге окажется на готовой картине, сказать было затруднительно. Но там определенно должна была остаться та живая увлеченность, с которой граф в лицах повествовал о делах Бургтеатра и смотрел на Фриду за работой.
- …И фройляйн Кавальери, значит, изволит у меня требовать: «Дирижировать должен Антонио Сальери. Хор должен быть итальянским, как и музыка-а-а-анты»! – Розенберг комично запрокинул голову, почти оперно растянув голосом каприз Катарины. Однако через мгновенье граф снова терпеливо выпрямился и резко оглянулся на Фриду, как будто за пару секунд та успела бы сделать набросок той смешной гримасы, которой он изобразил строптивую примадонну, и директор Бургтеатра так бы и остался в десятилетиях с уморительно перекошенной физиономией. Даже и не знаешь, что смешнее – прятать такой портрет-шарж от высшего общества, на каждом приеме лицезреющего всю гамму чувств на лице Розенберга и неспособного оценить обезьянство на добротном полотне, или сейчас беззастенчиво вываливать перед Фридой закулисье своей работы. Однако по какой-то непостижимой причине директор театра чувствовал себя вольным болтать в свое удовольствие без страха, что графиня станет сплетничать об этом в свете. К тому же, если Розенберг правильно помнил, Фрида никогда не была против приватно обсудить чьи-нибудь недостатки, ведь это никоим образом их не усугубит, верно? Повесть о глупости и взбалмошности первого в Вене сопрано должна была позабавить ее, а доверие – вызвать желание отплатить благородным молчанием. В общем, Розенберг истерически-доверительным тоном продолжал: - И она отказывается, представляете? Отказывается из-за этого выступать перед Его Величеством, перед Его Величеством! Какая наглость!

+1

3

Рисовать природу гораздо проще. Она не столь переменчива, она будто специально для тебя застывает на какое-то время, лукаво обещая, будто даст возможность запечатлеть себя именно в это долгое мгновение, когда солнце почти не движется в небе, когда воздух прозрачен и свеж... Нужно лишь успеть, успеть за несколько часов увидеть, прочувствовать, наложить крупные мазки и более мелкие, набросать детали, запомнить ощущение, чтобы потом, когда слои краски будут медленно засыхать, когда неумолимое течение времени отбросит в прошлое этот единственный момент, вновь и вновь обращаться к оставшейся в голове картине и восстанавливать ее на холсте. С людьми это работает не так.
Изменчивый, живой, способный одним только выражением глаз, складкой у губ, дрогнувшей бровью поменять то впечатление, что производит на других, человек - истинное наслаждение и истинная пытка для художника. Особенно - такой человек, как граф Розенберг. Интересно, понимал ли он, стараясь позой и выражением лица передать всю свою вальяжность, все свое величие, что его движения, его мимика, его поигрывание тростью говорят Фриде больше, чем демонстративная статичность? О, граф, как перенести на холст яростное возмущение в ваших глазах, живой и очень шустрый взгляд, экспрессивные взмахи рук и то, как двигаются ваши губы, в итоге укладываясь в давно отрепетированный аккуратный бутончик, щедро украшенный яркой помадой? Как сделать так, чтобы ваш портрет отражал больше, чем просто аристократа на высокой должности, модника и балагура, как запечатлеть все, что отвлекает Фриду от работы, но способствует ей же, потому что вы невозможны, и особенно невозможны - без этих ваших бесконечных движений и слов?
- Разбаловали вы вашу примадонну, граф, - вдова пытается в нескольких штрихах портрета набросать готовность к только что продемонстрированному ей жесту, затем хмурится, отступает на шаг, делает еще несколько штрихов, хмурится и снова улыбается, не вполне удовлетворенная результатом. - Да замените вы ее уже на какую-нибудь более сговорчивую и более хорошенькую хористку, - Фрида покусывает кончик кисти, сосредоточенно вглядываясь в портрет.
Образ уже готов, но детали... Детали еще прорисовывать и прорисовывать, шаг за шагом, мелочь за мелочью, чтобы никто, никто и никогда не осмелился сказать, что портрет вышел неудачным, что директор Бургтеатра сэкономил на своем воплощении на холсте, а художник отделался от аристократа бездарными мазками.
- А что сам Сальери думает о требованиях его протеже? - Фриде хотелось расхохотаться над ужимками Розенберга, посочувствовать ему и отпустить несколько едких комментариев в адрес Придворного композитора, взбалмошной дивы и, быть может, самого императора, но это отвлекло бы ее, развеяло бы сосредоточенность, вымело бы из головы те нюансы, что она еще пыталась удержать, делая образ графа из плоского наброска - объемной композицией, которую и следовало воплотить на холсте.
Потянувшись, вдова отложила кисть и сделала несколько шагов назад, разминая пальцы и критически глядя на то, что получалось.

+1

4

Действительно, почему бы не уволить Катарину и не спасти от мигрени несколько голов сразу? Директор театра нашел бы общий язык с примой посговорчивее, а может быть, и обрел бы протеже, как Сальери - чем граф хуже? Или Алоизия Ланге наконец-то получила бы шанс блистать на первых ролях, стоило левой пятке Розенберга этого захотеть. Зюсмайер, глядишь, стал бы больше заниматься совершенствованием своей техники дирижирования, а не отвлекался бы на ссоры с примадонной. А уж какое благотворное влияние исчезновение примы оказало бы на здоровье простых хористок, певиц и музыкантов, и говорить нечего! А вот здоровье Розенберга, вопреки ожиданию, пострадало бы от недовольства Антонио Сальери и императора, которым не хотелось бы терять свою любимицу и ее внушительный резонатор. Кто знает, возможно, при этом графу бы даже понадобился лечебный отдых на водах!
- Ах, Сальери… такой идиот, с позволения сказать, такой идиот! Хранит гранитное спокойствие и говорит мне: «Ну что поделать, Розенбэ-э-э-э-эрг? Вы же знаете, как фройляйн Кавальери по душе Его Величеству, и даже если вы уволите ее, он не оцэ-э-энит», - графу удалось скопировать и нудно-спокойный тон, с которым придворный композитор всегда говорил, навязывая ему свою точку зрения, и такую же скучную и сдержанную позу, выпрямив спину, скрестив руки на груди и убрав на мгновение трость под мышку, и даже мягкий итальянский выговор, который, признаться, был премного симпатичен Розенбергу, чье ухо привыкло к итальянской опере.
Нет, конечно, он не протеста Сальери боялся! Графиня фон Хаммерсмарк едва ли могла так рассудить по его непринужденно-насмешливому тону, который директор театра, по всей видимости, мог себе позволить в адрес своего итальянского приятеля. А вот к возражениям императора даже самым влиятельным лицам стоило бы отнестись серьезно, несмотря на то, что, дойди до него известие о полноценной замене первого сопрано, Его Величество повел бы себя скорее как дитя, у которого отобрали любимую игрушку, чем как просвещенный в культурном смысле монарх. Дитя, к слову, чрезвычайно капризное и готовое казнить, хоть и в переносном смысле этого слова. И именно на эту восторженную и погруженную в искусство личность Сальери имел то влияние, что приводило Розенберга в страх и оторопь. Без сомнения, у композитора получилось бы отменить решение графа об увольнении Кавальери, но это полбеды – у Сальери получалось многое, что могло бы навсегда отучить Розенберга от посягательств на карьеру его учеников. А особой протекцией наверняка пользовалась ученица, с которой итальянец коротал не только уроки пения.
«Любопытно, а она в курсе последних пересудов на этот счет?» - постукивая пальцами по набалдашнику трости, подумал граф и смерил фрау фон Хаммерсмарк вопросительным взглядом. Нельзя было не подозревать, что зерна сплетен, посеянные Алоизией Ланге в высшем обществе, могли кое-где и прорасти, а затем постепенно дойти и до Фриды.
Стараясь встретиться с ней взглядом, Розенберг чуть наклонился вперед, опираясь на трость, и теперь со стороны художницы, вероятно, выглядел так, будто высунулся по пояс из-за собственного портрета под углом, противоречащим всем законам физики и человеческого тела. На его переносице, словно по мановению волшебной палочки, появилось пенсне, и сквозь него граф старался увидеть в карих глазах Фриды отражение тех набросков и контуров, что она уже успела нанести на холст. Казалось, что там отсвечивало даже золото на его камзоле, и Розенберг на миг засмотрелся и залюбовался их глубиной.
Но он жаждал увидеть портрет! Что же там успели запечатлеть эти маленькие, чуть запятнанные краской руки, завораживающие его каждым движением? Почему Фрида так критически и строго рассматривает часть работы? Неужели в ее замысле что-то пошло не так? Неужели это Розенберг оказался недостаточно живописен или просто принял позу, неполностью раскрывающую его авторитет и достоинство? Его так и подмывало спросить об этом, а не сплетничать об адюльтере своего итальянского друга, однако стоило уважать желание графини не показывать ему незавершенный шедевр.
Однако распространяться о любовных похождениях Сальери было слишком даже для Розенберга, которому, казалось, дай только подходящее окружение, и он будет иронизировать в адрес самого Господа. И хотя та Фрида фон Хаммерсмарк, которую директор театра знал, умела хранить секреты и не считала зазорным тонко и деликатно обсудить чьи-нибудь грехи, он воздержался от шокирующих подробностей и вспомнил, что может рассказать о своей гениальной идее поставить Катарину на место, коль уж ему вспомнилась певица Ланге. Вдруг его история так воодушевит художницу, что на портрете, а значит, и в ее воображении, Розенберг будет смотреться еще краше?
- И вот что я придумал, моя дорогая, - он сделал выразительный жест рукой, привлекая внимание собеседницы. – Мы берем Алоизию Ланге, из Мангейма, - граф снисходительно повел бровью, мол, да, из провинции, но для задуманной интриги сойдет, - на место дублерши нашей дражайшей примы. Если госпожа Кавальери воспримет этот шаг как надо, то фрау Ланге и петь не придется, - директор театра саркастически рассмеялся при мысли, что Катарина грудью ляжет на сцену, но сопернице славу не отдаст. Общество Фриды располагало его к сладким думам о победе.

+1

5

Внимательно всматриваясь в черты модно разукрашенного лица, в начавшие обретать объем складки камзола и кружев, в горделивость позы изображенного на портрете графа Розенберга, Фрида в пол-уха слушала его иронические подтрунивания над Придворным композитором и мысленно дорисовала на холсте высокую малоподвижную и невозмутимую фигуру с жесткой линией недовольно поджатых губ, аккуратно зачесанными волосами и толикой презрительности в темных итальянских глазах. Пожалуй, писать его с натуры было бы куда проще, чем Розенберга — с одной стороны. С другой — выразить в позе и безэмоциональном лице ту индивидуальность, которой, безусловно, обладает венский Цербер, столь скудными средствами смог бы лишь великолепный мастер, остальные лишь запечатлели бы внешнюю роскошь и лоск, посчитав, что и этого будет довольно. Интересно, получилось бы это у Фриды?..
Впрочем, нет, черную краску наверняка пришлось бы покупать, чтобы передать все оттенки черного, и у вдовы без сомнений изрядно болела бы голова от унылого единообразия уже к середине работы. Куда интереснее выписывать золотые и вишневые тона, пытаясь в неподвижности образа на холсте передать движение.
— Вот и правильно, граф, — одобрила она Розенберга, слегка встряхиваясь после пристального изучения наполовину готового портрета и прогоняя с него гранитно-тоскливый образ Антонио Сальери. — Прищемить хвост красивой, талантливой и самоуверенной женщине может лишь другая такая же женщина... особенно если она еще и моложе.
Фрида приподняла бровь, переведя многозначительный взгляд с портрета на оригинал и обратно, а затем вздохнула и принялась развязывать фартук, призванный защитить пусть и не слишком роскошное, но вполне симпатичное и достойное платье от пятен краски.
— На сегодня все, граф, пусть новый слой просохнет, тогда примемся за следующий, — она небрежным движением бросила фартук на пол возле мольберта; горничная уберет и приведет его в порядок к тому времени, как он художнице снова понадобится. — И нет, уймите ваше любопытство, я вам снова ничего не покажу, — Фрида лукаво погрозила старому другу пальцем. — Разумеется, если бы я была исключительно художницей по найму, мне пришлось бы выполнять ваши распоряжения и капризы, но, поскольку мы знакомы столько лет, сколько и называть-то неприлично даме в хорошем обществе, то буду безнаказанно пользоваться своим положением.
Она подкрепила слова доброй улыбкой, еще раз потянулась, поведя затекшими плечами, а потом, совершенно беззастенчиво отдавая себе отчет в том, что отпускать гостя и клиента пока не хочет, предложила:
— Дорогой мой Франц, вы ведь не откажетесь от хорошего вина в хорошей компании?
Было бы излишним добавлять, что компания подразумевалась исключительно в лице эксцентричной художницы.
Фрида не слишком задумывалась о том, почему общество Розенберга ей приятно и почему она хочет провести с ним еще час-другой — вполне достаточно было того фундамента, что связывал их много лет назад. На нем без труда выстраивалась простая человеческая симпатия, подкрепленная его эмоциональными рассказами с неизменной иронией, так удачно переплетавшаяся с ее готовностью подтрунивать над всем и вся. А все остальное... имеет ли смысл, если двое взрослых состоявшихся людей, которых не слишком заботит собственная репутация (по крайней мере, Фриду она не заботила точно), хотят пообщаться несколько часов сверх положенных приличиями?

+1

6

Если бы Фрида была художницей по найму, возможно, ее бы уже в прошлый визит Розенберга постигла участь, которую ворчливый и бескомпромиссный нрав графа готовил цирюльникам, портным и прочим ремесленникам, отвечающим за тот безукоризненно богатый и выхолощенный внешний вид, что фон Хаммерсмарк сейчас старалась запечатлеть на холсте. Каждая черточка, каждое пятно краски было бы подвергнуто куда более пристальному и откровенно-вызывающему изучению, чем отдельные локоны Фриды, игриво выбивающиеся из затейливой, но так очаровательно небрежной прически, и явно не с таким затаенным любованием. Кто знает, не будь между ними добрых приятельских отношений, вероятно, графиня фон Хаммерсмарк уже переделывала бы портрет заново, потому что самодур-клиент решил, что часть работы, которую он, конечно же, успел оценить всезнающим взором, абсолютно никуда не годится. Но только ли то, что Розенберг пока не видит портрет, уберегло художницу от безудержной критики и капризов? Так ли уж графа волновали изъяны, когда он сделал несколько крадущихся шагов к мольберту и Фриде, а затем, встретив ее взгляд, комично замер, как будто та строго его осадила? Запрет, который Розенберг, надо сказать, уважал, расстраивал его отчасти, однако не в большей степени, чем подогревал внутри какой-то жизнерадостный, почти юношеский азарт. И если еще несколько дней назад графа кололи опасения, что ему придется воскликнуть «халтура!», едва он увидит шедевр, чем огорчать ее сиятельство Розенбергу совсем не хотелось, то теперь его обуревало любопытство - а как, как она его там видит, каким? Художнице по найму он бы никогда не задал этого вопроса, даже вот так, мысленно, лишь смешным жестом и блеском в глазах показывая, что ему страсть как хочется узнать. Ах, если бы она видела перед собой и рисовала того прежнего огонь-мужчину, сравнительно молодого и красивого, а не его теперешнее амплуа – только красивого и импозантного! Ах, если бы он казался ей хоть немножечко лучше, чем на самом деле есть! Если бы только портрет отразил какие-либо еще ее чувства, кроме простой симпатии к старым добрым временам!
Может быть, озвучить количество лет, которые они с графиней были знакомы, и было неприлично, а вот приглашение скоротать пару часиков за бутылкой вина Розенберг не посчитал нарушением нравственных норм. Разве, когда Фрида была молоденькой девочкой, им выпадала такая шикарная возможность побыть наедине? Да молодому Францу такого и не снилось! Боже, да этот портрет просто чудо! И портрет, и вино, и кончина графа фон Хаммерсмарка, сделавшая Фриду вдовой, весьма кстати, прости Господи.
- О, благодарю вас, моя дорогая! -воскликнул граф, сильно не потрудившись скрыть свою радость. -Вы же знаете, как никто другой, что я и приятная компания - это практически как пчелы и мед! - с этими словами Розенберг согнулся в эмоциональном поклоне, подхватил ручку художницы и запечатлел на тыльной стороне ее ладони легкий поцелуй, который вполне укладывался в рамки приличий, но на мед, тем не менее, тоже намекал, как и на то, какое эта пчелиная сладость приносит удовольствие.
"А вдруг правда в свете про нее будут ходить толки? - подумал граф запоздало, от ладошки Фриды украдкой зыркнув глазами на холст. Увы, угол обзора оказался самую малость не тот, чтобы что-то увидеть. -Будут завидовать, завидовать, зубоскалить! И есть чему! Она невероятно хороша, я чудо как шикарен, да другие дамы будут просто локти от злости кусать!" Эта мысль взвеселила Розенберга еще больше, и его раж могло омрачать лишь то, что репутация графини в таком случае попадет под угрозу. Однако, разве директор Бургтеатра, приближенный Его Величества, аристократ и просто красавец граф Розенберг - не честный человек? Да он просто женится на этой женщине, стоит только венским пустоболам заикнуться о ее порочности! Ха-ха-ха-ха-ха, вот это будет фокус, которого точно никто не ожидает!

+1

7

Фрида даже не сомневалась, что он согласится - чтобы граф, да по собственной воле, лишил себя возможности пообщаться и позубоскалить? Наверняка он поведал ей еще не все тайны Бургтеатра, а она, занятая больше работой, нежели болтовней, не вполне успела отдать должное его красноречию и тому доверию, что ей было оказано. Пора отдохнуть, пора дать себе волю, пора, наконец, насладиться и сплетнями, и неизменной яркой эмоциональностью, с которой Розенберг даже самое незначительное происшествие может мастерски представить интереснейшей историей.
Когда-то давно, в прошлой жизни, он тоже это умел, и она хохотала над его колкими, нередко даже ядовитыми шутками - больше таким красноречием не обладал никто из их друзей. Впрочем, едва ли со стороны было что-то заметно. Смеялась Фрида много как в то время, будучи совсем юной девочкой, а затем расцветшей девушкой, так и сейчас, ничуть не изменяя себе.
- Вот и славно. Пойдемте в другую комнату, Франц. Пойдемте-пойдемте, - приняв поцелуй как должное, она тут же перехватила его руку и с настойчивостью, которой трудно было бы сопротивляться, повела его прочь.
Графиня не видела его взгляд в сторону незаконченного портрета, но было очевидно, что, оставшись здесь, Розенберг станет ждать удобный случай, лишь бы взглянуть на полотно. Не для того она предлагала ему вина и свою компанию, чтобы он отвлекался от них на самого себя, пусть и запечатленного в красках. Нечего, Франц, потом, все потом увидите! А пока воспринимайте это как повод чаще вспоминать о вдове фон Хаммерсмарк и захаживать к ней, чтобы развлекать ее рассказами из жизни Бургтеатра.

Фрида привела его в небольшую светлую залу, опустилась на мягкий диван возле маленького столика, предлагая жестом и Розенбергу располагаться с удобством здесь же, и коротко звякнула колокольчиком - в помещении тут же возникла молоденькая служанка.
- Принеси нам вина и фруктов, милая, - распорядилась графиня. - Да возьми те бокалы, что я привезла из Голландии - они роскошны.
Девушка бесшумно исчезла, а Фрида, почти не прерывая речь, обратилась уже к Розенбергу.
- Такая дурочка, просто прелесть. Никак не запомню, как ее зовут... Новенькая, всего несколько дней работает, а уже умудрилась испортить мне платье. Смотрю, в Вене совсем разучились обучать слуг. Надеюсь, с музыкантами и танцорами дела обстоят лучше?.. - она лукаво улыбнулась, склонив голову.
Ну давайте, граф, расскажите, какие все вокруг вас идиоты. С вокалистами все понятно - первенство по скандальным ситуациям у Кавальери, и едва ли какая-нибудь сопранистка или баритон сумеют потеснить приму с пьедестала. А остальные?.. Театр, к тому же оперный, - это целый мир, который вовсе не заключается в одной-единственной певичке, как бы роскошно она ни пела, и со сколькими композиторами ни делила бы постель. Но вместо того, чтобы дождаться ответа, графиня неожиданно продолжила прежнюю тему:
- Лишь бы только эта Ланге тоже не начала задирать нос. Отчего-то такое не редкость с певицами, исполняющими главные роли... Вы что-то подсыпаете им в пудру для париков? - Фрида улыбнулась, смягчая шутку.

Через недолгое время в зале появилась девушка-служанка с подносом, на котором стояла ваза с фруктами и два бокала, наполненных вином. Взяв один из них и предложив другой Розенбергу, графиня приподняла руку.
- За нас, Франц. Пусть наша жизнь всегда будет столь же полной, как этот бокал, - и, пригубив вино, добавила, - и приносит столько же радости.

+1

8

«Я все равно на него посмотрю, я найду момент, найду, увижу, и победа будет моя», - думал Розенберг, выходя из комнаты и в последний раз бросая взгляд на портрет, обращенный к нему не лучшей стороной. Игривые отказы Фриды продемонстрировать незаконченную картину только подогревали в нем любопытство. Кто знает, возможно, на это художница и рассчитывала, видя его азарт и нарочно разжигая ажиотаж вокруг своей работы? Нарочно или нет, но ей это превосходно удавалось, а граф и не был против побарахтаться в этих сладких сетях, куда его манил запретный плод, который он обязательно попробует, стоит лишь улучить минутку. Найти бы таких пять, когда Фрида оставить его одного, незаметно пошмыгнуть в мастерскую и заглянуть за край холста… Любопытство мучило Розенберга так сильно, что эта дерзость не выходила у него из головы, как и смутное опасение, что обычно благосклонная и готовая душевно поддержать его самодурство графиня фон Хаммерсмарк обидится на такую выходку. Хотя можно было не сомневаться, что у Розенберга как всегда найдется на этот счет шутка или отговорка, оправдывающая его шалость. Только бы придумать предлог зайти в мастерскую, который хозяйке дома не покажется из рук вон бесцеремонным… В общем, граф был мысленно поглощен не только легким и непринужденно изысканным образом своей собеседницы, но и обдумыванием коварного плана, забыть о котором его не заставило бы ни вино, ни разговоры о нерасторопной прислуге.
Розенберг с довольной улыбкой отметил, что у них с графиней фон Хаммерсмарк по-прежнему можно  найти что-то общее – у него тоже было не все ладно с запоминанием имен черни на первых порах. Зато стоило кому-то из слуг напортачить, как имя, вертевшееся у графа на языке, тотчас же вспоминалось, и его обладатель уже не был этому рад, потому что звучало оно как подлинное ругательство. А Фрида не могла выучить имя девочки даже после того, как та испортила ей платье! Святая доброта!
- Ай-ай-ай-ай, сочувствую вашей потере, - покачал головой граф, даже с каким-то уважением к покладистому нраву и выдержке хозяйки. – Быть может, стоит подыскать более расторопную служанку? Я мог бы воспользоваться своими связями и, знаете... – начал он вполне серьезным тоном. Розенберг правда был готов помочь давней подруге, столько лет не навещавшей Вену, подобрать лучшую прислугу в городе. Но шутка была не об этом. С каждым словом речь графа приобретала все больше иронии, - пригнать вам кого-нибудь из нашего театра, кто разучился танцевать, играть, петь, кто больше ни для оркестра, ни для труппы не годится или просто не хочет больше связывать свою жизнь с искусством. Уверяю вас, у нас есть люди, у которых заниматься платьями получится гораздо, гораздо лучше, моя дорогая!
Он хохотнул. Розенберг бы сейчас с удовольствием на словах сосватал Фриде в горничные саму Кавальери, будь она неладна (впрочем, здесь была только доля шутки – спуститься на землю с Олимпа примадонне пошло бы на пользу), но служанка уже принесла вино и фрукты, а графиня фон Хаммерсмарк произнесла тост, от которого у Розенберга слегка ёкнуло сердце за миг до того, как он понял, что это совсем невинное «за нас».
- Полностью вас поддерживаю! – звякнув о бокал Фриды своим, проговорил граф одобрительно. – Но позвольте, почему же «столько же»? Разве мы не достойны, не достойны большего? – Он со вкусом отхлебнул вина нарисованным в центре губ лепестком помады и пытливо прищурился. – Или вы нашли в нашей скучной Вене свой рецепт счастья? – Уж очень Розенбергу хотелось, чтобы графиня ответила, что ей здесь нравится, да так, что она готова остаться в городе своей юности навсегда.

+1

9

Представив, как прима Бургтеатра чистит ее наряды, Фрида буквально покатилась со смеху, едва не расплескав при этом вино. Оно, впрочем, тоже делало свой немалый вклад в хорошее настроение и веселье графини, но предложение Розенберга было поистине великолепным. А как бы, как бы роскошно графиня фон Хаммерсмарк смотрелась в окружении всех этих трепетных людей искусства! Они прислуживали бы на ее приемах, а после, подав закуски и вино, хватали бы свои инструменты и играли, играли до упада, а затем убирали бы со столов... Великолепно. Граф всегда умел ее рассмешить, но эта идея стала поистине бриллиантом в ее личной коллекции его острот.
- Фрааанц... - она со стоном сунула ему бокал, чтобы ненароком не пролить вино, которое ему теперь, как истинному джентльмену и галантному кавалеру, следовало удержать, пока его дама смеется. - Прошу, как только вы уволите Кавальери, отправьте ее ко мне прислугой. Я же стану самой популярной персоной в Вене, подумать только - в услужении сама примадонна! Пусть даже она испортит мне еще пару платьев, я готова пойти на это. Будет она у меня краски разводить и кисти мыть, уж я на ней отыграюсь за все ее капризы.
Выдохнув, Фрида откинулась на спинку дивана, обмахивая себя ладонью и невольно раскрасневшись от вина и смеха - сквозь пудру и краску проступил ее естественный румянец, вмиг сделав вдову моложе и очаровательнее лет на пять, а то и на все десять.
- Интересно только, что скажет ваш занудный друг Сальери, когда его протеже вдруг окажется в роли прислуги, - Фрида забрала у графа свой бокал и сделала еще пару глотков.

Вино освежило ее, и только после этого вдова, наконец, сумела ответить на тост Розенберга, в котором он так мастерски завуалировал вопрос о ее планах в Вене, о которых, впрочем, она пока не могла сказать ничего определенного, а потому ответ получился столь же завуалированным, как и вопрос.
- Ах, это счастье... - Фрида трепетно взмахнула рукой, отчасти рисуясь, отчасти шутя, но сохраняя небольшую долю серьезности, запрятанной где-то между строк. - У меня миллион рецептов для него, и ни одного такого, что позволил бы получить счастье в полном объеме. Это, знаете, как искать философский камень. Множество формул, да на поверку выходят не те, и каждый алхимик обретает в поисках свою истину, которая может быть и не камнем вовсе, а чем-то совсем иным. Впрочем... - она сделала еще глоток, потом внимательно уставилась в бокал, втянула носом букет запахов, что раскрывался над бокалом, затем пристально глянула сквозь вино на свет и нахмурилась, - ...мы определенно, определенно достойны большего, мон ами.
Звон колокольчика призвал в залу девушку, что трусливо съежилась, едва подняв взгляд на графиню, которая попросила, нет, буквально потребовала принести другую бутылку вполне определенной марки и определенного года розлива.
- В-ваша светлость, Петер ушел по вашему приказу за рамами для картин, а я... я боюсь идти в подвал. Там темно и... - она молитвенно сложила руки и закончила совсем тихо и стыдливо, но с такой мольбой в голосе, которая должна была бы тронуть самое черствое сердце. Наверное. - И там в... водятся п-привидения...

Фрида закатила глаза, саркастически глянула на графа, но настаивать не стала.
- Прочь поди. Дура, - последнее было сказано, когда дверь за девушкой, молниеносно последовавшей приказу, затворилась. - Ну не дура ли? Привидения там водятся. Если уж там кто и есть, так только дух Вильгельма, стенающий, что не может выпить своего любимого вина, - она покусала нижнюю губу, раздумывая, а потом внезапно развернулась к Розенбергу, и в глазах у нее зажегся тот самый огонек, который много лет назад толкал всю компанию друзей на безумства, подзуживал и звал за собой. - Если бутылка не идет к нам, то, может, мы пойдем к бутылке? Франц, давайте спустимся в подвал и сами возьмем то, чего мы достойны по праву. Вы же... вы еще не растеряли дух приключений, правда?
Вот и попробуйте тут отказаться, граф.

+1

10

За свою продолжительную карьеру в роли директора первой сцены империи Розенберг переслушал множество грандиозных опер, утонченных арий, превосходных исполнений оркестра, которые под чутким руководством директора и дирижера доводились до совершенства, тысячи сладких сопрано, звучащих так, что, казалось, ангелы радовались на небесах, однако ничто из этого не услаждало его слух так, как смех этой девушки. Неважно, сколько теперь этой девушке лет – ее смех так же молод и прекрасен и - как и раньше - заставляет уже пожилого графа чувствовать себя, как будто ему двадцать лет, хотя он никогда не был так молод даже в самом начале их знакомства, когда он был подвижным тридцатилетним весельчаком, а Фрида – хохочущей юной девочкой. Слыша этот смех теперь, Розенберг невольно сомневался, а так ли искренни придворные дамы, хихикающие на приемах над его шутками, потому что их манерный гогот казался каким-то вынужденным и нарочитым, и в нем не читалось ни тени того удовольствия, которое переливалось всеми красками в смехе графини фон Хаммерсмарк. И только услышав ее реакцию, Розенберг мог с полной уверенностью сказать, что его чувство юмора еще чего-то стоит, даже спустя столько лет.
Пообещав себе мысленно поднять тост за прелестную улыбку своей собеседницы и надеясь, что она продолжит тешить его самолюбие, граф, чуть отставив бокал Фриды в своей правой руке, чтобы не перепутать, глотнул из своего и сделал вид, что именно это вынудило его оставить без комментария брошенную Фридой остроту в адрес придворного композитора. Их с графиней общение в этот день складывалось слишком хорошо, чтобы омрачаться мыслями о том, что Сальери сделает, осмелься кто-нибудь обидеть его музу. Помнится, как-то раз Розенберг взял ее в труппу Бургтеатра лишь со второго прослушивания… Ну да полно об этом! В свете есть другие поводы посмеяться, кроме Сальери, который явно не понял бы юмора в разговорах о том, что Кавальери годится в прислуги со своим надменным характером. Розенберг как раз искал такой повод, когда вдруг едва не подпрыгнул на месте от нелицеприятного комментария графини в адрес своего вина.
- Ну что вы, дражайшая? По-моему, отменное вино! А какой букет, какое послевкусие! – нашелся он, причмокнул губами и поболтал напитком в бокале, с видом эстета подняв его на свет. «Вот я болван! Надо было похвалить вино с самого начала!» Очевидно, именно этого графиня и ждала сейчас – Розенберг сам частенько преуменьшал достоинства своих угощений, если гости недостаточно активно их нахваливали. – Напиток выше, выше всяких похвал!
Но колокольчик прозвенел, и его оду перебило появление служанки, которая, оказывается, не только платья портила, но и была слишком пугливой, чтоб вообще выполнять свои обязанности. Розенберг молча прикрыл ладонью лицо, демонстрируя свое осуждение. Стыдоба какая! Какие привидения? Какие привидения, когда твоя остроумная и эффектная госпожа приказывает принести и подать? Быть может, это и есть тот самый заветный рецепт счастья, который позволит графине ощутить его в полной мере? А эта идиотка призраков боится, какая чушь!
Впрочем, очень скоро Розенберг обнаружил, что побаивается сам, только вовсе не привидений, а вещей более материальных и неприятных. Идти в подвал? Самому? При полном параде?! Не иначе как там грязно, как в любом, даже самом приличном доме. Граф бросил короткий взгляд на свои белые чулки, из лучшего материала, которые он надел специально, чтобы позировать для портрета. Н-да, его планы сегодня явно не включали хождения по пыльным подвалам… Но эти азартные искорки у Фриды в глазах! С тех пор, как она вернулась, граф немного сомневался, что увидит их вновь еще когда-нибудь – под ее, безусловно, изменившимся за годы путешествий характером и флером истинной светской дамы, так непохожей на непосредственную хохотушку, которой Фрида была в прошлом. Однако все оказалось совсем не так, и полудетское безумство, заставляющее знатную вдову лезть в темный подвал с привидениями, делало ее румяней и краше. Хотелось даже прикоснуться к ее щеке, чтобы получить хоть немного этого внутреннего света.
- Я? Растерял? Нет, что вы, что вы, отнюдь! – воскликнул Розенберг и, кажется, только потом осознал, что все-таки подписался на эту глупость – укокошить свои лучшие чулки, туфли и трость. Что может произойти среди подернутых пылью лет бочек и бутылок с его камзолом и лицом, и представить было страшно. Но позвольте, неужели граф Розенберг, имеющий титул и власть, столько добившийся в своей жизни, пугливее какой-то служанки?! К тому же, он не верит в привидения. Ну, разве что, самую малость. – Если это поможет вам найти свой философский камень, - лукаво повел он бровью и, посчитав, что внимательный кавалер должен проводить даму, в какое бы необычное место она ни решила отправиться, встал, оперся на любимую трость и галантно протянул Фриде руку.

+1

11

- О, ну вот и отлично! - согласия Розенберга вполне хватило, чтобы взбалмошная вдова перескочила тот крохотный момент, который мог бы помешать осуществлению внезапно родившихся планов, и перешла напрямую к действиям. Поднявшись вслед за ним, Фрида вложила руку в протянутую ладонь графа так, будто он приглашал ее на танец - игриво, но при этом с царственной медлительностью. А потом чуть покусала нижнюю губу, приповнив одну немаловажную мелочь, без которой их поход оказался бы вдвое, втрое, в пять раз безумнее, чем предполагался. - Еще минуту, Франц.
Звонок колокольчика снова вызвал в залу девушку-прислугу - глаза у нее, уверенной, что госпожа рассержена неповиновением и немедля пошлет ее в подвал, были на мокром месте. Однако Фрида, не обратив ровным счетом никакого внимания на состояние служанки, лишь поинтересовалась:
- Хотя бы принести нам подсвечник с горящей свечей ты можешь? Ну, слава Богу.
Последнее относилось к готовности, с которой девушка бросилась выполнять распоряжение, и радость облегчения у нее на лице была такой ясной и незамутненной, что Фрида невольно хохотнула, даже не дожидаясь, когда за служанкой закроется дверь.
- Редкостная дура, - беззлобно и даже с какой-то радостью подытожила графиня. - Поверьте, мой дорогой друг, в сравнении с тем, чем Вильгельм еще при жизни набил наши подвалы, эти букет и послевкусие - просто дешевое пойло из венских трущоб. Мне хотелось бы угостить вас так, как вы действительно заслуживаете.
Она отвела глаза, лишь коротко и самым краем взгляда из-под ресниц отследив его реакцию. Господи, да половина ее знакомых мужчин отказалась бы от приключения, а вторая половина - выкрутилась бы из ситуации как угодно еще, лишь бы не спускаться в холодные и темные подвалы, никак не предназначенные для променада аристократических особ. Тем ценнее было безоговорочное согласие Розенберга... пусть даже она и немного схитрила, постаравшись не оставить ему выбора. Тот Франц, которого она знала годы назад, пошел бы на авантюру и еще приправил бы долгий спуск вниз остроумными анекдотами. Этот Франц, важный и напыщенный, добившийся в жизни столь многого, имел полное право отказаться от глупой затеи побродить в темноте и выпачкаться в старой пыли, лишь бы глотнуть превосходного вина. А потому - да, да, граф Розенберг достоин всего самого лучшего, и даже больше, если позволит им обоим хотя бы ненадолго вновь почувствовать себя счастливыми безумцами.
Из-за тяжелой двери, ведущей в подвал, дыхнуло холодом и сыростью, но Фрида бесстрашно шагнула внутрь вслед за графом, свеча в руке которого высветила каменные ступени, ведущие вниз и терявшиеся в непроглядном мраке, куда не доставало света. Глаза ее горели предвкушением, на губах играла улыбка, и жажда совершить что-то выходящее за пределы образа высокосветской графини, пусть даже такую мелочь, как спуститься самолично в старый подвал мертвеца за вином, буквально подталкивала ее в спину. Звуки их шагов с тихой гулкостью отражались от каменных стен.
Лестница повернула в сторону, и дверной просвет, оставшийся наверху и хоть немного помогавший свече рассеивать сумрак, перестал быть виден вовсе.
- Еще немного, - ей показалось, что Розенберг сбавил шаг, и графиня ободряюще дотронулась до его плеча. - Мы почти у цели.

+1

12

«Еще минуту?»  Розенберг на мгновение застыл с грациозной рукой Фриды на своей ладони, как будто был не очень уверен, что с нею делать. Его порыв мягко и вежливо потянуть графиню к выходу оказался прерван звоном колокольчика, и, поскольку танцевать с хозяйкой дома он сейчас не собирался, прикосновение, наверно, следовало прервать. Но, окрыленной непрошенной мыслью, что ему доведется держать графиню фон Хаммерсмарк за руку целую долгую минуту, Розенберг невольно пожал ее кисть, а затем, как ни в чем не бывало, запечатлел на тыльной стороне непринужденный поцелуй. Тот пришелся на аккуратный перстенек на пальце, и теперь на бордовом камне, темном и дорогом, как вино, за которым они собирались поохотиться, можно было различить тонкую вуаль помады графа. В жесте Розенберга не прослеживалось стеснения – это ведь одна из его эмоциональных, эксцентричных причуд, что так по душе свету, верно? Графиня фон Хаммерсмарк, разумеется, в этот момент такого не ожидала, ну да это и хорошо – женщины ведь любят приятные сюрпризы. Впрочем, сидящая перед Розенбергом дама предпочитала не сюрпризы, а безумства, и этот приключенческий шарм не смогло выбить из нее ни замужество, ни странствия по Европам, ни смерть любимого супруга, ни другие перипетии жизни, оставшиеся графу неизвестными.
- Вот увидите, моя дорогая, вот увидите, она одну и принесет, - кивнул Розенберг в сторону двери, за которой скрылась служанка. Галантный жест, таким образом, оказался искусно и, как ему показалось, утонченно сдобрен шуткой, и граф остался доволен собой.
Но чтобы произвести впечатление на женщину, любящую безумства, пускай и мелкие, нужно было нечто большее, чем просто вести себя галантно. Место руки Фриды в руке Розенберга сразу после дружеского поцелуя занял набалдашник трости – определенно, при ней он чувствовал себя куда мужественнее в непривычной ситуации. Этот расшитый бахромой инструмент наверняка защитит его от любых привидений, как свеча, принесенная служанкой, - от темноты. Что ж, разве в подвале покойного графа есть что-то третье, чего стоит бояться? «Н-да, пыль и влажность, которые осядут у меня на пудре, - подумал Розенберг с опаской, но когда он взял в другую руку подсвечник, вид у него оставался решительным и азартным. Замечая, как происходящее нравится Фриде, граф пребывал в состоянии иррационального воодушевления. – Хотя мы ведь просто зайдем, возьмем бутылку и выйдем, не так ли?»
Однако, когда дверь погреба открылась перед ним, и Розенберг увидел практически непроглядную темноту, которая казалась даже чернее, чем парадный камзол Сальери, он подумал, что найти дорогу из такого места будет ой как сложно. Огонь освещал ступеньки лишь на ближайшие несколько шагов, и граф боялся представить, что будет, если единственная свечка случайно погаснет. Но отступать было поздно и стыдно, поэтому, украдкой и слегка прикоснувшись к своему лицу, как будто стараясь запомнить его аккуратным и не поплывшим, Розенберг осторожно спустил с крутой ступеньки одну ногу. Движение выглядело так, словно он пробовал воду в купальне, определяя, насколько она теплая, с тем лишь отличием, что с тростью граф купаться бы не полез… Хотя кто знает. Сейчас, например, он, как слепой, простукивал ею каждую ступеньку. Жаль, трость не годилась для того, чтобы проверить макияж Розенберга на предмет прочности в окутавшей его сырости. Он был просто уверен, чувствовал, что по его лицу что-то течет! Кошмар! И от этого ощущения у графа проступала испарина, что, конечно же, только усугубляло дело. Беспокойство за свой внешний вид и слишком уж быстрое исчезновение света с поверхности заставляли его ступать медленнее и осмотрительнее, и от дамы это не укрылось.
- Не толкайте меня, не толкайте! – энергично зашикал Розенберг, почему-то шепотом. Прикосновение к плечу, которого граф не ожидал, заставило сердце замереть у него в груди, он чуть пошатнулся, его пальцы разжались, и трость с глухим стуком покатилась вниз по ступенькам. Во тьму.

+1

13

И все-таки время наложило свой отпечаток. С некоторым сожалением, тем не менее смешанным с радостью, Фрида смотрела, как импозантный важный господин, наверняка опасавшийся за свой костюм и вообще внешний вид, опасливо ступает вниз. Где, где дух приключений, подталкивающий его в спину? Неужели уютный диван приковал его к себе настолько, что у Розенберга не осталось тяги к безумствам? Да и что в этом такого - всего лишь спуститься в подвал за вином. Графиня и сама легко бы сбегала вниз, но уж очень хотелось растрясти в старом друге старые же привычки. Сейчас этот самый дух приключений, что должен был подталкивать его в спину, олицетворяла она сама, стоящая на пару ступеней выше и отрезающая ему обратный путь. Не исключено, что только это и заставляло его идти - повернуть назад на узкой лестнице, зажатой между каменными стенами, не было ровно никакой возможности.
Граф шагал в темноту так, будто эта темнота могла в один далеко не прекрасный момент ощериться и вцепиться ему в туфель, а то и оттяпать пару пальцев на ноге. Но Фрида, твердо решив сделать его пособником в забавном, но щекочущем нервы деле, не оставляла ему выбора, и это заставляло ее тихонько прятать улыбку.
Нет уж, Франц, хотите вы или нет - а в подвал вам придется спуститься. Потому что вы единственный в этом беспамятном городе, кто может напомнить графине фон Хаммерсмарк былое ощущение полета и свободы. Искать другого пособника маленьким безумным шалостям она не хочет и не будет... да и где? Люди стареют быстро, привыкают к комфорту еще быстрее, и мягкая обивка кресел и соф кажется им куда привлекательнее, нежели тревожащие душу забавы. А вот Фрида, наоборот, не может без них жить, потому что не чувствует себя собой. А вы, Франц, вы что чувствуете?..
Однако когда трость выпала из руки графа и исчезла в непроглядной тьме, Фрида ощутила укол сожаления. Может, зря она так? Он все-таки уже не молод, и... Господи, ну не просто так же он с собой эту трость таскает. И пусть со стороны никакой хромоты не заметно, однако уверенности в том, что Розенберг с легкостью способен спуститься вниз теперь, без своего великолепного атрибута, у нее поубавилось. Может, у него ноги болят, а она тащит его в промозглый подвал за вином. Хороша подруга.
Подавив невольный смешок, прорвавшийся чуть раньше этих мыслей, Фрида перехватила руку графа и с жалостью сжала.
- О, простите, Франц. Вам, должно быть, без нее тяжело спускаться?.. Подождите тут, я сейчас.
Она протиснулась мимо него вниз по лестнице, невольно прижав его юбками к стене - впрочем, не столь широкими, как любили носить венские модницы. Сладковато-терпкий аромат ее духов обнял Розенберга на те несколько мгновений, пока нимфа его бурной юности была так близко, как, пожалуй, никогда прежде - даже тепло ее тела успело коснуться его, пока с другой стороны липкими щупальцами тянулся холод от камня. Однако Фриду это ничуть не смутило - едва оказавшись парой ступенек ниже графа, она, быстро стуча каблуками, устремилась по лестнице в темноту. Даже и не подумала взять у друга свечу, оставила единственный оплот света в его руках, будучи полностью уверена, что справится и так.

+1

14

«Батюшки, как же я теперь домой пойду?» - это был первая мысль, промелькнувшая у Розенберга в голове, когда его трость скрылась в неизвестном направлении. Вопреки вполне обоснованным догадкам графини фон Хаммерсмарк, подумал он так вовсе не оттого, что без трости не мог и шага ступить, хотя, лишившись такой привычной опоры, его рука тут же инстинктивно коснулась кончиками растопыренных пальцев шершавой стены. Трость стала за годы настолько неотъемлемой составляющей его имиджа, что подчас воспринималась чуть ли не как часть тела, поэтому лишиться ее было бы еще хуже, чем опрокинуть на себя за столом чашку горячего шоколада и замарать белые чулки: в грязной одежде-то возвращаться стыдно, а представьте, если прийти домой, фигурально выражаясь, без ноги?! Несмотря на то, что с ногами у Розенберга, несмотря на возраст, все было в полном порядке, отсутствие трости все же губило кое-что важное: даже в полутьме и в помещении, никак не похожем ни на гостиную, ни на парадную залу, он предпочел бы опираться на что-нибудь, неизменно подчеркивающее его статус. Пожалуй, с тростью граф продолжал бы выглядеть, как подобает приличному, благородному, модному и следящему за собой мужчине, и в том случае, если б от окружающей сырости у него поплыли белила на лице. Ой, кажется, поплыли! Розенберг отодвинул свечу подальше вперед, чтоб свет не слишком падал на его небезупречное лицо – со стороны могло показаться, будто он высматривает внизу свою потерянную драгоценность. И как раз в этот момент Фрида подтвердила, что… да, выглядит он жалко.
- Да н-ничего страшного, право слово… - Граф коротко и успокаивающе пожал ее руку, готовый произнести про пустячность случившегося и собственную неуклюжесть целый монолог, полагая, что Фриде это понравилось бы, однако в следующий миг опешил от возмущения. Это ему-то тяжело?! Графиня что, считает его немощным?! Да он мюзет танцует пошустрее молодых! Да она еще не видела, как директор Бургтеатра стремителен, когда спектакль посещает сам император – за ним только и поспевай! Да, ноги у него коротковаты, но работают они до сих пор отменно!
Фрида волей-неволей вновь бросала Розенбергу вызов, подвергая сомнению его силы и состоятельность, перетягивая на себя роль ведущей в их маленькой забаве и случайно приближаясь к нему вплотную лицом к лицу, так близко в тесноте узкой лестницы, что пучеглазая мина оскорбленной гордости мигом исчезла у графа с лица и ему показалось даже, что он слышит участившееся биение ее сердца. Или это было его? Воздушный и бодрящий флер ее духов на краткое время погрузил Розенберга в атмосферу тех лет, когда Фриде и в голову бы не пришло жалеть его, выпади из его руки трость. В состоянии этой рассеянной мечтательности он и упустил момент, когда нужно было упереться в стену рукой снова и преградить графине путь, прежде чем она выскочила из освещенного пространства и зацокала вниз. Тьфу! Надо было ее задержать, нечего с ним нянчиться, как с каким-то стариком! Граф Розенберг еще ух-х!
- Куда же вы, куда? – окликнул он Фриду и бойко припустил следом, живо доказывая, что не утратил способности передвигаться. Чего граф точно не собирался делать – так это оставаться на месте и ждать, пока она принесет ему трость. Да у него дальше просто не будет никаких ша… Как вообще после этого ей в глаза смотреть? Независимо от того, набьет она там себе шишку, споткнувшись, или нет. Вот отчаянная! – Вы же расшибетесь! Ей-богу, расшибетесь!
«Темно же, как у ее дуры-служанки в мозгах. О чем она только думает? Убьется, и что мне тогда делать?!» Если, конечно, Фрида не знала в этом погребе каждый скол на ступеньках и каждую неровность пола как свои пять пальцев.

+1

15

Темнота будоражила графиню, заставляла ее кровь быстрее бежать в венах, а ее саму - быстрее бежать вниз до самой дубовой двери подвала во мрак и холод. Это было опасно, без сомнения, один неверный шаг, и она оступилась бы, подвернула ногу, ушиблась, поранилась или еще чего похуже. Но легкость, образовавшаяся в груди от долгожданного приключения, будто берегла Фриду от всех неприятностей, позволив ей в целости и сохранности достигнуть самого низа лестницы, где, упершись костяным набалдашником в дверь, лежала розенбергова трость.
- Ах, вот ты где, - шутливо погрозила ей графиня, поднимая виновницу быстрого спуска и... невольно расплываясь в улыбке от звука шагов Розенберга - таких же быстрых, как и ее собственные.
В походке старого друга не было, к удобству каламбура, и намека на старость. А это значит, что она ошиблась, предположив в нем слабость, и это не может не радовать. Вон как бойко спускается, не то что вначале. Надо было сразу бросить трость вниз - глядишь, не протянули бы столько времени на верхних ступеньках.
Первоначально Фрида собиралась так же скоро (если ей позволят ее собственные уже не юные ноги, конечно) взбежать навстречу графу по каменным ступенькам, однако, слушая его ровные и шустрые шаги без всякого намека на хромоту или беспокоящие суставы, отказалась от этой мысли. К чему ей бежать вверх, чтобы вновь спуститься вниз? Лучше уж она его тут подождет, на небольшой площадке у двери, и примет позу, так похожую на графа Розенберга - дружеский шутливый шарж, не больше. Она отставила трость в сторону и оперлась о нее двумя руками, повернув голову в сторону лестницы, откуда уже падал неровный свет свечи, подрагивая в такт гулко отражавшемуся от стен звуку шагов.
- Ах вот как, mein Freund! - с досадливо-шутливым упреком проговорила графиня, едва Розенберг показался из-за поворота лестницы и осветил дрожащим пламенем и ее саму, и ничуть не пострадавшую при падении трость, и темную от времени деревянную дверь в подвал, откуда явственно тянуло промозглой прохладой. - Вот как! Вы обманывали меня, вводили в заблуждение этой вашей тростью. А она вам и не нужна вовсе!
Слова, вероятно, могли бы звучать обидно, если бы не полный радостного восхищения взгляд Фриды, которым она встретила своего старого друга. Он не болен, не болен! И недуг, поражающий столь многих людей после сорока, его благополучно миновал. Какое счастье!
- Я вас за это накажу, - тут же пообещала графиня, на ходу выдумывая и свою реакцию, и сам вид наказания, который, разумеется, не должен быть излишне неприятным, а, наоборот, призван был лишь еще больше раздразнить в Розенберге дух бесшабашности и приключений. Призван был вернуть его хотя бы ненадолго в то самое время, когда директор Бургтеатра ничуть не нуждался в трости... даже в том явно показном смысле, в котором она была нужна ему теперь.
Едва протянув графу утерянный жезл будто бы в попытке вернуть его владельцу, она отдернула его на себя, позволив другу лишь кончиками пальцев коснуться набалдашника, согретого ее рукой.
- Нет, Франц. Теперь она моя. В счет вашего обмана. Но вы сможете ее вернуть, отыгравшись в... винные фанты. А до тех пор я сохраню ее у себя. Пойдемте же, если не хотите подарить мне вашу трость навечно.
Она задорно улыбнулась, с некоторым трудом открыла ключом замок и распахнула тяжелую дверь, за которой раскинулся обширный погреб, заставленный стойками с огромным количеством всевозможных бутылок - коллекцию вин Вильгельм фон Хаммерсмарк собирал всю жизнь, а теперь вот оставил своей неунывающей вдове.

+1

16

В гулком полутемном помещении, где зрение мало помогает оценить обстановку, что только не померещится. Розенбергу вдруг показалось, что снизу послышался вполне конкретный треск, и это встревожило его не на шутку. Она разбилась, точно разбилась! И набалдашник поцарапался. Граф нервно приостановился на ступеньке у поворота лестницы и прислушался. Звук не повторился, и немудрено – если несчастный случай уже произошел, и либо трость, либо Фрида уже сломалась, и ломаться было больше нечему. Розенберг засеменил вниз еще быстрее, с досадой чувствуя себя теперь вместо старика пятилетним ребенком, которому оставили свечку, чтобы он не боялся темноты.  А графиня фон Хаммерсмарк при этом усиленно демонстрировала, что ей не страшно и светло, у самого подножия лестницы. Надо же, куда трость докатилась! Или это Фрида докатилась до издевательств и сама унесла ее подальше вниз? С нее станется, вон как задорно смотрит!
Розенберг выдохнул с облегчением. Одна ценность, вопреки его опасениям, добралась до двери в погреб целой и невредимой, иначе бы не пародировала графа так энергично, весело и похоже, а вот сохранность трости ему не дали даже проверить. Как только он потянулся к ней, Фрида ловко отодвинула руку, и его пальцы ущипнули воздух. Ну не вырывать же трость у дамы, ей богу!
- Почему же? Нужна-а, - протянул Розенберг растерянно и даже умоляюще. Без трости он чувствовал себя практически как без косметики, это была определенная степень «неглиже», ощутимая лишь им самим. То, что без трости граф может обходиться прекрасно и пользуется ею исключительно как аксессуаром, не являлось тайной для достаточно наблюдательных, однако ее отсутствие разрушало его светский, публичный образ, заменяя его домашним, который открывался лишь глазам слуг, когда Розенберг приходил домой, ставил свой жезл на отведенное ему место и снимал белила с лица. Он не помнил, чтобы за годы их знакомства в далекой молодости представал перед Фридой в таком виде (хотя и столько косметики он тогда не носил), и от мысли, что сейчас его вид перед нею ближе к естественному, чем когда-либо, заставляла натуральный, а не нарисованный румянец проступать на его щеках. – Смотря для чего, - смущенно добавил граф, никак, впрочем, далее не комментируя свои слова и изображая на лице робкую загадочность.
Прячась за этой невинной миной, Розенберг мог без боязни преждевременного полного разоблачения всех своих чувств насладиться пикантностью затеянной Фридой игры. Графиня фон Хаммерсмарк сегодня бросала ему вызов за вызовом, балансируя на грани злой насмешки так ловко, что Розенберг и сам был рад ей подыграть, тонко и не затевая настоящего противостояния, как он поступил бы с любым, взявшим на себя смелость его подкалывать. Улыбаясь Фриде, граф понимал, что выиграть ему поможет не сила и напор, а азарт, чувство юмора и хитрость, которую он попытался применить, приблизившись к своей спутнице сбоку и освещая для нее замочную скважину на тяжелой двери:
- Вам, наверно, тяжело. Позвольте, я пока подержу. – Розенберг протянул руку к трости, надеясь, как только графиня потеряет бдительность, схватить набалдашник и побыстрее отскочить в сторону, но не получилось. Фрида легко справилась с дверью, и Розенбергу ничего не оставалось, кроме как последовать за ней в хранилище реквизита для винных фантов. Раздумья о том, как бы заполучить свою прелесть и знатную долю уверенности в себе назад, избавили его ненадолго от страха темноты и сырости. – Великолепная коллекция, моя дорогая! Вижу, ваш супруг изрядно позаботился о будущем вас и ваших гостей, - похвалил увиденное граф, освещая уже ряды бутылок, а не пол под ногами. Неверный шаг, и под его правой туфлей что-то пронзительно пискнуло. Или кто-то. И то ли эхо подхватило этот пронзительный вопль, то ли он сам.

+1

17

- Вот же вы хитрец, mein Freund! - Фрида кокетливо, с долей беззлобной дружеской насмешки, погрозила пальцем. - Фанты еще не начались, а вы уже хотите ваш приз. Это нечестно. О, здесь, кажется, мыши.
Тон ее совершенно не изменился - ну, подумаешь, мыши. Ни страха, ни брезгливости графиня фон Хаммерсмарк не испытывала, а вот за своего спутника опять забеспокоилась. Надо выпить. Определенно, надо. Пусть уйдут его нервозность и напряжение, пусть он расслабится и позволит старой подруге втянуть его в небольшое безумие. Всего-то на пару бутылок вина, распитых в темном промозглом подвале, и на игру в фанты - пока им не станет слишком холодно, пока Фрида не поставит в приключении точку, а ценная трость не будет отыграна обратно своим законным владельцем.
- Тише, тише, Франц, вы мне тут всех мышей распугаете! Особенно летучих, у них очень нежный слух!
Она засмеялась и, постукивая тростью, сделала несколько шагов вперед. А затем жестом уличного фокусника достала небольшой штопор и торжествующе продемонстрировала его графу. Когда-то, много лет назад, Вильгельм фон Хаммерсмарк оставил его здесь, среди бутылок, и теперь давняя предусмотрительность супруга была Фриде очень на руку.
- Оп! Видите, как все удачно складывается. А пить мы будем... мы будем пить... - в задумчивости она двинулась вглубь рядов, совершенно не смущаясь тому, что света явно не хватало. Пальцами одной руки графиня скользила по покрытым пылью горловинам бутылок, а в другой руке по-прежнему сжимала трость - теперь та помогала ей идти вперед почти наощупь. - Если меня не подводит память, оно должно быть где-то... где-то... где-то здесь! - торжествующий смешок, и Фрида почти бегом вернулась к Розенбергу. - Вот. Смотрите, смотрите, мой милый друг. В Вене такого вина почти нигде не подают. Только в личных погребах покойного графа фон Хаммерсмарк. И то - за ними надо спускаться лично, потому что слуги у вдовы графа - полные идиоты.
Она протянула ему бутылку, указала глазами на штопор, который минутой назад оставила на одной из полок, и вид у нее при этом был такой, словно она была ничуть не меньше, чем жрица Диониса, требующая от паствы поклонения своему возлюбленному богу.
- И ваш первый фант, Франц, - открыть эту бутылку. Когда вы что-то подобное делали в последний раз? Я знаю, знаю, у вас целая толпа слуг для такой работы, да и у меня тоже, но мне очень не хочется нарушать наше прелестное уединение. Однако не рассчитывайте, что получите вашу трость обратно только за это, нет-нет, - Фрида игриво покачала головой, перехватывая трофей двумя руками, почти любовно скользя пальцами по гладкому полированному дереву. - Но в ответ вы сможете загадать фант для меня. И я очень, очень рассчитываю на вашу фантазию, - бровь Фриды многозначительно и кокетливо дрогнула.
И снова, и снова, и снова она бросала Розенбергу вызов, не давая возможности отвертеться, отказаться, увильнуть. Граф словно бы попал в сети, из которых... нет, вырваться было возможно. Но вместе с этим забавно-навязчивым пленом он наверняка потерял бы и саму Фриду фон Хаммерсмарк, и то бодрящее ощущение свежести, что бушевало в разгоняемой возбуждением крови, и которое (Фрида была уверена) она дарила ему.

+1

18

«Летучие мыши должны жить на чердаке, но не здесь же!» - к своему стыду, Розенберг подумал это уже после того, как торопливо поднял подсвечник над головой и мельком осмотрел влажные низкие своды подвала, и только потом подчеркнуто нервно рассмеялся, создавая эхо, заглушающее тихий звук частых и быстро удаляющихся от наступившего сверху каблука мышиных шагов. Чтобы хоть как-то замаскировать свой конфуз, граф не стал опускать руку и пристроил свечу на полку повыше. Ореол света в кои-то веки перестал дрожать от переполнявших его эмоций. Вместо этого начали подрагивать бутылка и штопор, которые Розенберг услужливо принял из рук графини. Забавно, но мужское задание откупорить бутылку его ободрило. Граф с теплой ностальгией вспомнил, как во времена их с Фридой молодости демонстрировал традицию открывания бутылки по-гусарски, подхваченную от случайных знакомых из Российской Империи. Вот это было куда более эффектное зрелище, чем возня со штопором в темном подвале! Однако сейчас у Розенберга при себе не было сабли, а в бутылке находилось не шампанское, поэтому штопор был вполне уместен.
- Не примите мои слова за менторский тон, дорогая, - произнес граф, ритмично вкручивая инструмент в пробку, - но вы никогда не думали завести котика? Это могло бы прекраснейшим образом решить проблему с крысами и мышами, вы не находите? У моего доброго друга маэстро Антонио Сальери есть несколько питомцев, и я вас уверяю, что в его квартире я еще ни разу не слышал мышиного топота… А еще маэстро часто раздает своих котят. Ну, то есть, не своих, а котят своих питомцев, конечно!.. Вы не хотели бы кота или кошечку из композиторской семьи, а? – Звонкий звук вырванной из горлышка пробки великолепно аккомпанировал игривому вопросу графа и в то же время перебил его болтовню. Розенберг чуть замешкался, потому что бокалов он поблизости не видел, и куда разлить вино, не понимал, поэтому просто притворился, что так увлечен своей идеей, что совсем забыл и про вино, и про штопор в руках. – Если, конечно, брать породистого. А так, разумеется, все-все кошки прекрасно справляются со всякого рода живностью, за исключением, тараканов, наверно. Если бы у вас был какой-нибудь пушистый красавец, тут бы не было ни одного грызуна, даю вам слово! А пока-а-а, чтобы они перестали бегать под нашими ногами и мешать нам играть, - граф красноречиво потряс бутылкой туда-сюда, держа ее за горлышко. С одной стороны, он медлил, потому что скрыто надеялся на волшебное появление бокалов подобно штопору, с другой – давал понять, что вино никому не достанется, пока стоящая перед ним егоза не выполнит задание, неожиданно пришедшее ему на ум, - вам самой придется мяукнуть десять раз, чтобы отогнать их, сударыня. Пусть живность знает, что рядом настоящий, грациозный и грозный хищник! – закончил он благоговейно, душевно покачивая головой, словно говорил комплимент или читал стихи.
Фант получился до жути детским, однако Розенберг улыбался во весь рот, наслаждаясь моментом. «Все же это лучше «кукареку» под столом, которое вы много лет назад загадали мне», - подумал он с шутливой мстительностью. Мяукать в подвале казалось графу, судя по его довольному лицу, гораздо более безумным, чем открывать бутылку вина, что в отсутствии слуг по первой просьбе дамы сделал бы на его месте любой мужчина. И Розенберг вдохнул аромат маленькой победы, поднимающийся в воздух из горлышка, вновь плавно покачав бутылкой и давая вину «подышать», а затем, как ни в чем не бывало, высказал свое одобрение:
- Вино и правда отменное, просто восхитительное! Как жаль, что люди, знающие в этом толк, так быстро умирают, - состроил граф скорбную мину, помянув покойного хозяина этого дома. Ирония прокралась в его слова как будто сама собой, чтобы намекнуть веселой вдове, развлекающейся в подвале со старым знакомым, что ему нисколечки не жаль. Ведь будь Вильгельм фон Хаммерсмарк жив, не было бы ни этой встречи, ни фантов, а может быть, и этой бутылки вина тоже.

+1

19

Запоздало, уже не глядя, как Розенберг не слишком ловко, но с завидным упорством вкручивает штопор в пробку, Фрида вспомнила давно улетевшие в прошлое годы их общей молодости. И то, как этот самый человек, которого она ныне не без определенных усилий заставляла впустить в свою жизнь чуточку безумства, лихо и ловко срубал горлышки бутылок саблей. Метод, привезенный откуда-то с востока, был варварским, однако эффектным и действенным. Кажется, увидев это впервые, она сама визжала от восторга и благоговейного страха. Интересно, граф мог бы повторить такое сейчас? Сабли не было, однако Фриде наверняка захотелось бы за ней сбегать, если б он не рассказывал о кошках своего приятеля, а молча пыхтел бы с натуги, оставив свою даму скучать.
- Хм. Я подумаю, - заверила она Розенберга; мысль обзавестись питомцем была занятной, Фриде она попросту не приходила в голову - неусидчивость графини, ее неуемная энергия, гнавшая ее вдаль и не позволяющая засиживаться на одном месте, не давала ей повода всерьез взять на себя ответственность за кого-то. - Если только этот котенок не будет мяукать увертюрами к операм. Иначе в одну прекрасную ночь я проснусь от собственных аплодисментов, полностью уверенная, что заснула во время представления в Бургтеатре. Только вообразите, какой конфуз!
Она рассмеялась, а затем, услышав выбранный для нее фант, захлопала в ладоши - впрочем, не выпуская из рук многострадальную трость.
- Восхитительно, mein Freund! А вдруг им наоборот понравится? Мяу!
Не теряя время, Фрида мяукнула негромко и трогательно, будто пробуя свои силы в задании. Затем еще раз - более протяжно, задержавшись на отчаянно-музыкальном "йаааа". А следом, ни капли не стесняясь, поддерживаемая довольным выражением на лице Розенберга (ну в самом деле, он отнесся к игре с должным безумием - мог бы выбрать, к примеру, возвращение из подвала наверх, и Фриде ничего бы больше не оставалось, кроме как отказаться от стремления расшевелить друга юности), замяукала звонко, задорно, в полный голос. Правда, так увлеклась, что сбилась со счета и, мяукнув для верности еще несколько раз, забрала у графа откупоренную бутылку. И только тогда, кажется, сообразила про отсутствие бокалов.
- Не беда, обойдемся так, - она небрежно махнула рукой с тростью, едва не задев при этом ближайшие полки, а затем прижала горлышко к губам и сделала глоток. - Франц, пейте так же, если не побрезгуете, - она глотнула еще раз, а затем протянула бутылку графу, помедлила и добавила: - Или откройте себе такую же. А вот что касается фанта...
Фрида ненадолго задумалась, покусывая нижнюю губу. Все ее мысли как назло крутились вокруг мяукания и кошек - она придумала игру, но вот тон ей задал Розенберг, и Фрида поймала себя на том, что ей не приходит в голову ничего нового, яркого и интересного. Вот же стоило графу не к месту припомнить питомцев своего похожего на пингвина друга с этим самым другом в придачу! Впрочем... почему это она мысленно ругает Сальери, в то время как здесь есть человек, способный сделать это куда более полно и оригинально?! Коварная улыбка появилась на губах графини, когда она, вновь пародируя Розенберга, оперлась на трость и проговорила с опасной медлительностью:
- Мон ами, ваша очередь. И ваш фант - сказать... - Фрида замолчала на миг, а потом договорила, не сводя с графа теплого, но при этом насмешливого взгляда. - Сказать гадость об Антонио Сальери. Да-да, - замахала она рукой, предупреждая справедливые возмущения своего друга. - Он ваш компаньон и коллега, он в добрых отношениях с императором, и ваша шалость может выйти вам боком. Знаю. Но поверьте, - она заговорщицки понизила голос, - я вас не выдам. И они, - Фрида широким жестом обвела окружавшие их бутылки вместе с прятавшимися в темноте мышами, - они не выдадут вас тоже. А для храбрости лучше выпейте.
Теперь, озвученный, фант казался ей скорее забавным, чем оскорбительным, как поначалу. Как раз в духе игр из молодости. Да и... убудет ли от Антонио Сальери, если в одном отдельно взятом винном подвале его коллега скажет о нем пару слов правды?

+1

20

Если бы кошачью сюиту исполняла сама надежда и солнце придворного театра Катарина Кавальери, Розенберг и то не был бы в таком восторге, как в эту минуту. При трогательных звуках вступления он округлил глаза с утонченным удивлением, а затем положил штопор и восхищенно продирижировал свободной рукой каждому отчаянному "мя-я-у", удовлетворенно улыбаясь, как всегда улыбался во время прослушивания певиц, имеющих все задатки примы. Наслаждаясь хулиганской пародией на кошачье мяуканье, Розенберг волей-неволей поддерживал шутливый тон их с графиней игры, сам при этом делая гротескную пародию на директора Бургтеатра, чей музыкальный вкус имел какой-никакой вес на творческой арене Австрии и навряд ли был к месту в полутемном подвале при мяукающей хозяйке. Граф позволял себе редкую роскошь смеяться над собой, недоступную и даже наказуемую для других вольность... за исключением, разве что, той, чьи отчаянные интонации сейчас соревновались с нахальностью крыс.
А ведь грызуны и правда куда-то пропали, вспугнутые светом свечи и громкими голосами, или же кошачье пение и не менее кошачье очарование Фриды заглушили для Розенберга топот их мерзких лап и писк. Умению графини фон Хаммерсмарк обращать на себя внимание противиться было просто невозможно. Или это только Розенберг, любуясь этой женщиной, забывал о том, что находится не в уютной гостиной, что выглядит вовсе не так статусно и импозантно, как кажется самому себе с тростью, и что после того, как мужчина открыл вино, хорошим тоном будет поискать бокалы?.. Перестав вкушать винный букет носом, граф на миг растерялся - по сути, он откупорил бутылку ради фанта, и вовсе необязательно, что они с Фридой собираются пить вино в подвале. Это ведь было бы дико и немыслимо для двоих приличных господ, ведь верно, верно, да?! Однако вдова фон Хаммерсмарк моментально разрушила все светлые, но скучные и пресные мечты Розенберга о том, что они поднимутся наверх и разольют спиртное в привычные бокалы. Или, может, точнее сказать, развеяла в воздухе едва заметный прах этих мыслей - увлеченный мяуканьем Фриды настолько, что едва не начал над нею подтрунивать довольно вульгарным «кыс-кыс-кыс» и тоже сбился со счета, граф на секундочку даже забыл о неудобствах. А и шут с ним – пускай подвал, пускай темно, пускай сырость..! «Трость главное не убейте, трость не убейте, ма шери!» - хотел воскликнуть Розенберг, когда его сокровище с легкой руки Фриды оказалось в опасной близости от винных полок. Он резко выбросил руку в ту сторону, но быстро решил не драться с дамой за трость и, круто сменив траекторию, перехватил предложенную графиней бутылку.
Ну что Розенбергу было поделать? Многообещающая и волнующая мысль, что темное стекло еще хранит тепло губ Фриды, пересилила стыд пить прямо из горлышка, и он интеллигентно пригубил вино, стараясь не присасываться к бутылке дольше того, что и так едва ли допустимо. Получилось что-то похожее на мимолетный и с виду целомудренный юношеский поцелуй, неожиданный, какой случается во время игры в жмурки в прохладном осеннем саду, когда у тебя завязаны глаза, а барышня хихикает, выдает себя шуршанием юбок и дарит всего одно мгновенье...
Названный фант безжалостно вырвал графа из романтических воспоминаний, и он понял, что выпил действительно не зря, потому что для храбрости это было просто необходимо, а затем по совету Фриды сделал еще один крохотный глоток. Слыханное ли дело - сказать гадость про маэстро Антонио Сальери! Про талантливейшего человека, ученика Гассмана, протеже Глюка, придворного композитора Иосифа II! Про человека, чью власть и влияние в музыкальном мире Вены Розенберг ощущал даже сейчас, в подземелье в особняке незнакомой маэстро знатной дамы - казалось, что стоит директору театра сказать крамолу в его адрес, как Сальери мигом выплывает из тьмы, облаченный в безупречно черный камзол и с мрачно свисающими на лоб волосами.
- Какая дерзость! - воскликнул Розенберг, но не возмущенно, а нервно и одновременно чуть кокетливо и обращаясь больше к самому себе, нежели к Фриде, ведь это ему предстояло охаять влиятельного друга, и только что возникший в его голове зловещий образ подал идею. - Если бы глубокоуважаемый маэстро Сальери знал, что мы тут с  вами играем в фанты на его доброе имя, он бы точно не понял шутки. Сказать по правде, он вообще не сильно-то и понимает юмор, да-да! Стоял бы сейчас здесь с грозным видом и своей челкой, - Розенберг вновь взмахнул свободной рукой, приложил основание ладони ко лбу и растопырил опущенные вниз пальцы, изображая прическу придворного композитора. Для пущей убедительности он слегка подул вверх, как люди иногда делают, когда им мешают непослушные волосы.

+1

21

Фрида только головой закивала, с готовностью соглашаясь — да, да, дерзость, милый друг, еще какая. Но ее улыбка говорила куда больше. Неужели вы, граф, настолько закоснели в своем образе благовоспитанного аристократа, что вам не под силу сказать, сделать, устроить, в конце концов, пару дерзостей? Нет, она попросту отказывалась в это верить, отказывалась видеть вас таким же, как и все ваши общие знакомые. И она уже не раз дала вам это понять, так что и теперь не идите на попятный, не подчиняйтесь условностям, а дайте себе волю, свободу дайте себе и пусть ваш язык окажется храбрее вашего сердца. Ну неужели, неужели, Франц, у вас на душе не накопилось того, чему сейчас можно дать выход? Ни обид, ни недовольства, ни раздражения? Ведь невозможно, Франц, невозможно работать бок о бок с этим вечно насупленным невозмутимым пингвином и не копить внутри желчь. И в конце концов... признайтесь хоть на мгновение самому себе, признайтесь тайно ото всех, поверив свой деликатный секрет лишь веренице старых бутылок: вам хотелось этого не раз! Взять и выплеснуть все напряжение, весь отравляющий нутро яд, в насмешке.
— Боже мой! — Графиня замерла на миг, а потом прыснула, прижимая ладонь к растягивающимся в неудержимой улыбке губам, не в силах бороться с душившим ее хохотом. — Видел бы ваш черно-белый друг эту прелесть, он бы... — Ненадолго Фрида умолкла, подыскивая подходящие слова и опасаясь напугать этим самым "он бы..." Розенберга, который явно ничего хорошего от маэстро бы не ждал. — Он бы подумал, что смотрится в зеркало!
Вот, пожалуй, самый удачный вариант, и пусть граф не думает о каком-то ином исходе. Тем более, что по большому счету Фрида ничего не имела против Сальери как такового, но вот высмеять все и вся, включая его столь подходящий для этого облик, было в ее натуре, и противиться этому она не желала.
— Отлично, фант ваш, вы почти выиграли трость. — Фрида кокетливо улыбнулась и сделала оборот вокруг себя, едва не задев краем трости тускло поблескивающие запыленные бутылки вокруг. — Теперь ваша очередь. Загадайте мне что-нибудь... что-нибудь не менее дерзкое, чем я вам. Мне хочется вдохнуть немного жизни в этот застоявшийся подвал.
И немного жизни в вас, Франц, чтобы вы позабыли о прошедших годах и вернулись в то светлое время, когда ваш язык был куда острее вашего столового ножа. Все условности не значат ровным счетом ничего, когда вы наедине с подругой вашей юности, потому что она знала вас и помнит вас таким, каким вы не будете уже никогда.
— И выпейте, еще глоток, чтобы подхлестнуть ваше воображение. — В улыбке Фриды коварство было заметно невооруженным взглядом, но такое обворожительное, что едва ли у кого-либо появилось бы желание на него обидеться. — Или два. А потом дайте бутылку мне. А то вдруг вы придумаете что-то такое, что я не сумею исполнить, потому что мне не хватит духа?
Она с деланой нервозностью приложила пальцы к губам, делая вид, будто всерьез обеспокоена подобным раскладом, однако в глазах ее искрился вызов — ну же, Франц, вы уже достаточно пьяны, чтобы совершить какое-нибудь безумство, или хотя бы обязать к его свершению графиню фон Хаммерсмарк? Если нет, то к вашим услугам весь подвал ныне покойного Вильгельма, который с того света с удовольствием понаблюдает за вами, да, быть может, всплакнет невесомыми слезинками в тоске по былым временам, когда и он мог вот так же чудить, дегустируя обширные винные запасы, да заставлять смеяться свою ныне одинокую женушку.

+1

22

"Что, в самом деле неплохо получилось?" Розенберг даже немного зарделся и демонстративно поклонился, словно благодарный за овации актер после спектакля. А вот, может, и актер, да! Тот, кто много лет провел за кулисами главного театра Империи, просто не мог не перенять от величайших мастеров сцены артистических способностей. Это каждый день у графа Розенберга на глазах, а теперь и в крови, а еще в каждом жесте, мельчайшем движении лица и каждой ниточке на вышивке камзола. Экспрессия, гротеск, филигранность! Короткий и испуганный взгляд через плечо в поисках мрачного призрака Антонио Сальери, зловеще поджидающего в темноте, сочетал в себе все эти качества и своей наигранностью демонстрировал весь уровень актерского мастерства, которое директор придворного театра только мог изобразить. А когда Фрида закружилась на месте и его трость вновь оказалась в опасной близости от винных полок, Розенберг уже не играл, забеспокоившись совершенно искренне и дав себе волю наконец сделать старой знакомой замечание:
- Осторожно, ма шери, ос-то-ро-ж-НО! - замахал он руками, слегка наклоняясь вперед, но так и не хватаясь за свой будущий приз. Приглушенное эхо подхватило последний звук и задрожало в сокрушенном "о-о-о-о". - Я очень, очень хотел бы выиграть трость в целости и сохранности, а то вдруг она покажется мне недостаточным призом, если поцарапается. - В конце фразы Розенберг хитро прищурился, мол, попрошу тогда от вас еще какой-нибудь приз, моя дорогая, а запросы у меня графские, сами знаете.
Вместе с тем, граф сейчас не очень-то надеялся на свою изобретательность. Глядя на Фриду, которая щедро одаривала его улыбками, то озорной, то коварной, судя по всему, пребывала в шаловливом настроении и получала огромное удовольствие от их игры, Розенберг с трудом сопротивлялся своим мыслям: а вдруг он предложит что-то, что покажется графине слишком скучным? Вон как задорно смеется! Или, чего доброго, обидит ее? Что ж, граф Розенберг, видимо, в этом случае вы получите назад свою трость раньше, чем Фрида поначалу планировала. Или не получите вообще, потому что грубиян и оскорбили свою даму, вот вам, вот вам!.. А что если придуманный им фант не окажется достойным ее предыдущего выпада?
Однако фантазия и острый язык Розенберга, приправленные вином, действовали быстрее его нерешительности.
- Хорошо, ма шери, - проговорил он с дерзкой кокетливостью, гордо принимая вызов. - Скажите и вы гадость. Про вашего покойного супруга. - "Потому что ничто, ничто не доставит мне того удовольствия, какое доставит крамола о человеке, на месте которого мог быть я!" - Да-да! - закивал он, придавая тем самым и самому себе смелости, ведь просить у вдовы говорить плохо о том, с кем она прожила, вероятно, счастливые годы, уже казалось дерзостью. А граф еще и подогрел свой фант притворным шепотом: - Если вы, конечно, не боитесь, что за нами придет его печальный призрак. - "А это пострашнее, пострашнее, чем воображаемый фантом маэстро Сальери, я вам скажу! Потому что герр Сальери, слава Господу, не владел этим домом и не пил вина из этих погребов!"
Розенберг отсалютовал Фриде бутылкой, слегка покачав ею за горлышко и пряча за этим жестом легкую неуверенность и даже робость. А вот как окажется сейчас, что Вильгельм фон Хаммерсмарк был со всех сторон, как ни крути, идеальным? Или, по крайней мере, для своей веселой супруги казался таким, ведь любовь чудные дела творит с людьми. Это будет чрезвычайно, чрезвычайно неловкий момент, и граф Розенберг на этот раз точно провалится сквозь землю, как и если Фрида чисто случайно окажется задета его неуважением к мертвецу.
- Я пью за вашу смелость и воображение, моя дорогая, - подытожил он, делая прозрачный намек, что графиня фон Хаммерсмарк может фантазировать о грехах ее покойного супруга, сколько ее душе угодно, а если называть вещи своими именами - врать. Ведь в этом вопросе Розенберг не сможет отличить ложь от правды. И так ли это для него в действительности важно, когда беднягу Вильгельма уже не воскресить?
Граф сделал короткий глоток вина и преподнес бутылку Фриде, снова поклонившись, на этот раз - с легким вызовом.

0

23

— Майн фройнд, если я испорчу ваш драгоценный приз, я возмещу его стоимость вдвое... втрое! — Выпитое вино, очевидно, уже оказало свой эффект на щедрость графини фон Хаммерсмарк, поскольку, потратив на раздумье еще несколько секунд, она беспечно добавила: — И присовокуплю к этому дополнительный... сюрприз.
Она проговорила это слово с нарочито выраженным французским акцентом, играя с языками так же, как и с Розенбергом. Разве что никакого ущерба ни французский, которым Фрида владела едва ли не в совершенстве, ни ее родной немецкий от этого бы не понесли. В отличие от графа, что и впрямь мог лишиться своего любимого аксессуара, — его коварный многообещающий прищур дразнил Фриду и провоцировал на новые безумства. Она бросила на него полный интереса взгляд и с трудом подавила желание расколотить тростью несколько бутылок, дабы острые осколки нанесли Розенберговой ценности непоправимые увечья, и графу пришлось бы всерьез требовать с подруги юности компенсации. Вполне возможно, что так и вышло бы, если б Розенберг не заинтересовал ее новым фантом, настолько дерзким, оригинальным и даже... жестким, что Фрида позабыла про свое желание нарочно подпортить трость и взглянула на графа с каким-то новым выражением — слегка растерянно, озадаченно, будто подрастеряв былой кураж и углубившись в задумчивость. Она медленно пошла вглубь подвала между высоких стеллажей, сделав лишь короткий реверанс в сторону Розенберга, когда забирала у него бутылку.
Гадость о Вильгельме... Что ж. Аккуратный намек графа она поняла без труда, но он, пожалуй, не слишком облегчал ей задачу. Фрида не относилась к морализаторам, коих в то время было немало, и которые всерьез считали, что об умершем нельзя говорить плохое. Будто бы это как-то могло навредить тому, кто избавился от бренного тела и парит бессмертной душой в мирах, куда людям попросту не добраться! Нет, Фрида легко и без всяких угрызений совести вела речь о достоинствах и недостатках хоть живого, хоть мертвого, ничуть не смущаясь. И не поддерживала точку зрения, будто со смертью все грехи уходят безвозвратно в прошлое — разве что полушутя. Но все же...
Вильгельм. Их брак ведь можно было назвать вполне счастливым. И хотя Фрида не любила мужа в том смысле, который принято вкладывать в это слово в рыцарских романах, она нисколько не жалела о своем выборе и пронесла в сердце доброе приятельское тепло к супругу вплоть до самой его смерти. Да и... пожалуй, и после смерти тоже. Он был хорошим человеком, хорошим мужем, заботливым, честным и щедрым. И, возможно, заслуживал кого-то получше, чем хохотушка и вертихвостка Фрида, даже не сумевшая осчастливить его парочкой детей. Но сердцу не прикажешь, что уж — он-то ее любил. А теперь она играет в фанты в его собственном винном погребе с человеком, который... Она обернулась к графу, скользнула по нему взглядом и улыбнулась. Что ж, Вильгельм, ты хорошо знал свою язву-женушку, верно? Тебе и при жизни, бывало, доставалось от ее острого язычка, так потерпи и еще немного.
— Он был жутко прижимистым скрягой. — Фрида сделала глоток из бутылки, подпитывая хмелем свою фантазию. — Просто ужас, до чего жаден. Хорошие краски и холсты приходилось выпрашивать поцелуями, а уж дорогие рамы для картин, о... — Она выразительно округлила глаза, недвусмысленно намекая всем своим видом, как именно ей приходилось расплачиваться за рамы. — Да вы... Вы хоть бы посмотрите на этот подвал, Франц! Сколько коллекционных вин собрал и помер, будь он неладен. А пить теперь нам, оставить-то некому!
Фрида вскинула руки и не очень ловко повернулась вокруг себя. А затем прокричала в пустоту над ними, словно взывая к призраку своего умершего мужа — и будь его дух неупокоен, он бы непременно явился посмотреть, по какому поводу буянит его вдовушка:
— Спасибо, Вильгельм!
Крик вспугнул темноту, эхом отозвался в глубине и под сводом, и на этом бы все и закончилось, но... к несчастью, набалдашник трости в руке Фриды все же задел одно из бутылочных горлышек, раздался звон, и вино потекло на пол густой и темной ароматной струей.

+1

24

Вдвое, втрое... Да едва ли деньги от графини фон Хаммерсмарк стали бы для Розенберга достойной сатисфакцией! Вернее, это он был недостоин принимать от Фриды финансовое возмещение ущерба и, скорее всего, когда первое огорчение от вида попорченной вещи схлынуло бы, простил бы ее, ограничившись тем, что примет в качестве утешения обещанный surprise. Он же не имеет денежной ценности, правда? Граф с игривым смущением отмахнулся от слов Фриды, мол, да ну что вы, ваше сиятельство, право, слишком щедры. И поскольку теплое отношение к вдове фон Хаммерсмарк не позволило бы Розенбергу ни взять денег, тем более в грабительском троекратном размере, ни как следует поворчать на нее за нанесенный урон, лучше бы она оставила трость в покое и отдала бы назад от греха подальше, например за следующий фант... которого, как графу на несколько мгновений показалось, могло и не случиться.
Звонкий и задорный тон беседы стих, когда вместо своего обычного заразительного смеха Фрида встретила новый фант озадаченным молчанием, суховато сделала реверанс и забрала у Розенберга бутылку жестом, похожим на "Фи, ну если вы так хотите". А потом она повернулась к нему спиной и задумчиво пошла прочь. И чувство, что нахальную шутку дама не оценила, неприятно засосало у Розенберга под ложечкой. "Может ли статься, что я все-таки задел ее лучшие чувства? Вот осел, вот осел!" - обеспокоился он, клянясь себе, что будь оно так, больше не выпьет в подвале Вильгельма фон Хаммерсмарка ни капли, если это каким-либо образом поможет загладить его вину. С подобострастной миной граф засеменил было вслед за Фридой, чтобы принести свои извинения, и как же велик оказался его восторг, когда, подпустив его к себе на пару шагов, та обернулась и разразилась дерзкой тирадой про мужскую жадность.
- Да что вы говорите?! - округлил Розенберг глаза, старательно делая вид, что купился на предложенное ему по его же просьбе вранье. А это и было враньем, слишком уж долго Фрида размышляла над ответом. Или у ее покойного благоверного нашлось так много недостатков, что и не знаешь сходу, какой выбрать? Условия фанта ведь требовали сказать только одну гадость. Впрочем, сейчас это было неважно - судя по тому, как слегка надулись у графа щеки, сквозь праведное возмущение в его возгласе проступал сдерживаемый позыв к хохоту от радости и облегчения, что давняя подруга не держит на него зла за наглость. - Никогда не подумал бы, что такой благородный и состоятельный человек может так поступать с самым дорогим, самым ценным богатством, которое у него только есть! - воскликнул он, имея в виду Фриду и чуть ли не вынуждая ее признаться, что для Вильгельма она, выходит, не являлась самым дорогим. При этом Розенберг невольно говорил одновременно с нею, словно не желал слушать и старался не воображать себе, каким образом графине приходилось вымаливать у супруга средства на покупку рам. Несмотря на то, что это совершенно точно не было чем-то запретным. - Да ваш талант надо холить и лелеять, холить и лелеять, моя дорогая, - покачал он головой с укором, - поднося ему в дар самое лучшее!
А что? Граф Розенберг, вероятно, именно так бы и делал, хотя, если подумать, поцелуи в обмен на холсты и краски - идея ой какая заманчивая. В общем, недавний тост за воображение пришелся весьма кстати, и фантазия тут разыгралась не только у вдовы фон Хаммерсмарк. Но только граф собрался подытожить неудобную тему и сказать, что фант засчитан, как Фрида на волне веселья неудачно взмахнула его тростью расколотила одну из бутылок. Этого слабые нервы Розенберга уже не вынесли. С громким возгласом он рванулся за своей собственностью, чтобы наконец ее выхватить, по пути угодил под струю льющегося сверху вина и отшатнулся, беспорядочно смахивая багровые капли с плеча. Сказать по правде, в темноте пятно не так уж плохо сливалось с малиновым цветом его камзола, однако вино чуть окропило и белый манжет. Тряся им в воздухе и оценивая безнадежность катастрофы, граф почувствовал, как в груди у него, сквозь досаду, закипает нервный смех. Со смесью скорби и веселья в голосе Розенберг расхохотался и, пребывая в состоянии чудеснейшего аффекта, перебил винную струю, которая быстро становилась все тоньше, чтобы легким движением пальцев плеснуть немного в сторону Фриды.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Vergissmeinnicht