В верх страницы

В низ страницы

La Francophonie: un peu de Paradis

Объявление

17 августа 2017 г. Обновлены игроки месяца.
И обратите внимание, друзья, что до окончания летнего марафона осталось ровно 2 недели! За это время некоторые из вас еще могут успеть пересечь ближайшие рубежи и преодолеть желаемые дистанции.
Мы в вас верим!

14 августа 2017 г. Обновлены посты недели.

1 августа 2017 г. Началась акция "Приведи друга", предназначенная в первую очередь для наших игроков.

21 июля 2017 г. В сегодняшнем объявлении администрации полезная информация
о дополнениях к правилам проекта, два повода для мозгового штурма и немного наград.


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Adalinda Verlage
Адалинда почти физически ощутила нешуточное удивление, охватившее супруга, когда он вскинул брови. Вот так-то! Не ожидали, барон? Погуляйте еще год-полтора вдали от дома — и вовсе найдете свою жену-белоручку вышивающей подушки или увлекшейся разведением ангорских котиков к ужасу бедняги Цицерона. Так что оперная певица в подругах — еще не самое страшное.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ



Juliette Capulet
Это было так странно: ведь они навсегда попрощались с ним, больше ни единого раза не виделись и, казалось бы, следуя известной поговорке, девушка должна была бы уже позабыть о Ромео, который, ко всему прочему, еще и являлся вампиром.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Willem von Becker
Суровые земли, такие непривлекательные для людей, тянули к себе существ, неспособных страдать от холода. Только в удовольствие было занять небольшие полуразрушенные развалины, ставшие памятниками прошлых лет, повидавшие не одну войну Шотландии за независимость от Англии. Зато никакой любопытный нос не сможет помешать существованию вампира.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
МУЗЫКАЛЬНАЯ СПРАВКАИСТОРИЯ МОДЫЭТИКЕТ




Claudie Richard
- Вы! Вы… Развратник! Из-за Вас я теперь буду гореть в адском пламени и никогда не смогу выйти замуж, потому что никому не нужна испорченная невеста, - и чтобы не смотреть на этот ужас, Клоди закрыла глаза ладонями, разумеется, выпуская только початую бутылку с вином из рук. Прямиком на сюртук молодого человека и подол собственного платья.
Читать полностью


ИНФОРМАЦИЯПЕРСОНАЖИРАЗЫСКИВАЮТСЯ
ШАБЛОН АНКЕТЫ (упрощенный)




Sarah Chagal
Cовременный мир предоставлял массу возможностей для самовыражения: хочешь пой, танцуй, снимайся в кино, играй в театре, веди видеооблог в интернете - если ты поймала волну, то у тебя будет и внимание, и восхищение, и деньги. И, конечно же, свежая кровь.
Читать полностью

Antonio Salieri / Graf von Krolock
Главный администратор.
Мастер игры "Mozart: l'opera rock".
Dura lex, sed lex.

Franz Rosenberg
Herbert von Krolock
Дипломатичный администратор.
Мастер игры "Tanz der Vampire".
Мастер событий.

Le Fantome
Модератор.
Мастер игры "Le Fantome de l'opera".
Romeo Montaigu
Модератор, влюбленный в канон.
Мастер игры "Romeo et Juliette".

Willem von Becker
Matthias Frey
Мастер игры "Dracula,
l'amour plus fort que la mort".
Модератор игры "Mozart: l'opera rock".

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Mozart: l'opera rock" » Люди искусства


Люди искусства

Сообщений 1 страница 30 из 41

1

● Название эпизода: Люди искусства
● Место и время действия: 23 сентября 1782, квартира Януша Орловского, ближе к вечеру
● Участники: Janusz Orlowski, Silvan Zweig, Christian Bonnot
● Синопсис: Завоевание доверия - процесс сложный и требующий больших усилий, однако наемник-поляк нашел более простой и приятный способ. А всего-то и нужно было познакомить уличного музыканта с птенчиком, которого он предусмотрительно пригрел под своим крылом. Причина? "Ну, вы же оба - люди искусства".

Отредактировано Silvan Zweig (28-01-2015 01:12:53)

0

2

Говорят, если встал не с той ноги, то весь день пойдет насмарку. Сильван не верил в приметы, не был суеверным, а еще (немаловажный фактор в данном случае) он точно не мог сказать, с какой ноги встал, потому как проснулся спиной на голых досках. Стоило сказать спасибо умеренному климату Австрии, в сентябре было еще достаточно тепло, чтобы не схлопотать после такой ночки пневмонию. Было бы обидно, ведь мальчик делал заметные успехи и шел на рекорд, с зимы он еще ни разу не болел, а та болезнь преподала ему слишком хороший урок: не расслабляйся, никогда не опускай щиты, никогда никого не пускай свое сердце, ведь потом избавиться от этого можно будет, только вырезав его. Казалось, с того момента прошло всего несколько дней, а иногда казалось, что целая вечность. Всего одна ночь, разговор, подаренная картина, и больше ничего. Только крохотный червячок, который пробрался в душу мальчика и прогрыз в нем дыру, которая становилась с каждым днем все больше. Томас Дейвис. Тогда он ушел, но, как и обещал, вернулся. Иногда он пропадал неделями, а потом приходил и они говорили часами, пока сам Сильван рисовал так, как было только в присутствии этого юноши. Он рисовал, слушая спокойный голос, интонации которого стали привычными, он вслушивался в польский акцент и рисовал, рисовал, рисовал. Нередко бывало так, что он не помнил о том, что именно сотворил в порыве вдохновения. Нередко бывало так, что Томас смотрел на его работы так, что мальчик снимал и отдавал их, не говоря ни слова. Нередко бывало так, что чувство неправильности, ощущение внутреннего гниения и разложения, накатывало на него такими вечерам и ночами. Томас иногда рассказывал о себе, но чаще спрашивал, впитывал информацию. Он рассказывал легенды, о которых мало кто слышал. Рассказывал о богах, героях, о чудовищах. "Лесное божество", - он всегда произносил это с легким прищуром, с таким видом, будто это только ему подвластная тайна. - "Смотри, лесное божество, вот Эос на своей колеснице освещает Гелиосу начало пути, смотри...". Иногда он приходил почти к утру, иногда Сильван просыпался и видел, что он уже здесь, и чувствовал, что давно. Весна, в которую он иногда приносил занятные вещицы с площади и теплый хлеб. Лето, в которое он рассказывал о созвездиях, о которых мальчик и так знал, но слушал, будто впервые. Все это - тошнотворно сладкий сироп, яд, которым пропиталось его тело, которому он теперь уже из последних сил сопротивлялся. Болезнь оставила его уже давно, но червь все так же копошился внутри, выедая самоконтроль, выгрызая хладнокровие, стачивая с сердца каменную оболочку. И это было безумно страшно. Он едва ощутимо вздрагивал от каждого прикосновения Дейвиса, иногда подолгу задерживал взгляд, иногда ловил себя на мысли о том, что ждет его и за это долго ненавидел себя. Дружба, привязанность, увлеченность - чистый яд.
Недавно поляк снова зашел к нему и сообщил, что хочет познакомить с одним своим приятелем, после чего дал адрес и почти сразу же ушел по делам, и сейчас Сильван не спеша шел по переулкам Вены. До сих пор было сложно поверить в то, что он сам придет к Томасу, а не наоборот. Это было захватывающе и от волнения у него покалывало кончики пальцев.
Наконец-то он вышел на Михаэлерплац, на которой в это время суток, кажется, собрался весь город. Вот и  Михаэлеркирхе, сияющая, освещенная лучами заходящего солнца. Он рисовал ее бесчисленное количество раз, рисовал все дома вокруг, вырисовывал фасады часами и знал в лицо всех торговцев, которые приходили на площадь с рассветом и уходили после заката. Дом, который в двух словах, но на удивление точно, описал Дейвис, находился на Райтшульгассе, всего в двух минутах ходьбы от Хофбурга. Проходя быстрым, легким шагом мимо домов и приближаясь к указанному месту, Сильван осматривал улицу так, будто видел ее в первый раз, несмотря на то, что за два года запомнил каждую крышу, каждый переулок вокруг площади. Это все, потому что здесь жил он. Очередной тревожный сигнал, как и эйфория, разливающаяся в отравленном сердце, кружащая голову.
Аккуратный бежевый дом, барельефный узор на фасаде и дверь из темного дуба с медной ручкой, которая казалась далекой, пока тонкие, бледные пальцы художника не коснулись шероховатой деревянной поверхности. Потребовалось еще три минуты, чтобы несколько раз отвести руку и вернуть ее на место, чтобы сделать два шага от двери и прийти обратно, чтобы наконец набраться смелости. Мальчик глубоко вдохнул, поднял кулак, посмотрел прямо перед собой и уже собирался робко постучать, как дверь вдруг распахнулась, слегка задев занесенную руку.

Отредактировано Silvan Zweig (29-01-2015 20:32:37)

0

3

Они скоро придут.
От этой мысли Янушу хотелось танцевать – безумно. Марла, смеясь, кружилась вокруг него, и ее платье странного зелено-голубого цвета – цвета водорослей, кружилось вместе с ней, колыхалось, завораживая. Как будто кто-то выпустил из рук атласную ленту, и ветер уносит ее ввысь, забавляясь, играя.
Он ловит край платья, едва сжимает пальцы, позволяя ткани ускользнуть.
- Они скоро придут, Марла, - шепчет он совсем тихо, и Марла смеется.
- Я знаю, Виктор. И я знаю, что все внутри тебя сжимается от восторга, - улыбается она, останавливаясь рядом со статуей Аполлона.
Он так прекрасен, Марла. И скоро мы до него доберемся.
Януш подходит к мрамору, касается холодной щеки Аполлона горячими пальцами. Ему кажется, будто от этого прикосновения мрамор должен таять, подобно льду, но... ничего не происходит. Януш смотрит в безучастные мраморные глаза, улыбается, прикасается к губам Аполлона своими губами, чувствуя, как приятными волнами расходится по лицу холод, сопряженный с будто бы электрическими импульсами.
- Я люблю тебя, Рене Делакруа, - шепчет он, прикрывая глаза. – Я знаю, чего ты хочешь, и я принесу тебе это. И тогда ты сразу забудешь про Винсента Келлера...
Этого отброса, который волей случая занял мое место.
- Виктор, кто-то идет, - вместо постоянно насмешки в голосе Марлы сквозит настороженность. Она прячется за углом, ведущим в коридор. Януш слышит шаги и улыбается.
- Марла, нам нечего бояться. Я узнаю эти шаги, - бормочет он себе под нос и подходит к двери. Он ожидает стука, но стука не следует... Рука Януша ложится на дверную ручку, он открывает дверь. Сначала он видит лицо Сильвана, а затем так медленно, будто время перешло с бега на шаг, как дверь ударяет по руке...
- Виктор!.. – пытается окликнуть его Марла, но в руках Януша уже не ручка двери, а рука Сильвана.
- Прости, - бормочет он обеспокоенно, поглаживая место ушиба, проверяя, все ли в порядке, почти с материнской заботой. – Прости, я не хотел... Сильно?
Он поднимает взгляд серых глаз на лесное божество и улыбается. Даже в улыбке его – извинение. Беззвучно он ругает себя за неосторожность. Что может быть ужаснее, чем повредить руки творца?
- Ты забыл поздороваться, - насмешливо напоминает Марла. Она тянет все гласные звуки, ухмыляясь так широко, что Янушу кажется, будто ее губы сейчас треснут и кровь зальет подбородок.
Замолчи, Марла. Я знаю.
- Я рад тебя видеть, лесное божество, - Януш в последний раз поглаживает его руку и отпускает ее, убедившись, что все действительно в порядке. Он отступает на несколько шагов в сторону, пропуская юношу в квартиру. – Проходи. Я сейчас сделаю тебе чаю.
- Почему ты не спрашиваешь, хочет ли он чаю? – еще более насмешливо спрашивает Марла.
Потому что я знаю, чего он хочет Марла. Он же моя картина. Я знаю каждый его мазок. Пожалуй, я знаю его самого лучше, чем он сам себя знает. В этом вся суть.
- Кристиан скоро придет, я думаю, - говорит Януш, касаясь плеча Сильвана напоследок прежде, чем уйти в кухню.

+1

4

Руки Томаса, как всегда, теплые и нежные. Такие, что по позвоночнику проходится разряд, а внутренности внезапно оказываются будто в невесомости. Внимательный взгляд, улыбка, от которой губы мальчишки непроизвольно растягиваются в ответ - почти что судорога, в то время как разум взывает к телу - развернуться и убежать, сбежать от собственной реакции, сбежать от глаз, которые, казалось, видят все. Но он проходит вглубь помещения, пытаясь совладать с собой. Пытаясь не обращать внимания на очередное ничего не значащее прикосновение. Пытаясь удержать свою руку от того, чтобы не прижать ее к плечу.
Сильван проходит вслед за юношей по коридору и аккуратно прикрывает за собой дверь. Томас не предлагает повесить верхнюю одежду на вешалку у входа, просто потому что знает его. Потому что знает, что художник вечно мерзнет. Потому что знает, что он чувствует себя неловко без нескольких слоев одежды. Он ведет Сильвана через уютную гостиную, в которой, возможно, тот должен был остаться и ждать свой чай, однако мальчик неосознанно следует за ним, только заинтересованно, но сдержанно цепляет взглядом детали интерьера, жадно запоминает. Когда Дейвис останавливается на кухне, серб не сразу замечает это и случайно врезаемся носом меж его лопаток, сразу же в панике закрывая его ладонями и неловко улыбаясь, когда юноша удивленно оборачивается.
- Прости, засмотрелся... - смеется Цвейг, мысленно похвалив себя за относительно спокойный голос. - У тебя очень уютно.
Он улыбается, осматривается и чувствует на себе взгляд, с которым не хотелось сталкиваться. Хотелось. Безумно. Он благодарил всех богов Томаса за то, что пришел сюда, и бесконечно корил за это себя.

+1

5

Марла смеется, да и Януш не может сдержать тихого смешка. Маленький черный ягненок. Януш протягивает руку, гладит юношу по волосам.
- Спасибо, лесное божество, - говорит он, не убирая руки. Ему нравится трогать волосы Сильвана. Такие темные, как смоль. Кажется, что их цвет впитывается ему в кожу, делает его таким же темным...
Марла недовольно берет его за запястье, оттаскивая руку от волос. Януш не позволяет ей это сделать, а, проскользнув пальцами по щеке Сильвана, мягко берет его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
- Тебя что-то беспокоит, Сильван? – спрашивает он, ласково улыбаясь. – Я же вижу, что беспокоит...
- Ты переигрываешь, - хмыкает Марла, как ребенок, сложив руки на груди и обиженно надув насыщенно красные губы.
Не мешай мне, Марла.
Марла зло смеется. Януш чувствует, как от ее взгляда у него начинает плавиться кожа. Слезать подобно змеиной.
Януш отстраняется, чтобы поставить воду.
- Ты знаешь, Сильван, ты можешь рассказать мне обо всем, что тебя беспокоит, - говорит он тихо, уже без тени улыбки, глядя прямо перед собой, на гладкую поверхность столешницы, в которую упирался руками. – Я не стану тебя осуждать или смеяться над тобой. И, конечно, это все останется между нами.
Он поднимает взгляд на Сильвана и все же позволяет себя чуть-чуть улыбнуться.
Я никому не расскажу. Где Вы видели воина, который отдает свое оружие другому?
- Мне больно смотреть, как ты держишь все в себе и мучаешься, - говорит он еще тише, чем прежде. Губы его вздрагивают. – Или, быть может, ты не доверяешь мне, лесное божество?
Януш не видит лица Сильвана: он видит, как проникает пальцами в его грудную клетку. Он расширяет кровоточащую рану, он все ближе и ближе к сердцу, а рукам так тепло от чужих страданий, от чужой боли...
- Ах, мечты-мечты... – вздыхает Марла томно, а затем смеется, похлопав Януша по покрытой аккуратной щетиной щеке. – Ничего, милый, скоро ты сожмешь его сердце в своих когтистых лапах и вопьешься в него своими клыками.
Она усмехается и добавляет, заправляя прядку волос ему за ухо:
- Мой злой серый волк, ты растерзаешь нежную шейку агнца. Его кровь будет стекать по твоей пасти. Твоя серая шерсть станет алой...
Марла, ты сумасшедшая.
Марла скалится и выдыхает, невесомо касаясь кровавыми губами мочки его уха:
- Нет, Виктор, это ты сумасшедший.

+1

6

Снова отвратительная слабость в теле, которая обрушивалась на серба каждый раз, когда пальцы юноши зарывались в его волосы, заставляя голову наполняться ядовитым туманом из растений его тайного леса. "Лесное божество" - снова улыбка. Сильвана никогда не подводила интуиция, никогда ему не приходилось гадать о том, что делать, он всегда действовал инстинктивно, но тут все было иначе. Он чувствовал себя жертвой собственных желаний, собственного подсознания, голоса, который рвался наружу. Все это в совокупности - змей, обвивающий его тело, сдавливающий его шею.
Пальцы Томаса скользнули с волос на подбородок мальчика, поднимая в груди волну трепета, жара и страха, заставляя сердце колотиться в три раза сильнее, а кулаки судорожно сжаться. Он смотрит так, что серб не смеет отвести взгляда и в этот момент он чувствует себя мелкой зверушкой, загипнотизированной хищником.
- Тебя что-то беспокоит, Сильван? – спрашивает Дейвис с ласковой улыбкой и бледное лицо Цвейга на одно лишь мгновение, почти незаметно искажает сдерживаемая буря эмоций. – Я же вижу, что беспокоит...
Столько замков и дверей, столько усилий и все зря. Его губы начинают предательски дрожать и он почти что вздыхает от облегчения, когда Томас отвлекается, чтоб заняться чаем. Пожар внутри остужается накатившей волной паники и мальчик непроизвольно заметно напрягается, становится похож на каменное изваяние со стеклянными глазами. "Не спрашивай, не подходи, не лезь мне в душу" - почти что кричит весь его внешний вид, его сжатые, подрагивающие губы, сдерживаемая дрожь в плечах и руках. "Обними, заставь рассказать, выскреби все из моей души, не оставляй ничего" - молят глаза. Он бессильно наблюдает за действиями юноши, как делает это всегда, когда тот не видит. Осматривает, запоминает, зарисовывает в голове. Он уже знает все о его руках, о пальцах, знает все о губах и волосах, в которые хочется зарыться пальцами, так же, как делает это сам Томас с волосами Сильвана. Но есть и загадка, что до сих пор терзает его, будит интерес, щекочет нервы. Глаза. Все те же глаза, которые всегда обрушивают на него тяжесть водной глади. Те глаза, что заставляют вывернуть всего себя на изнанку, открывать двери одну за другой, вскрывать себя, выставляя напоказ все, что сокрыто глубоко внутри. Слабость и покорность. Два слова, что всегда заставляли мальчика закипать и делать все наоборот. Показывать силу, быть непокорным и стойким, словно дерево, глубоко пустившее корни, накопившее не один десяток родовых колец. И как мерзко было ощущать, что это дерево согнулось под тяжестью человеческих слабостей, пороков. Юноша вновь поднимает взгляд, всматривается внимательно и на губах его мелькает улыбка, так же знакомая, как и все в нем. Но только не глаза. Легкие наполняет соленая вода и черная-черная смола.
- Мне больно смотреть, как ты держишь все в себе и мучаешься, - почти шепот, окутанный беспокойством и заботой. Он колом входит в сердце, причиняет почти физическую боль. – Или, быть может, ты не доверяешь мне, лесное божество?
Сильван широко распахивает глаза, которые мгновенно затуманивает паника, вина, и все самые чистые, самые драгоценные его эмоции - бесконечная боль, нежность, благодарность и нерушимая привязанность. Он почти видит цепь, торчащую у него из груди, изувечившую молочную кожу, раздробившую кости и сковавшую комом его сердце. Другой конец этой цепи сжимал в руке поляк. Мальчик сам ее отдал и случилось это не сегодня и даже не вчера. Возможно, он сделал это еще в самую первую их встречу, вручив вместе с картиной, на которой запечатлел все самое неправильное, самое безобразное в самом себе.
Сглотнув ком в горле, маленький серб трясущимися, холодными пальцами тянется к руке Дейвиса и касается ее лишь самыми их кончиками. Лицевые мышцы отказываются слушаться и губы его все так же дрожат, судорожно, неуверенно.
- Я не... - начинает он внезапно севшим голосом, но запинается, делая короткий вдох и растерянно сдвинув брови. - Я не имел это ввиду. Я тебе доверяю...
Его голос такой тихий, что в голове снова всплывает мысль о собственной ничтожности. Извечное, преследующее с детства "лучше бы я не существовал". Привычное, безнадежное "я все делаю не так".
- Прости, - добавляет он и пытается улыбнуться, но улыбка выходит пустой, вымученной, истерзанной бушующими чувствами. - Я просто в первый раз у тебя дома. Так волнительно.
Он вновь заставляет себя широко улыбнуться и эта попытка куда успешнее. Снова ощущение того, что края губ пойдут трещинами. Снова нелепая, неестественная ложь, которая была тогда и осталась сейчас единственной его защитой.
Он до сих пор не звал его по имени, просто не мог. Он привлекал его внимание, ненавязчиво коснувшись одежды или просто начав говорить. Но требовалось это крайне редко. Томас дарил ему слишком много внимания. Намного больше, чем Сильван, как считал он сам, заслуживал.

Отредактировано Silvan Zweig (01-02-2015 01:06:51)

+1

7

Мне все равно, что ты скажешь, лесное божество. Ты, может, и не догадываешься, но мои слова – это удар, нанесенный по твоей защите изнутри. Мои слова – это яд, медленно проникающий в твои вены. Ты сам позволяешь ему это делать. Рано или поздно я спрошу: «Тебя что-то беспокоит, лесное божество?», и ты ответишь правду, не сможешь иначе, потому что всю твою защиту из лжи и притворства выжжет этот яд.
Януш почти видит, как руки его покрываются змеиной чешуей. Когда на лице юноши проступает паника, Януш с трудом сдерживает торжествующую ухмылку.
- Как это мило, - слащаво улыбается Марла, обвивая руками его шею. – Ты только посмотри, Виктор, как он растерялся... Прямо-таки барышня, которая в первый раз в жизни разделяет с кем-то ложе... Это для нее ново, она боится, но она хочет, хочет, чтобы ее взяли...
Марла, что за пошлый бред ты несешь?
Марла хихикает, отстраняется, и Януш, наконец, может выпрямиться.
- Я тебе доверяю... - говорит лесное божество, и он слышит шелест листьев.
Эти слова сладки на вкус. Януш чувствует их на своем языке, на внутренней стороне своих щек. Что может быть вкуснее чужого доверия? Что может быть слаще власти, обретенной над другим человеком? Януш выпрямляется, достает чай с полки.
Он молчит, не говорит ни слова где-то минуту, занимаясь приготовлением чая. Знает, что молчание заставит Сильвана нервничать.
- И я тебе доверяю, лесное божество, - говорит он, глядя, как вода, обволакивая чай, меняет цвет на янтарный. Он поворачивается к Сильвану, протягивает руку, чтобы коснуться его плеча – на самом деле почти что шеи.
- Жуткое желание сомкнуть на его горле пальцы? – промурлыкала Марла, и Януш чувствует ее холодную ладонь поверх своей.
Разве ты не видишь, Марла? Я уже это делаю. Лесное божество не может без меня жить. Если этого не видно, не значит, что этого вовсе нет. Неужели я не учил тебя смотреть вглубь вещей?..
- Сильнее, Виктор, - шепчет Марла, касаясь губами его уха. – Сожми их сильнее.
- И я рад, что это взаимно, - он улыбается, не разрывая контакта, поднимает руку к щеке. – Каждый мечтает о таком друге, как ты, лесное божество.
О таком друге. Из двух друзей один обязательно раб другого. Сильван, ты мне не друг, но ты мой раб.
- Ты разобьешь сердце мальчишке... – с притворной жалостью в голосе говорит Марла, и Януш видит ее худые, как у скелета, белые руки, обвивающие лесное божество.
- И... не извиняйся. Я тоже нервничал, когда впервые пришел к тебе. Постарайся расслабиться... Ты же знаешь, ничего плохого здесь с тобой не случится. Я не позволю.
Какая ирония. Он стал для кого-то Аполлоном. Тем самым, до которого сам не может дотянуться.
Беги, Дафна, беги от меня. Я не знаю, что я сделаю с тобой, если догоню. Превратись в лавровое дерево.
Перед глазами Януша предстал лес лавровых деревьев, бесконечно тянущийся вдаль. Он подносит к стволу горящий факел. Вот-вот все охватит пожар...
Растоптать. Уничтожить. Сделать то же, что сделал Рене. Использовать. Ранить. Предать. Бросить.
- Растоптать, - бормочет Марла, и губы ее рвутся в безумной улыбке, по подбородку капля за каплей стекает кровь, падает на чистый пол. – Уничтожить.
Уничтожить все, что у него от него самого осталось.
Иногда просто хочется почувствовать себя в роли хищника, а не в роли жертвы. Не чувствовать, как клыки проходят сквозь твою шею, а чувствовать вкус крови, такой непередаваемый, такой возбуждающий. Нежную плоть на языке...
Януш отстраняется, чтобы достать поднос и фарфоровые чашки. И печенье. Печенье еще теплое. Они с Марлой сегодня вместе его испекли.
- Пойдем. Кухня не лучшее место для душевного разговора, - улыбается он с добродушной усмешкой, направляясь с подносом в гостиную. Он ставит его на чайный столик и опускается на диван, смотрит на Сильвана приглашающе, похлопав по месту рядом с собой. – Как дела в театре?

+1

8

Раньше тишина всегда казалась Сильвану чем-то успокаивающим, чем-то недоступным, особенно в доме его родителей, где даже их взгляды говорили с осуждающими интонациями. "Держи спину прямо", "опять лохматый", "снова уголь под ногтями". Сбежав в Вену, он упивался тишиной, когда часами лежал на своем продавленном, отсыревшем матрасе и рассматривал потолок, наслаждаясь безмолвием, как лекарством от дурных мыслей - червячков, проедающих его мозг. С появлением Томаса в его жизни многие вещи приобрели абсолютно иной, чаще противоположный характер. Теперь тишина была сродни самой жестокой пытке, самому изощренному наказанию за лишние слова, лишние действия. Пока тишина пожирала его душу, он думал о том, что сделал что-то не так, что провинился. Словно маленький ребенок, он боялся неодобрения, хоть и понимал всю нелепость своих страхов. Тишина вбивала в его сердце раскаленные гвозди. Тишина сводила с ума.
Наконец-то юноша подал голос, разрезал, распорол им кокон, в котором невозможно было дышать, в котором был лишь дурман. Яд, пахнущий дикими травами.
- И я тебе доверяю, лесное божество, - глоток воздуха, тихий выдох и новый бешеный заход сердца.
Томас поворачивается к нему и кладет руку на его плечо, почти что на шею, где кожа сразу же начинает плавиться, покрывается мурашками. "Проведи рукой выше, сожми сильнее, сломай" - это тихое нашептывание, безмолвное желание подсознания, которое Сильван уже не мог контролировать. Он даже не помнил, когда это началось, когда в его голову стали приходить странные, неестественные видения, которые он отметал раз за разом. Которые возникали  все чаще и чаще.
- И я рад, что это взаимно, - Томас снова улыбается той улыбкой, которая каждый раз терзает сердце мальчика, наполняет его неясной надеждой. Он уже и сам не знает, чего хочет. Рука поднимается выше, ложится на щеку и хочется прижаться к ней сильнее, хочется прижать ее ладонями к своему лицу. Теплая. – Каждый мечтает о таком друге, как ты, лесное божество.
Цвейг про себя горько усмехается. Каждый мечтает о друге, который, кажется, вот-вот угодит в приют для душевнобольных. Друг. Друзья в его представлениями были равными друг другу. Для него невозможно было поставить себя на один уровень с Дейвисом.
- Ты же знаешь, ничего плохого здесь с тобой не случится. Я не позволю, - слова обволакивают серба, словно теплый мед. Сильван никогда не напивался, имея в качестве примера своего отца, превратившегося из спокойного, уравновешенного человека в тирана. Он слышал о смесях, которые возносили на небеса, но возвращали оттуда, если не перебарщивать. Он знал о тех вещах, что вызывают сильнейшую зависимость, забирают у людей жизни. Интересно, могло ли это сравниться с тем, что чувствовал он сам?
Томас ставит чай на поднос, кладет туда же печенье, затем зовет за собой в гостиную и Сильван слабо кивает, сразу же двинувшись следом. Юноша ставит поднос, опускается на диван и Сильван садится рядом, на безопасном для себя самого и для своего загнанного сердца расстоянии. Он избегает смотреть Томасу в глаза даже когда тот спрашивает о работе. Комнату, словно клинки, пронзают лучи опускающегося за горизонт солнца, они освещают и статую Аполлона и на мгновение Цвейг успокаивается, рассеянно улыбается. Скульптура сияет, делает кудри Феба похожими на золото, делая его блеклое подобие похожим на него самого. Художник наконец поднимает взгляд, сталкивается со взглядом поляка и он видит то, что всегда заставляло его терять дар речи, когда они вместе встречали рассветы. Он видит водную гладь, в которой отражаются блики солнца, рассыпаются драгоценные камни.
- Театр, как всегда, полон жизни, - его губы шевелятся сами по себе, их уголки приподнимаются в рассеянной улыбке.
Видит ли он? Если я лесное божество, то просто позволь мне раствориться в земле. Позволь покрыться корой, поднять ветви, пустить корни, позволь весной цвести и погружаться в сон осенью. Позволь мне думать лишь о том, успею ли я сбросить листву до морозов, чтобы сохранить свою жизнь. Успею ли я?

+1

9

Разорвать. Растерзать. Уничтожить. Да, Марла. Это именно то, что мы должны сделать с этим маленьким художником, с этим маленьким беззащитным мальчиком...
- Милый ребенок, - шепчет Марла. – А что если мы нардим его в красный капюшон? Придет ли охотник, чтобы спасти его, как думаешь, серый волк?
Нет, Марла. Охотники приходят только в сказках. У нас с тобой – ночной кошмар. Симфония страха и страдания, ария агонии. Он выжигает себя сам изнутри. Специально для нас.
- Любишь поджаренные сердца, да, Виктор? – алый язык скользит по алым губам. Марла смеется, скалится. У нее крепкие белые зубы, как будто специально созданные для того, чтобы вонзаться ими в мясо. – С хрустящей корочкой... Думаю, нам стоит добавить огня.
- Полон жизни, как всегда, - эхом отозвался Януш. Грусть дикой птицей затрепетала в его словах. Он сжал пальцы, ломая ей крылья. Теперь никуда не улетит... маленький участник его театрального представления. – Это не твое место, лесное божество. Ты заслуживаешь большего. Я видел некоторых из твоих... коллег...
Он протянул руку к вазочке с печеньем, взял одно и поднес к губам Сильвана. Просто, без всяких вопросов или предложений.
- Я беспокоюсь за то, что они могут причинить тебе вред или сделать тебе больно, - выдохнул Томас Дейвис.
Ему жутко хочется улыбнуться и сказать: «Я беспокоюсь, что это будут они, а не я. Что они сделают это недостаточно сильно». Конечно, Януш в последние месяцы только и занимался тем, что подстраивал неудачи что для Кристиана Бонно, что для Сильвана. Нужно было погрузить их в отчаяние. В глубокое отчаяние, а потом протянуть тростинку. Схватить за волосы и начать топить в их горестях и страданиях.
- Я сам испек их, - говорит Януш, глядя на печенья.
- Не придумывай, Виктор, - смеется Марла, опускаясь в кресло рядом с диваном. – Ты никудышно готовишь. Если бы не моя помощь...
- Так, а теперь мука... – слышит Януш заботливый голос отца. Вот он, стоит рядом со статуей Аполлона, смотрит на него и улыбается разбитыми губами. Его лицо так изуродовано, что на него больно смотреть.
- Я много готовил с мачехой, - признался Януш. Марла надевает на него маску из горькой улыбки. – Это ее любимый рецепт печенья... Я... Это глупо, наверное. Я хотел порадовать вас двоих чем-нибудь вкусным...
Он невесело рассмеялся. Марла сковывает каждое его движение цепью неловкости.
- Боюсь, оно получилось и в половину не таким вкусным, как получалось у мачехи, - сказал Януш, поглаживая пальцами свободной руки спинку стула. Взгляд его, однако, был прикован к художнику. К глазам, в основном, но то и дело спускался к губам. Он хотел видеть, как печенье исчезает за чужими губами, как скрывается в черном разрыве рта.
- Съешь меня, - говорит оно, ухмыляясь шоколадной крошкой.

+1

10

Томас эхом повторяет его слова. Иногда он так делал и мальчик понимал, что именно так они и должны звучать. Юноша будто бы исправлял интонацию, менял смысл слов. Полон жизни. Все это время жизнь протекала мимо, все вокруг покрылось мутной пеленой, одни лишь вот такие встречи были яркими, насыщенными. Живыми.
- Я видел некоторых из твоих... коллег... - произносит поляк и Сильван на секунду задумывается, кто мог бы произвести настолько плохое впечатление. Ответ приходит довольно быстро, заставляя досадливо поморщиться. Келлер, кто же еще. Вот уж кто по всем меркам не мог быть одобрен Томасом в качестве коллеги Цвейга. Да и вообще никем не мог быть одобрен.
Художник уже хочет успокоить юношу и объяснить, что привык к выходкам этого пьяницы, но поток мыслей обрывается, стоит только Дейвису поднести к губам мальчика печенье.
Сильван не верил в бога. Ни в одного из них. Его мать была иудейкой, а отец христианином и оба они видели, как люди умирали за свою веру, а потому не осуждали друг друга. Они были чужими друг другу с самого начала и до самого конца.
"Мой птенчик..." - глухой голос из самого пыльного сундука в его голове, из самого темного подвала, голос его матери. - "Мне никогда не понять христиан, мой милый Сильван... Они говорят, что хлеб - плоть Иешуа, а вино - кровь его. Но разве плоть настолько суха? Разве кровь так пьянит? А что же тогда святая вода? Его слезы?".
Он испек их сам, пропускал меж пальцев муку, разминал тесто и согревал его теплом своих рук. Его слова - чистая, неразбавленная боль.
- Это совсем не глупо... - шепчет Сильван. - Я уверен, получилось замечательно.
Он тянется вперед, касается руки Томаса пальцами и кусает, не чувствуя вкуса, шевеля онемевшими от волнения губами. Он едва может глотать. Он не может смотреть юноше в глаза, вместо этого прожигая взглядом его шею.
Серб чуть отстраняется, облизывает губы от крошек и смущенно улыбается. Удивительно, но он почувствовал вкус, хотя думал, что не сможет.
- Безумно вкусно, - восторженно выдыхает он, поднимая взгляд. - Уже и не помню, когда в последний раз ел теплое, свежее печенье.
Хлеб - плоть Иешуа, а вино - его кровь. Мама, я не знаю, в чем правда. Я не знаю своего бога, как Он знает своих.

+1

11

Его зубы впиваются в печенье, и Януш невольно представляет, как они впиваются в сырое мясо. Глубоко, заставляя брызнуть кровь. Завораживающее зрелище.
Удостоишь меня им, лесное божество?
- Виктор, он слишком милый, чтобы терзать этими маленькими зубками мясо, - ухмыляется Марла. – Я могу поспорить, что вижу, как оленьи рога проглядывают через его темные волосы.
Язык скользит по губам юноши, и Януш завороженно провожает его взглядом. Он чувствует возбуждение, но смиряет этого зверя, отложив печенье. Оно уже не ухмыляется – оно кричит от боли, потому что часть от него сгинула в бездне чужого рта.
- Прямо как твое сердце, Виктор, - ухмыляется Марла, поглаживая подлокотник кресла. Она дышит часто, громко, Януш видит, как поблескивает на ее лице пот. Она – само воплощение расшалившегося либидо.
- Угощайся, лесное божество, - говорит он тихо, отпивая из своей чашки. – У меня еще много печенья.
Он смотрит перед собой, но не видит совершенно ничего, будто глаза ему заволокли черной непроницаемой тряпкой. Будто он целиком в каком-то причудливом черном коконе. Дышать очень трудно. Он отставляет чашку с чаем, прикрывает лицо ладонью.
Ему трудно держать себя в руках, в голове как будто гремит тысяча взрывов разом. В ушах гудит, и его накрывает взрывной волной, как одеялом. Он морщится от боли.
- Лесное божество... – начинает он приглушенно, а затем смотрит на Сильвана, будто ему больше нечего было сказать. Будто за этим обращением стояла какая-то просьба, какое-то тайное сообщение, которое никто, кроме маленького сербского художника понять был не в состоянии.
- Виктор, любимый, соберись... – шепчет Марла, касаясь его  шеи ледяными ладонями. – Если ты не будешь сдерживаться, тебя раскроют...
Януш поднимается резким, порывистым движением. Делает шаги так, будто каждый из них причиняет ему боль. Он подходит к статуе Аполлона.
- Он гнался за Дафной в порыве безудержной страсти, - говорит он, и голос его так же резок и непривычно громок. – А она пожелала лучше стать лавровым деревом, чем быть с ним. Он был красивым, он был... тем, о чем мечтали. Почему тогда первая, кого он когда-либо полюбила, не любила его в ответ?
Он смотрит на Сильвана, горько улыбается.
- Тебе хотелось когда-нибудь превратиться в лавровое дерево, Сильван? – спрашивает он, касаясь холодного и безжизненного торса Аполлона широкой ладонью, и голос его опять тих, настолько тих, что с трудом можно разобрать слова.
- Ты почти такой же бледный, как Аполлон, my darling, - шепчет Марла, и усмешка блуждает по ее лицу подобно шакалу, рыщущего в поисках добычи.

+1

12

Пальцы художника в последний раз касаются руки юноши, когда тот отводит ее в сторону, убирая печенье. Плоть. Сильван заставляет себя оторвать взгляд от угощения, расплывающегося в его воспаленном воображении кровавым пятном, он смотрит на Томаса. На его пальцы, держащие чашку, на его горло, когда он глотает горячий чай, почти кипяток, даже не поморщившись. Он не в силах сдержать дрожь в плечах.
- Лесное божество... – начинает юноша, но прерывается, медленно поднимая взгляд на серба. Огонь от проходится по кончикам пальцев, по груди, по шее, губам. Он выжигает глаза. Он пожирает все на своем пути. Дейвис молчит, но Сильван слышит слова. Он слышит шум прибоя. Просто дай волне похоронить под собой мое тело, дай пламени поглотить мою душу. Надень на голову терновый венок и дай крови застелить глаза красным шелком.
Юноша рывком поднимается с дивана, заставляя Цвейга вздрогнуть и судорожно сжать бледными пальцами ткань обивки. Он выглядит изломанным, двигается так, словно сапоги его полны битого стекла, словно каждый раз, закрывая глаза, он видит всепоглощающее пламя.
Его голос звучит непривычно резко, он оседает на языке мальчика скрипучим песком.
- Тебе хотелось когда-нибудь превратиться в лавровое дерево, Сильван? - голос из глубокой впадины. Горячий, обжигающий шепот над самым ухом. Вопль, полный боли и отчаянья. Мед, стекающий по горлу, обволакивающий и теплый, заполняющий разум болезненной, как и всегда в последнее время, тишиной. Перед взором опускается черная дымка - разлитые в воде чернила - волосы Марлы, а уши закладывает, словно на большой глубине.
Хруст и треск внутри его головы, внутри его грудной клетки. Двери распахиваются одна за другой - лихорадочный грохот сердца в ловушке из ребер, стены рушатся, выпуская всех демонов наружу. Витражи с оглушительным звоном разбиваются и осыпаются на пол разноцветными осколками, играющими на свету.
- Я... - едва слышимый хрип вырывается из груди мальчика, его руки трясутся перед глазами. "Кап" - обрушивается соленая капля на раскрытую ладонь. Сильван не видит, что это, кровь или слезы - красный шелк застилает глаза. "Кап, кап, кап" - отвратительный звук все не останавливается, глаза не могут найти ничего, за что можно было бы зацепиться, а разум и сердце в унисон вопят от боли.
Не подходи, не смотри, отвернись, не трогай! Мальчик медленно поднимает взгляд в сторону Дейвиса, но не видит его, не видит ничего, и страх обволакивает его тысячей своих холодных, мокрых ладоней, рассматривает в упор тысячей глаз. Все вокруг размывает вода, когда он слабо протягивает тонкую, болезненно-белую руку вперед, в пустоту.
- Я... - наконец, вновь начинает он и голос рассыпается, крошится, словно расписной потолок дворца, обваливается уродливыми обломками. - Мне не успеть... - судорожный, короткий вдох, первый за эту долгую минуту, царапающий нежные стенки горла ржавыми гвоздями. - Мне не успеть сбросить листву...

Отредактировано Silvan Zweig (04-02-2015 01:38:51)

+1

13

Часы остановились.
Кристиан не сразу это заметил, только тогда, когда уже слишком долго тоненькая секундная стрелка трепыхалась на одном месте. Нет, в его опоздании были виноваты не часы, это он должен был проверить механизм, обязан был поменять масло и завести их снова. Так сказал хозяин таверны. Бонно был согласен, это все из-за него. Абсолютно все из-за него.
После случая с Антонио Сальери Бонно так и не решился взять в руки флейту, чтобы продолжать зарабатывать на жизнь игрой как и прежде. Он каждый раз брал пальцами тонкий кусочек дерева с богатой отделкой и чувствовал, как кожу начинает колоть. Француз был виновен в том, что маэстро потерпел поражение, в том, что о талантливом композиторе всякая мелкая шваль любила отпустить колкости... Кристиан ощущал каждое слово, как иголку в своем теле. С каждым днем становилось только хуже.
Работа, как ни странно, нашлась достаточно быстро. Все же быть официантом в какой-то забегаловке лучше, чем умирать от голода. Правда работа не спорилась. Каждый день что-то происходило, и это что-то не давало юноше прийти в себя, забыть об Антонио и зажить нормальной жизнью. Случались совершенные мелочи - то посуда разобьется, то упадет парень с заказом, то клиенту просто вид его не понравится, то кто-нибудь усядется и решит, что официантов можно руками лапать, но это всё вместе сильно давило на француза. Он воспринимал мелкие неприятности, как искупление своей провинности перед Придворным композитором... Кажется, нужно было ждать какой-то большой неприятности в скором времени...
Музыкант обновил часы и милом поспешил на встречу с Томасом, который хотел познакомить его в каким-то свои знакомым. Кристиан был и рад новым знакомствам, но угнетенное состояние не позволяло радоваться совершенно, юноше больше всего хотелось просто забиться в темный угол и сидеть так в абсолютной тишине, наедине с мыслями. Но это было невозможно.
Юноша быстрыми шагами мерил мостовые столицы Австрии, пытаясь успеть к назначенному времени, хотя и понимал, что добраться не успеет. Уже вот-вот должна была показаться площадь перед Михаэлеркирхе, как флейтист вдруг остановился как вкопанный.
-Эй! Чего встал, придурок!
-Пошел вперед, ну!
-Что за столб, а?!
Бонно растерянно нахмурился, он озадаченно посмотрел вокруг и сделал пару неуверенных шагов вперед. Назначенное время уже наступило, но дело было не в этом. Кристиану показалось, что больше нет смысла спешить, а, может, и вообще идти дальше. Раньше такого с музыкантом никогда не случалось. Он переступил с ноги на ногу и очень медленно побрел вперед. "Может, зайти после?" - парень взволнованно стал перебирать пальцы правой руки другой. Что-то останавливало его, словно в нему был привязан огромный магнит и точно такой же находился в квартире Дейвиса, полюса их отталкивались...
Француз потащил себя дальше, проходя за шаг всего десяток сантиметров, чувство, что его никто в назначенному месте увидеть не хочет, только росло.
Пока он не опаздывал - все было нормально, и было бы, если бы пришел чуть раньше... Необъяснимое нежелание продолжать путь окутывало его с головой, связывало эластичными нитями по руками и ногам. "Мне точно надо к нему сегодня?" - подумал Бонно, но был уверен - сегодняшний день назначен Томасом, никакой иной.
Спустя полчаса или минут двадцать, парень поднял голову от камней мостовой. Он пришел, но угнетающее чувство не пропало. Может, просто уйти? А потом сослаться на здоровье, занятость или хозяина трактира... Да, Томас же ещё не знает, что Кристиан решил больше не заниматься музыкой и нашел работу в совершенно другой сфере... будет ли он теперь счастлив увидеть знакомого? Захочет ли?
Флейтист подошел к двери и протянул руку к ней, но стучать не стал. Он коснулся подушечками пальцев шероховатого дерева и замер. Что-то там, за этой преградой происходило. Француз не был уверен, что хочет знать, что именно, что нужен по ту сторону. Может, Томас забыл о своей идее знакомства и сейчас один, со своими мыслями, не ждет никого. Не ждет или не ждут... Бонно понял, что именно его мучило. И совсем не хотел теперь стучать.
Кристиан развернулся спиной к двери и опустил голову, волнуясь и перебирая пальцы рук. "Надо подождать... Невежливо уходить так... Надо дать им пару минут... Или пару дней?... "

+2

14

Прозрачные капли стекают по бледному лицу. Глаза становятся красными. Такой волшебный контраст: белая кожа и воспаленные белки, опухшие веки...
- Я... – хрип на алых губах. Янушу прикрывает глаза, представляя, как спускает тетиву и стрела попадает прямо в легкое. На губах появляются кровавые пузырьки, рубашку украшает пятно. Настоящая картина...
Возбуждение толкается в горло вместе с биением отданного Рене сердца. Дышать сложно. Марла тихо посмеивается. Он не может понять, чего она хочет.
Чего ты хочешь, Марла? Чтобы меня не раскрыли или чтобы, наоборот, вывернули всю мою ложь наизнанку?
- Я... Мне не успеть...
Мне не успеть сбросить листву...
Ты ошибаешься, лесное божество. Ты сбросишь все. Останутся одни голые ветки. Я буду срывать листья с них. Тебе будет больно, ты станешь изуродован изнутри, не в силах вымолвить и слова, не в силах выпустить из себя ни листочка, ни цветка, ни плода.
Он открывает глаза, смотрит на Сильвана и видит, что мальчишка тянет к нему руку. Будто он вязнет в болоте, а Януш – стоит на берегу, смотрит. Он – единственное, что может спасти лесное божество от гибели.
Такой у него взгляд. Как у щенка, которого швырнули на улицу. И вот он смотрит на своего хозяина, на того, за которого бы без всяких сомнений отдал жизнь, защищая от волков.
В эту секунду ему хочется схватить Сильвана за руку, поднять его с теплого чрева дивана и прижать к статуе Аполлона, чтобы юноша почувствовал каждый изгиб прекрасного мраморного торса. Вцепиться зубами в его нежную шею ягненка своими волчьими клыками...
- Кто-то идет, Виктор... – шепчет Марла ему, переплетая пальцы с артериями в его грудной клетке. И в ту же секунду он замирает, тень хищной улыбки, невольно возникшая, исчезает с его лица.
- Это он, - срывается выдох с губ Януша. Он даже не осознает, что говорит с собой. Он идет, идет к двери, и ноги его дрожат. Хватается за ручку, открывает...
Нет, это не он. Это Кристиан Бонно. Не Рене Делакруа. Что у них общего? Две буквы. Януш скрывает досаду за маской дружелюбия.
- Mon ami, pourqoui n’avez-vous pas frappe a la porte?* – улыбается он, отступая в сторону, чтобы пропустить Кристиана Бонно в квартиру. Он посмеивается. – Простите мне мой французский, я давно в нем не практиковался. Рад Вас видеть. Проходите.
_____________________________________________
*Мой друг, почему Вы не постучали в дверь? (фр.)

Отредактировано Janusz Orlowski (10-05-2015 11:42:16)

+2

15

Когда с губ мальчика непроизвольно срываются самые потаенные мысли, самые странные, самые нелепые, на мгновение его охватывает ужас. Мгновение, которое растянулось в целую вечность, в вечные песчаные часы. Он слышит дыхание юноши, слышит даже его сердцебиение и боится ставшего за все это время родным голоса. Прямо сейчас как бы он был рад оказаться вновь на океанском дне, но его выбросили на берег, как мелкую рыбешку, лишив возможности дышать, оставив мучиться ожиданием смерти. Однако голос Томаса все же пронзает тишину и сердце художника пропускает один судорожный, благодарный удар.
- Это он, - едва слышный выдох. Сперва Сильван даже не осознает, о чем речь, не воспринимает слова как нечто осмысленное, слыша только голос и отказываясь возвращаться к реальности.
Он слышит быстрые шаги и осознание обрушивается на него сокрушительной волной. "Тот друг Томаса!" - проносится в сознании отрезвляющая мысль и взгляд мальчика вылавливает в коридоре силуэт Дейвиса и незнакомого человека. Трясущимися руками он быстро вытирает лицо, как только осознает, что оно мокрое от слез. Самостоятельная жизнь приучила его навсегда к двум вещам: первая - при непредвиденных обстоятельствах не думать, а действовать, и вторая - уметь в любой ситуации натянуть маску дружелюбия или безразличия. Усилием воли он расслабляется, концентрируется на собственном теле, дает натянутым мышцам вернуть прежнюю форму, почти что сводит на нет дрожь в пальцах и аккуратно берет чашку с блюдцем. Несколько секунд, два глубоких вдоха и лицо его будто бы собирается из осколков зеркала в единое целое, приобретает дежурное выражение вежливого интереса и сдержанного дружелюбия. Маска, давшаяся ему с особым трудом в свое время. Ему ее подарила мать, заставив похоронить свои еще не родившиеся мечты.
Он вскидывает подбородок и чувствует, как кожу лица неприятно стягивают высохшие слезы. Ему оставалось лишь надеяться на то, что лицо не покраснело. Ему оставалось лишь надеяться на то, что юноша не станет презирать его за эту слабость, как сейчас Сильван презирал самого себя.

Отредактировано Silvan Zweig (06-02-2015 19:21:09)

+2

16

Кристиан все ещё не уверен, стоит ли ему заходить, стучать... Он чувствует, что желание сбежать немедленно нарастает и в какой-то миг оглушает его, словно рядом взорвался снаряд. Бонно вздрагивает от невидимого оружия и резко оборачивается, большими глазами смотря на Томаса. Нет, тут что-то не так... Музыкант мешкает, переступить порог дома Дейвиса оказывается очень сложным. Он просто не хочет туда, не хочет скрываться за этой дверью, где происходило что-то необъяснимо неправильное.
-Я... просто.. - юноша мнется на пороге, переводя взгляд то на хозяина квартиры, то на свои руки, то на тротуар под ногами... - Здравствуй... - выдыхает он, неловко улыбнувшись, как обычно.
Кристиан заходит в дом и сразу останавливается, боясь без спроса хозяина пройти далее. Его спросили, почему он не постучал и нужно было ответить. "Помнишь, глупый флейтист, ты больше никогда не врешь...?" Но объяснить причину своего беспокойства Бонно не мог.
-Понимаешь.. Я случайно вышел позже... Опоздал... и... Томас, я не знаю, что это... ну... Мне показалось... Что... - француз запинался и не знал, как сказать нормально, чтобы друг его понял, - Что.. Ну знаешь... Будто я иду домой, а там жена с люб... нет.. В общем, мне показалось, что как только я опоздал, то мог бы и не приходить... Что меня не ждали больше... Мне и сейчас кажется, что ты не меня хотел увидеть... Прости, такое чувство в первый раз... - Парень закусил губу и посмотрел на Томаса, ему очень хотелось, чтобы тот его понял, как и тогда, у церкви...
Музыкант помнил, что в прошлый раз они договорились обращаться друг к другу на "ты", но решил не исправлять друга, только обратился к нему менее формально. Все же они были настоящими братьями по несчастью. Несмотря на то, что некоторые действия Дейвиса пришлись французу не по душе.
Кристиану было нехорошо, дома у Томаса оказалось душно на этот раз, хотелось сбежать и больше никогда не возвращаться. Мерзкое чувство, что он лишний, не отступало, лишь сильнее накрыло Бонно. Нет, он не хотел идти в комнату, где на диване был силуэт худого мужчины. Нет, он не хотел стоять между ним и Дейвисом, как какая-то преграда... Казалось, что если очутиться на равном расстоянии от этих мужчин, то один из них накинется и сломает живую перегородку.
В голове роились мысли и были они не самого приятного содержания, а сводились к одному: "Я не хочу быть тут" - все повторял Кристиан про себя. Да, познакомиться с другом Томаса ему было приятно, но не здесь, не сейчас... Его не ждали, не желали видеть... Между ними происходило что-то неправильное, что-то странное и страшное... Будто они разделывали труп посреди гостиной... или что-то типа того.
-И у тебя хороший французский, правда... - попытался вернуть непринужденную улыбку на лицо француз, получилось не очень хорошо. Вернее, совсем не получилось. И что было в этой ситуации не так?!

Отредактировано Christian Bonnot (06-02-2015 23:26:07)

+2

17

Быстрее, лесное божество. Вытри слезы, соберись, сделай вид, что совершенно ничего не видел.
Януш ругает себя за минуту слабости.
- Видимо, Дюбе недостаточно сильно бил тебя своей тростью, - смеется Марла. Ее глаза цвета морской бездны пожирают Кристиана Бонно. Вот в них пропадают его ноги, прячется торс, залезают руки. Она доходит до головы и останавливается, разглядывая шею.
В грудную клетку будто вложили раскаленное железо. Янушу кажется, что еще чуть-чуть, и он просто скажет лесному божеству, до онемения сжав пальцами рукоять кинжала: «Держи его крепко».
Кристиан говорит, и его слова – точь-в-точь рой пчел. Они заползают в уши, ноздри, расталкивают губы, пробираясь в рот, вибрируют, жужжат, жалят. Януш проводил рукой по лицу. Всего секунду на нем видна усталость, но затем губы ширятся в улыбке.
- Кристиан, все нормально, - шепчет он, протягивая руку и касаясь щеки молодого человека. – Я понимаю, что ты имеешь в виду...
- Все французы такие проницательные? – ухмыляется Марла. Она ест печенье, а затем облизывает крошки с пальцев. – Лучше бы он не приходил... Такое веселье бы было!
Она заливисто смеется, смеется, как плачет. Януш не убирает руки от щеки Кристиана, смотрит ему прямо в глаза.
Марла, я тебя ненавижу. Просто до безумия люблю. Прекрати мне все портить. Из-за тебя нас могут раскрыть.
- Ну и пускай. Тогда тебе не придется скрывать свою истинную сущность, - Марла берет из вазочки с фруктами гроздь винограда, поднимает над своим лицом, запрокинув голову, отрывая ягодку одну за другой своими крепкими белыми зубами.
Януш хочет все прекратить, в эту самую секунду опустить руку ниже, на шею, сдавить пальцы. Прекратить этот маскарад. Прекратить лгать.
Он опускает руку на плечо.
- Все в порядке. Мы тебя ждали. Это дурное предчувствие – всего лишь назойливая муха, - он делает вид, что что-то ловит у уха Кристиана. Сжимает пальцы, а затем раскрывает, показывает Кристиану пустую ладонь. На бледной коже отчетливо видны красноватые полукружия, оставленные ногтями. – Забудь о нем, оно ложно.
Его пальцы опускаются к запястью Кристиана, он нежно и ласково берет его за руку, ведет в гостиную.  Они поговорили достаточно, чтобы дать время лесному божеству привести себя в порядок.
- А вы вдвоем и правда похожи на жену и любовника, - усмехается Марла. Виноградный сок сбегает по ее шее, доходя до воротника платья, заставляет ткань темнеть. Как кровь...
- На самом деле, я боялся, что окажусь тут лишним, - произносит Януш уже громче, обращаясь одновременно и к Сильвану, и к Кристиану. – На самом деле, я подумал, у вас найдется очень много общего. Вы оба – люди искусства.
Он останавливается, отпуская руку Кристиана.
- Кристиан, позволь представить тебе – Сильван. Юный, но крайне талантливый художник, умеющий заглядывать в сокровенные уголки человеческой души с помощью холста и кисти.
Адамово яблочко ползет вверх, затем неспешно опускается вниз.
- Сильван, это – Кристиан. Он музыкант и, вместе с тем, один из самых храбрых и стойких людей, которых я когда-либо встречал, - ему кажется, что губы сейчас треснут от улыбки и кровь хлынет по подбородку.

+2

18

Голос гостя тихой свирелью раскатывается по квартире со слишком хорошей акустикой и Сильван непроизвольно заслушивается. Мелодичный, робкий, он помогает поддержать хрупкий контроль над собой, на мгновение он помогает вдохнуть чуть глубже, помогает одержать верх над трясущимися пальцами. Друг Томаса запинается и его слова эхом отскакивают от стен как капли росы, разбиваются с чистым, объемным звуком, заставляют художника беззвучно усмехнуться, запустить пальцы в волосы и с силой потянуть за них, будто бы в попытке вытянуть неуместные мысли.
Черт бы побрал его хороший слух. Черт бы побрал его хорошее зрение и очередной ржавый гвоздь, проткнувший сердце, когда ладонь Томаса до боли привычным жестом легла на щеку юноши.
Как только они входят в гостиную, Цвейг сразу же поднимается с своего места, аккуратно ставя чашку с блюдцем на поднос. Его позвоночник выпрямляется, словно дерево, освободившееся от власти напористых ветров. "Мое сокровище, мой милый ангел", - звучит в голове, как молитва, рассеянный, нежный голос матери. - "Твое лицо похоже на идеальную мраморную маску, мой маленький герцог. Это тебе мой подарок, Сильван. Не сломай. Не потеряй".
Взгляд мальчика сам собой опускается на краткий миг к рукам Томаса и его гостя, вызывая очередной болезненный укол. Он и правда чувствовал себя любовником, вынужденным притворяться, вынужденным быть лишь временной заменой, несерьезной преградой. Глупые, неправильные мысли исчезли так же быстро, как и появились, иллюзия и только. Взгляд его вновь устремился вверх, на аккуратное, чувственное лицо незнакомого юноши. Краткий, вежливый кивок, распустившаяся солнечным цветком дружелюбная улыбка, лукавый прищур.
- Рад наконец-то познакомиться с Вами, Кристиан, - чистый голос, звонкий лесной ручей. Сильван делает небольшой шаг вперед и немного смущенно поправляет свой камзол, будто бы стесняясь своего вида.
Желание кинуть взгляд на Дейвиса выжигает изнутри, делает каждый вдох болезненным и тяжким, но мальчик держит себя в руках. Один взгляд и он снова пойдет ко дну. Один взгляд и с трудом обретенный самоконтроль рассыпется, словно замок из песка под пенной волной.
Мама, гордилась бы ты мной сейчас? Моя маска осталась цела, хоть и каждым своим движением, каждым касанием, каждым взглядом он забивает по одному гвоздю в мое истерзанное сердце. Теперь уже поздно проситься с креста на землю, коли назвался мучеником. Поздно молить о том, чтоб терновый венок расплели. Поздно умолять о том, чтоб из ног и рук выдрали колья и чтоб копьем перестали кромсать, дробить грудную клетку.

+2

19

Опять рука Томаса у него на щеке... Не стоило приходить сюда. Кристиану не нравятся прикосновения мужчин к своей обнаженной коже. В его мире так могут делать только влюбленные. И больше никто. Бонно улыбается, терпит взгляд своего друга, пытаясь ничем не выдать страх. Это слишком интимное движение, чтобы не замечать его. Это точно похоже на сцену из неудачного женского романа. Жена и любовник... и непутевый муж вернулся не вовремя. лучше бы вообще не приходил.
Ладонь Дейвиса опустилась на плечо и улыбка юноши стала более искренней. Так было спокойнее, правильнее. Они хорошие друзья и могут обнимать друг друга так близко. Все в порядке. Просто показалось, Кристиан, просто показалось... Не стоит так волноваться.
Сердце постепенно успокаивалось и слова Томаса становятся для флейтиста более мягкими, успокаивающими. Да, действительно, разволновался из-за какой-то ерунды, что за глупости. Это всего лишь муха, ничего существенного. Его берут за руку и ведут в комнату... Чувство ненужности возвращается, окатывая с головой. Нет, нет, только не в комнату... Он не хочет туда идти... Пусть знакомый Дейвиса придут сюда, в коридор, в любую другую комнату! Но только не туда...
Паника разливается по сердцу и Кристиан не замечает, как сжимает пальцы друга чуть сильнее, боясь идти вперед.
-И я тоже очень рад. - тихо отзывается на приветствие юноша, быстро протягивая Сильвану руку, это прекрасный повод освободить её от плена Томаса. - Наш общий друг немного не прав, на счет меня. - француз пожимает плечами и нервно облизывает верхнюю губу, - Я больше не занимаюсь музыкой. А Вы действительно художник, и такой прекрасный как говорит Томас?
Бонно понравился молодой человек, хотя что-то в нем было не так, как в остальных молодых людях, проживающих в Вене. Хотя, может это все ещё то дурное предчувствие не дает покоя голове? Ну же, Кристиан, успокойся, все нормально, ты же видишь. Нет, музыкант не видел. Он обернулся, чтобы заручиться поддержкой Дейвиса, но взгляд случайно скользнул в сторону, к месту, где возвышалась холодная статуя Аполлона. Мужчина будто смотрел на него, будто хотел накинуться и разорвать, накинуться и... Бонно ощутил в один миг себя тем мальчиком из подворотни, что продает своё тело. Вот-вот подойдет клиент и тело жалостно сжимается, пытаясь изменить свою участь. Некуда бежать, некуда спрятаться.
Француз ощущает приступ паники, он не может отвести взгляда от статуи. Она была свидетелем того, что он видеть не хотел. Мрамор оживал, контуры фигуры становились объемнее, ярче, проступал румянец на щеках и кокетливо выставленном боку.
Нет, пожалуйста, я не хочу... Отпустите меня, не трогайте... Нет! Нет!!!
Флейтист начинает дрожать, ему плохо, щеки загораются огнем. Это всё от простуды, да, пару дней назад совсем замерз вечером... Это все болезнь, только и всего. Все нормально, все хорошо...
-Я... я... - Кристиан запинается и никак не может продолжить, он уже и забыл, что хотел сказать. На него смотрят, от него чего-то ждут... Это уже не две пары глаз Томаса и Сильвана, это огромная грохочущая публика, требующая шоу, требующая что-нибудь снять...

+2

20

- Ему не нравится Аполлон, - ухмыляется Марла. Она по-прежнему смотрит на Кристиана. Януш тоже. Куда угодно, но только не снова на Сильвана.
Еще одно прикосновение к плечу.
- Все хорошо, Кристиан, расслабься, - шепчет он так заботливо, так нежно, будто Кристиан – ему брат, будто Кристиан ему очень близок. Он подводит его к дивану, властным, но мягким движением руки заставляя сесть рядом с Сильваном. – Я сейчас налью тебе чаю.
Он наливает в чашку ароматный напиток, протягивает кружку Кристиану, смотрит на него и улыбается. Его действительно волнует, как себя чувствует Бонно.
- Ты прав, Виктор. Он еще должен дожить до того момента, как встретится с самим Аполлоном. Ты посмотри, как подействовала на него одна только статуя! – смеется Марла. Януш садится в кресло, а она опускается ему на колени, медленно, как перо. Ее руки смыкаются у него на шее, а дыхание щекочет щеку.
- Ты хорошо себя чувствуешь, Кристиан? Ты как-то побледнели, - с неподдельным беспокойством в голосе спрашивает он. Взгляд его скользит от Кристиана к Сильвану, наконец касается его.
- У него изумительно красные глаза, - ухмыляется Марла, перебирая пальцами волосы Януша. – Да, Виктор?
Он поднимается с кресла, подходит к Сильвану и касается ладонью его волос. Если с Кристианом прикосновение к плечу было похоже на прикосновение брата, то тут – почти что отеческое – или по-матерински нежное.
- Вы оба очень напряжены. Прошу вас, не стоит, - он не убирает ладони с волос Сильвана, продолжает поглаживать, когда говорит. Будто бы извиняется за то, что произошло до прихода Бонно, хотя на самом деле...
На самом деле он не чувствовал угрызений совести. Никаких. Ему казалось красивым то, с какой болью смотрел Сильван. С болью, которую Януш видел сквозь маску безразличия. Только он один мог это видеть.
- Я приготовил печенье сегодня утром... Сильван уже попробовал, так, может, и ты отведаешь кусочек, Кристиан? – улыбается Януш. Его рука скользит вниз, по щеке лесного божества, к подбородку, заставляя поднять лицо. Он смотрит Сильвану прямо в глаза, нежно улыбаясь. – Оно ведь вкусное, правда, Сильван?
Он хорошо видит красные прожилки на белом белке.
Неправда ли это самое завораживающее зрелище, Марла?
Марла поворачивает ему голову до щелчка, заставляя посмотреть на Кристиана Бонно.
- Если тебе холодно, Кристиан, я могу закрыть окно на кухне. Просто люблю, когда в квартире свежо.
«- Тебе не холодно? Я люблю, когда в комнате свежо и пахнет травами. Закрыть окно?» - голос Рене, такой приятный, любимый, донесся до него сквозь года на волнах памяти.

+1

21

Музыкант протягивает руку и кончики его пальцев чуть подрагивают, на что Сильван лишь улыбается шире и мягко пожимает руку, касается теплой ладони ледяными пальцами, изо всех сил стараясь игнорировать шептание откуда-то из глубин грудной клетки. "Ненавижу, ненавижу, ненавижу..." - тихий голос едва различим, но его невозможно заставить умолкнуть. - "Лучше бы ты не рождался" - мерзкий смешок, пустивший очередной разряд отвращения по всему телу. Слова, адресованные ему самому и только ему.
- Я больше не занимаюсь музыкой, - тихо произносит его новый знакомый и на его лице мелькает судорога боли. Как жаль, думает Сильван, но не решается озвучить свои мысли. - А Вы действительно художник, и такой прекрасный как говорит Томас?
Взгляд серба почти отчаянно метнулся к другу, но не в глаза. Нет, глаза - это слишком, глаза всегда оставляли его безоружным, всегда отрезали пути отступления и пресекали попытки скрыть правду. Вместо глаз его взгляд цеплялся за знакомые до боли детали - нежную улыбку, кадык, ровно вздымающуюся грудь, длинные пальцы. Пара секунд и взор его вновь обращается к Кристиану, а губы изгибаются в неуверенной, нервной усмешке.
- Наш общий друг очень снисходителен ко мне, однако я рад, что Томас так отзывался о моих навыках, - спокойно, без единого скачка доброжелательной интонации отвечает серб. Еще немного и он снова сорвется, еще немного.
Голос музыканта дрожит как недавно дрожали его руки, взгляд его растерянно бегает по лицу мальчика, перебегает к лицу Дейвиса и исчезает где-то между ними. Цвейгу хочется заливисто смеяться, хочется царапать свое лицо и тянуть себя за волосы. Его Аполлон, вне всякого сомненья, нашел себе прекрасную компанию - оба они сейчас похожи на безумцев, на канатоходцев, балансирующих на грани рассудка.
Томас мягким жестом, ласковым уговором усаживает своего друга рядом с мальчиком, подает ему кружку чая, участливо, заботливо смотрит. "Смотри на меня!" - всего лишь беззвучный крик, всего лишь хрип, трепетание перьев где-то между ребер, и ни следа на идеальной маске, однако взгляд юноши медленно скользит в его сторону и тело художника сковывает ужас. Серые, прозрачные глаза и льдинки в них, по одной на каждый. Одна поражает разум, вторая - сердце. Ни разу еще не было иначе с самой первой их встречи.
Юноша подходит к ему, касается пальцами смоляных волос, гладит их, словно перья ручного ворона, с нежностью и заботой. Мальчик уже не помнит, сколько раз он делал так, он не помнит, когда ему захотелось ластиться к руке, когда захотелось взять ее своими пальцами, коснуться губами центра ладони. Послушная псина. Отвратительно.
Дейвис говорит и Сильван не разбирает слов, не видит ничего перед своими глазами, дымка растворяется лишь когда теплые пальцы скользят по щеке, когда в знакомом, но все еще пугающем жесте берут за подбородок, поворачивают лицом к неизбежному. Взгляни, мальчик, разве ты не хотел когда-нибудь увидеть океан? Смотри - вот он.
Губы серба чуть распахиваются, стоит их взглядам встретиться. Мир за мгновение сужается только до этого - только до нежной улыбки, только до знакомого прикосновения. Художник не разбирает слов, слышит лишь интонацию. Вопрос? Цвейг пробует вымолвить хоть что-то, но губы его дрожат, а горло забивают мотыльки, бьются о стенки с неистовством самоубийц. Так он слышит свое сердце. И он просто кивает. Просто, как всегда. Кончиком носа касаясь запястья юноши, ведя по нему, прикрывая глаза. Маленькая вольность позволительна, ведь да?
Когда поляк переводит взгляд, когда голос его уносится в другую сторону, мотыльки обрушиваются на дно легких камнями.

+1

22

-Я бы хотел увидеть Ваши картины... - бесцветным тихим эхом отзывается Кристиан, все ещё смотря на статую.
Что-то в ней было неправильно... Что-то было слишком... реалистично... Что-то не давало покоя...
Бонно послушно садится на диван, все ещё не отводя глаз от скульптуры, она завораживает, зарождает в голове рой неприятных мыслей. От этих мыслей начинает тошнить. Музыкант лихорадочно успокаивает себя, что это все из-за недавней простуды, что щеки горят просто так, что дышать тяжело именно поэтому. Нет. Паника охватывает все тело, заковывает в тиски, связывает...
Этот Аполлон - словно олицетворяет все пороки единовременно, французу с каждой секундой только хуже. Разум темнеет, в голове уже не просто мысли, в ней картинки, постепенно сплетающиеся в странную массу не то сновидений, не то фантазий юноши. Ему кажется, что мужчина сходит с постамента, подходит ближе и ближе, смотря прямо в зрачки, не позволяя жертве отвести взгляд. Он хватает за отвороты камзола несчастного и сильной мужественной рукой волочет за собой, приближаясь к выходу. Он проходит через дверь, дальше по площади и останавливается ровно посередине. Сейчас произойдет что-то страшное... Кристиан буквально кожей чувствует, как с него стягивают одежду, оставляя совершенно беззащитным перед толпой горожан. Сотни глаз смотрят на него... Сотни рук уже тянутся к обнаженному телу, и...
Бонно не заметил, что в его руках уже была чашка с горячим чаем, он дрожит, не слыша звуков и шорохов вокруг. Когда перед глазами встает последняя картинка, юноша вздрагивает, сбрасывая с себя странное оцепенение. В Воздухе появляются слова про печенье, про свежий воздух. Флейтист резко поворачивает голову в сторону, где Сильван и Томас, там можно будет найти поддержку, объяснение своим тревожным чувствам и беспокойству.
Кристиан бросает взгляд на знакомых.
Дейвис поглаживает Цвейга по волосам, опускает ладонь на его щеку и нежно касается подбородка, заставляя юного мальчика смотреть на себя, тот же завороженно глядит на друга, его губы дрожат, затем он закрывает глаза и ведет кончиком носа по запястью мужчины...
Для Кристиана это было слишком.
Бонно испуганно подскакивает на диване, пытается отодвинуться как можно дальше от них, сбежать от своих видений, от того, что происходило в паре сантиметров от него, падает на пол.
-Ааааай! - Флейтист проливает обжигающий чай на свои штаны, ошпаривая и бедра и всю кожу выше.
Кружка описывает круг на полу, юноша болезненно прижимает руки к обожженным местам и забивается в угол, не желая больше ничего видеть, и только повторяет: "Не надо было приходить, не надо было приходить..."

+2

23

- О боже, с тобой все в порядке?
Януш слышит свой собственный голос как будто из-под толщи воды. Он подходит к Кристиану с удивительной быстротой и заставляет его встать. Именно заставляет: властным движением, мягко взяв за руку, чтобы не причинить боли.
- Ты посмотри на этого идиота, - фыркает Марла, сидя в кресле, поворачивая в их сторону голову. – Запачкал пол. Да еще и такой хороший чай пролил. Будь я на твоем месте, я бы...
...заставил его слизывать каждую каплю с пола. Ткнул бы его в это носом, как нашкодившего котенка. Да, Марла, я тоже хочу это сделать.  Это желание во мне столь сильно, что оно скребется где-то в горле, как крыса. Или это ты, Марла? Если это ты, то прекрати. Это начинает...
- Ничего, со всеми бывает, - выдыхает Януш, кинув взгляд на Сильвана. Перед глазами его лицо, кончик его носа, едва заметно скользнувший по запястью.
- Ему действительно не надо было приходить, - посмеивается Марла, постукивая длинными костлявыми пальцами по подлокотнику кресла.
- Сильван, подожди здесь, мы скоро вернемся. Я всего лишь дам Кристиану что-нибудь на смену...
Януш все так же властно ведет француза в ванную, усаживает на ее край, достает сменную пару штанов. Когда он приближается к Кристиану Бонно, черты его лица ожесточает злость.
- Не знаю, что ты себе придумал, Кристиан (Бонно, - смеясь, отзывается эхом Марла), - говорит он жестко и тихо, чтобы Сильван не услышал. – Но прекрати. Если бы я не хотел, чтобы ты приходил, я бы не приглашал.
Он выдыхает сквозь стиснутые зубы.
- Не переборщи, - шепчет Марла ему на ухо, целует в шею.
Януш останавливается, смотрит на Кристиана, и постепенно черты лица его смягчаются, жесткость и злость в них плавятся, как воск у свечи.
- Я очень дорожу тобой, Кристиан, как другом. Я последнюю рубашку тебе отдам, если ты попросишь, но... Я очень тебя прошу, выкинь из головы все дурные мысли, - шепчет он с мольбой в глазах. Затем оглядывается на дверь. – Ты напугаешь его. Он же еще ребенок. Ребенок, которому здорово досталось.
Он со вздохом достает пару сменного нижнего белья, кладет все на край ванной. Он быстр в движениях, когда снимает с Бонно штаны и все, что было запачкано чаем, при этом чуть ли не опускаясь перед ним на колени, и одевает его обратно уже в чистое. Три секунды – и все готово. К счастью, к приходу обедневшего аристократа чай успел немного подостыть.
- Я надеюсь, ты меня понял, - говорит он тихо и как-то даже расстроенно, а затем выходит из ванной, возвращается к Сильвану.
Он садится на диван рядом с юношей и смотрит лесному божеству в глаза.
- Хорошо сыграл человеческие эмоции, демон, - ухмыляется Марла, поглаживая Януша по волосам.

+2

24

Плотная завеса дурмана спадает, стоит только испуганному голосу, тонкой свирели, ворваться в тишину. Вздрогнув, художник резко оборачивается на крик боли и испуга, все еще до конца не вернувшись в реальность, не понимая, что происходит, картинки мелькают в глазах слишком быстро. Кружка, описывающая круг по испорченному ковру, ускользающий, мутный от ужаса взгляд музыканта, маниакальный шепот. Сильван было хочет помочь, отдаваясь на волю безупречной реакции, но Томас опережает его, он быстрым, отточенным движением поднимает юношу, словно сломанную куклу, нуждающуюся в починке.
- Сильван, подожди здесь, мы скоро вернемся, - собранный, спокойный тон, не терпящий возражений, на который мальчик кивает скорее по привычке. Он не мог бы сейчас подняться, даже если бы захотел. Казалось, ужас в глазах француза парализовал и его тоже. Это было отражение его собственных глаз, бесконечно повторяющееся одно в другом замкнутым кругом.
Дейвис уводит друга в ванную и серб судорожно выдыхает, роняя голову на упертые в колени руки, сжимая пряди волос цвета воронова пера, тихо повторяя то же, что шептал себе Кристиан, забившийся в угол, словно загнанный олень - "Не надо было приходить...". Молитва всех, кому нет места в этом мире, тех, кого словно рыжеволосую Ату низвергли с Олимпа. Считая секунды, художник тянет волосы, кусает губы, морщит веснушчатый нос и жалобно сводит брови, прокручивая в голове одну за другой тягучие, липкие словно смола мысли о собственной никчемности, ставшие родными, отравляющие разум с раннего детства. Всего лишь и надо было, что заслужить расположение друга Томаса, просто быть вежливым, просто улыбаться и говорить об искусстве. Ты не в состоянии сделать даже этого, мальчик. Посмотри. Все, за что ты берешься, рассыпается пеплом.
Когда в комнате разносятся знакомые шаги, Сильван кидает испуганный взгляд в сторону Дейвиса, ему не хватает времени, чтобы вернуть лицу вежливую обеспокоенность, чтобы стереть все ненужное. Томас опускается рядом с ним на диван, поднимает взгляд и им одним уничтожает в зародыше саму мысль о том, чтобы скрывать что-то, чтобы пользоваться в его присутствии этой впитавшейся в кожу маской выдрессированного аристократа. Сильван пропускает удар сердца, делает короткий, судорожный глоток воздуха и брови его вновь сводятся к переносице. Хочется прямо сейчас кинуться к выходу, избежать встречи с молодым художником, больше не беспокоить, не пугать его, не вселять необдуманными действиями мысли, подобные яду, не вливать тягучей смолой хаос в сознание. Чтобы не быть изгнанным за это, повторив ошибку богини раздора и безумия. Есть желание и сильнее - уронить голову на плечо поляка, притвориться сломанной куклой, раз уж он умеет их чинить. Прижаться, обнять как можно крепче, почувствовать тепло тела через слои изысканных тканей, обвить шею руками, словно змеями, сплестись в одну цепь звено за звеном. Избалованный вниманием, он ненавидел себя за слабость, ненавидел за привязанность с самой первой их встречи и с тех пор эти узы стали только крепче. Теперь было не разрушить, теперь они тянули из него жилы день за днем.
Его лицо - лицо куклы из воска. Оно идеально, пока лишь холод кусает матовые щеки, вздернутый нос. Однако стоит появиться солнцу и оно уже не может сохранить свою форму, плавясь под лучами. Сколько таких масок одну за другой расплавил Томас? И сейчас он делал то же самое, отчего бы иначе лицо мальчика прерывисто, словно сломанный механизм, искажалось от вины, от горечи и беспокойства?
- Как он? Не сильно обжегся? - тихий, дрожащий голос, прерванный на вопросе тихим невЕрным вдохом. Художник бегло облизывает пересохшие губы, сжимает дрожащие пальцы в кулаки, в то время как последние слои воска, словно слезы, сползают, с бледных щек, опадают на руки, обжигая тонкую, почти прозрачную кожу.
- Прости...Прости, это я виноват... - едва различимый шепот, нервная, измученная улыбка. Усилием воли маленький серб сдерживает рвущуюся наружу потребность в прикосновении, в ладони до боли впиваются ногти и улыбка его подрагивает, словно какой-то ребенок играется с губами, дергая за уголки.
Почини меня, чтобы я перестал чувствовать это. У кукол не должно быть сердца, оно в механизме только лишнее. Лучше бы его вообще не было. "Лучше бы ты вообще не рождался..." - всего лишь шорох занавесок, взметнувшихся от легкого порыва осеннего ветра.

Отредактировано Silvan Zweig (18-02-2015 00:38:52)

+2

25

Сдерживаемая строгость в голосе Томаса кажется Кристиану жестокостью, его резко хватают и тащат в ванную, не дав опомниться. Он понимает, что ему страшно, что хотел бы выбраться из рук друга, хотел бы сбежать в эту минуту, не обращая внимания на обожженную кожу. Но Дейвис продолжал идти вперед, продолжал тянуть его вглубь квартиры. Тревога нарастала в сердце юноши, он был почти уже в панике, когда оказался сидящим на краю ванной.
Миг и с него стянули штаны, миг и одели в сухие вещи. Бонно даже не успел слова сказать. Он пялился на друга, как нашкодивший ребенок, что очень боится порки. В словах мужчины напротив есть слово "прошу", но впечатлительный флейтист слышит его, как "немедленно!", как громкий крик, как настоящий удар плетью. Страшно. Минуту назад он видел, он мог поклясться, что видел нежность между ними! И это была не братская и не отеческая любовь, а что-то неправильное, что-то пугающее.
Томас оставил его одного. Парень сполз на пол и обхватил себя за локти, тяжело дыша. Его словно связанного топили под водой, а теперь отпустили. Обратно в комнату идти не хотелось, гораздо проще - сбежать через окно и никогда более не попадаться на глаза Дейвису или его другу. Кристиан не хотел видеть такие отношения, он боялся, что подобное может однажды коснуться и его. Что однажды пьяный мужчина захочет не избить флейтиста, а... просто захочет... Что случилось бы тогда? Француз представить себе не мог... Он бы лучше умер.
Но ведь это он так бы поступил... А если те двое в соседней комнате любят друг друга?... Если они не испытывают страха перед такими отношениями и они не кажутся им странными? В конце концом, они не перестают быть хорошими людьми от своих пристрастий. Томас оказывал такую хорошую поддержку, Сильван наверняка рисует превосходные полотна. Может ли Бонно их судить?
Поступил так глупо - закричал, пролил чай... Лучше бы и правда не приходил, оставил их наедине. Но раз уж тут, то вести себя надо, как полагается. Глупый Кристиан. Дурной Кристиан. Какого черта ты опять распустился?! Ты обязан вести себя спокойно и вежливо. Тебе никогда не встать на ноги, ты всё ещё не достоин называться дворянином. Где твои манеры, кретин?!
Юноша поднялся с пола, отряхнул штаны, что дал ему Томас. Бонно повернулся к зеркалу и руками уложил волосы назад, придавая своей прическе опрятный вид. Вскоре, были застегнуты все пуговички на камзоле и блузе, на последней и две маленькие веревочки были завязаны аккуратным узелком. "Больше не давать себе послаблений. Если ты не умеешь контролировать эмоции, то их совсем надо убрать. Идиот."
Кристиан вдохнул и плавно выдохнул, настраивая себя на дальнейшее чаепитие. Он вышел из ванной, преодолел коридор и остановился перед столиком, за которым сидели его знакомые. На лице была лишь вежливая улыбка, глаза были спокойными. Больше ничего. как и полагается образованному дворянину.
-Томас, Сильван, простите мою несдержанность. - плавно произнес он, - Нельзя всё списывать на недавнюю болезнь. Я должен был держать себя в руках. Простите. - Бонно учтиво поклонился, опуская глаза. - Больше этого не повторится. Я пойму, если моё общество будет вам неприятно.
Ничего в облике не выдавало настоящего Кристиана, раз он не мог вести себя,как нормальный человек, тогда максимальное количество запретов было в самый раз.

+2

26

Контроль, Марла, заключается в том, что ты знаешь, какими будут действия того, кого ты контролируешь. Если ты знаешь, что сделает тот или иной человек в ответ на твои слова и действия, то этот человек принадлежит тебе. Нужно только уметь обращаться. Нужно только найти рычаги.
- Прости... Прости, это я виноват... – вот, что скажет ему Сильван Цвейг.
- Простите мою несдержанность, - скажет Кристиан и захлопнется, как раковина. Януша одновременно до дрожи раздражает его реакция и в то же время радует. Он превращает зародившийся в лицевых мускулах оскал в  доброжелательную улыбку.
- Все в порядке, Сильван. Он просто немного нервничает, ты в этом не виноват, - шепчет он юноше, с отеческой лаской касаясь его волос. Затем переводит взгляд на Кристиана. Улыбка не сходит с его губ, но он секунду молчит. – Все хорошо, Кристиан, и...
И я бы сейчас с удовольствием ткнул тебя лицом в осколки фарфоровой чашки. Она была такой красивой, такой...
- Хрупкой, - подсказывает Марла. – Все красивые вещи такие хрупкие.
Взять хотя бы маленьких милых девочек. Истинная красота гибнет, к ней нельзя прикасаться: водоросли цепляются за ноги, пасть Посейдона распахивается и поглощает их. Красота становится жертвой для богов. Она – их пища, не людская.
Когда я вонжу кинжал в спину этого невинного юноши, он тоже разобьется, как эта чашка.
Когда я сожму пальцы на горле этого мужчины с красивыми руками музыканта, его сердце треснет, рассыплется на осколки.
- ...и оставь всю эту официальность. Просто расслабься. Мы тебе не враги, мы не сделаем тебе ничего плохого, если ты немного расслабишься, - заканчивает он, поднимаясь. Подходит, принимается убирать осколки с пола. Даже не вздрагивает, когда острый край случайно (якобы) задевает кожу. Щипет.
Януш смотрит, как капелька крови выступает на тонкой полоске пореза. Подносит к губам, прикладывается к порезу. Чуть хмурится, чтобы показать, что ему это неприятно, хотя в реальности совершенно наоборот. Дособирав осколки, уносит их на кухню, решив, что о пятне на ковре позаботится потом позже, после ухода гостей.
Вскоре он возвращается с новой чашкой, наливает в нее чай, ставит на столик рядом с Кристианом.
- Прошу, мой друг. Кажется, ты так и не попробовал печенье? – произносит он, касаясь плеча Кристиана в ободрительном жесте. В его взгляде, устремленном на француза, читалась вина. Его глаза говорили: «Прости меня, я был слишком жесток с тобой в ванной. Прости, не нужно этой холодности».
- Ты сейчас похож на щенка, Виктор, - улыбается Марла язвительно.
Замолчи, Марла. Не мешай мне.
- Как всегда, Виктор. Пытаешься заставить меня замолчать, прогоняешь меня, хотя на самом деле не хочешь и на секунду оставаться один, - продолжает она, обнимая его одной рукой за шею и целуя в висок, как будто пуская в него пулю.
- И не бойся, мой Аполлон не Галатея, - усмехается Януш, приближаясь к статуе. Его шею тотчас обхватывает ошейник из досады и сожаления. – Да и никто из нас, вероятно, не царь Кипра...
Он прикусывает губу, разглядывая красивые, правильные черты лица.
- Молись Афродите, Виктор! – смеется Марла и скалится. – Быть может, она пошлет Амура разбудить мраморное сердце твоего Аполлона.

+1

27

Теплые руки, знакомые прикосновения к волосам, низкий шепот, от которого грудная клетка всегда сжимается в болезненной судороге. Будто бы ребра с силой вдавливают внутрь, продавливают внутренности, а затем вновь отпускают, давая вдохнуть режущего горло воздуха. Пьянит и отрезвляет одновременно. Возносит к богам, за облака, а потом с силой впечатывает в землю.
В комнате снова раздается музыкальный, но теперь уже сухой голос юноши-музыканта и Сильван вскидывает виноватый, беспокойный взгляд. Как только тепло руки Томаса оставляет его, как только тот отходит, возвращая этим способность шевелиться, художник сразу встает с дивана, несмело подходит к Кристиану и тянет было руку, чтобы в дружеском жесте коснуться плеча, но сразу одергивает ее, боясь вновь увидеть ужас в теплых глазах цвета шоколада. Брови его нервно и страдальчески сводятся к переносице, когда серб набирается смелости заговорить.
- Кристиан, Вы в порядке? - голос Цвейга подрагивает от беспокойства и он едва сдерживает "простите", рвущееся наружу, цепляющееся когтями за мягкие внутренние ткани глотки, раздвигающее челюсть. - Не сильно обожглись?
Только сейчас он заметил, что настороженность и испуг исчезли с лица музыканта. Исчезло все, кроме кукольного воска, который не плавится от солнца, не крошится от внешнего воздействия. Увидит ли он, искренность мальчика за этой маской?
На мгновение художник отводит взгляд, спасаясь от того же, что слишком часто видел в себе, и глаза цепляют, впечатывают глубоко в сознание каплю крови на бледной коже, чувственные губы, накрывшие ранку, досада на лице. Томас уходит на кухню и, кажется, мгновения спустя чашки снова полны. Печенье? Мифы? Наваждения заполняют его до краев, расплескиваются, стоит качнуться в сторону.
Дейвис прикусывает губу, устремляя взгляд на Аполлона и с секунду Сильван неосознанно копирует его взгляд, почти сразу одергивая себя, отворачиваясь к Кристиану и улыбаясь ему, вложив в улыбку все свои силы, чтобы она не оказалась пустой.

+1

28

Оставить официальность, расслабиться, да, верно так и нужно сделать. Вздохнуть полной грудью и искренне улыбнуться, силясь извиниться за слишком сильную эмоциональность, что пришлась так не к стати, он и правда очень устал, слишком перенервничал в последние дни. Что могло быть лучше доброй компании людей, что желают тебе лишь добра? Необходимо только позволить себе маленькое послабление и только...
"Нет."
"Не умеешь вести себя, как положено, маленький идиот. Ты всегда был ненормальным. Это не с ними что-то не так, это с тобой. Маленькие дети не запираются в библиотеке, они бегают по дому и ломают вещи. Подростки - стараются учиться и часто нарушают запреты, а не грезят о далеких странах и не фехтуют с деревьями в саду. Сядь ровно, кретин и не смей давать волю чувствам."
-Всё хорошо, Томас, я в порядке. Надеюсь, что я смогу расплатиться за чашку... - Кристиан слегка опустил плечи, делая вид, что расслабился, хотя на самом деле собрался ещё больше. - Ты прав, я так и не пробовал печенье, это невежливо по отношению к тебе. Спасибо, Сильван, благодаря нашему другу ожог мне не страшен. - улыбнулся он.
Бонно взял пальцами одно из печений и осторожно откусил, облизывая крошки с губ. Сладость и правда была очень вкусной, парень никогда бы не подумал, что Дейвис умеет так прекрасно готовить.
-Это замечательно, Томас. Я никогда раньше не пробовал чью-то домашнюю выпечку, причем такую хорошую.
Француз осторожно положил половинку сладости на блюдце и отпил ещё немного чаю. Он чувствовал напряжение во всех мышцах, его тело будто было сковано железными прутьями, что и вздохнуть не позволяли, но так следовало поступать.
Хозяин дома подошел к статуе и произнес пару забавных замечаний, Бонно вежливо улыбнулся и посмотрел на фигуру.
-Наверное, просто поразила точность форм, изящество линий. Признаюсь честно, я очень давно видел подобный шедевр, да ещё и так близко. - оттенок голоса юноши был типично светским, когда кроме услужливости ничего и прочитать нельзя. Он искренне хотел бы расслабиться, рассмеяться в полный голос или поделиться чем-то сокровенным, но не мог давать себе послаблений. Если он снова уберет рамки, то не совершит ли чего-то плохого?
Своеобразная душевная тюрьма была обязательна. Нельзя направо и налево рассказывать тайны, являться тем, кем ты и есть на самом деле.
Смирение и долг.
Иначе обратно не вернуться.

+2

29

- Будь я на твоем месте, Виктор, - раздраженно фыркает Марла. – Я бы взяла ремень и отходила этого непослушного француза чуть ниже спины. Он тебя не слушается. Это же возмутительно!
Тише, моя маленькая грубая девочка. Нужно время, чтобы надеть на него ошейник. Да и я думал ты более изобретательна в наказаниях, моя милая.
Януш отходит от статуи, кинув на нее прощальный взгляд. Ему бы хотелось, чтобы Рене пришел сюда сейчас. Они бы выпили вместе чаю, он бы взглянул на Кристиана Бонно и сразу бы понял, что это тот человек, который ему нужен. Такова природа хищника. Он бы почуял его, как чуют добычу хищники. Увидел бы. И глаза у него волчьи.
- Кристиан, я не устану благодарить тебя за то, что ты пришел сегодня сюда, - произносит Януш, подходя к Кристиану со спины, кладя ладонь ему на плечо. Маленькая точечка крови остается на рубашке, едва заметная, но все же. – Спасибо, я это очень ценю. Забудь про чашку, это сущая ерунда. Главное, что с тобой все в порядке.
Он переводит взгляд на Сильвана, чуть щурится, а затем приближается уже к сербу, дотрагивается до его макушки, поглаживая по волосам. Немного крови остается и на них. Этого совсем не видно.
- И ты, Сильван. Для меня это очень важно, - говорит он, и только после этого садится на свое место, берет в руки чашку и делает глоток горячего напитка. Ранка на пальце щиплет, но он не обращает на это никакого внимания. Кровь – это всего лишь знак того, что они в конечном счете сдадутся, будут принадлежать ему. Януш ставит чашку на место, нежно и заботливо улыбается Сильвану и Кристиану по очереди, каждому заглядывая в глаза.
- О милостивый Боже, этим двоим совершенно точно нужна помощь... – вздыхает Марла. В руках у нее тряпичные куклы, удивительно похожие на Кристиана Бонно и Сильвана Цвейга. Она вертит их с недоуменным выражением лица – как их друг к другу пристроить? Настоящая дилемма. В конце концов, она просто распарывает обоих ножом и вкладывает вату из одного тряпичного тельца в другое.
- Сильван, скажи... Ты нарисовал бы Кристиана? – спрашивает Томас, поворачиваясь к сербу. Причем спрашивает с озорной ноткой в голосе. Нельзя не заметить его заинтересованности, как, собственно, и его желания сблизить двух дорогих ему людей...
- Актер! – хихикает Марла, прикрывая алые губы маленькой бледной ладошкой.

+2

30

Одна улыбка напряженнее другой и только Томас улыбается так спокойно и тепло, будто ничего не произошло, будто напряжение не раздавит эту комнату, как орех, стоит лишь еще немного надавить. С него стоило брать пример, но серб все больше волновался, видя зажатость Кристиана, сам же он до сих пор не мог справиться с дрожью в руках - жалкое зрелище. Впервые он познакомился с кем-то из друзей Томаса и уже умудрился оставить о себе такое скверное впечатление, ничего толком не сделав. Стоило как можно скорее исправить это и юноша, воодушевившись идеей показать себя с лучшей стороны, еще раз улыбнулся музыканту на его высказывание по поводу статуи, но на этот раз солнечной и теплой улыбкой, без капли притворства.
- Меня она тоже поразила, - с каплей детского восторга проговорил юноша, обращаясь к новому знакомому. - Я ведь даже не знал, что у нашего общего друга дома хранятся такие прекрасные вещи.
Кажется, уже долгие месяцы Сильван не улыбался так открыто, это было похоже на глоток чистого воздуха. Все это время он будто пытался выбраться из дремучих зарослей, в которых иногда мелькал единственный источник света - Томас. Это состояние стало настолько привычным, что сейчас обычное желание разделить с незнакомым, по сути, человеком радость приравнивалось к эйфории при виде чего-то прекрасного.
Крайне довольный собой и положением дел в общем, молодой человек улыбнулся и Дейвису, после чего поднес чашку к губам, заметно расслабившись и решив больше не портить хороший вечер глупыми переживаниями. Безмятежность и покой, никакой напряженности и все будет хорошо.
- Сильван, скажи... Ты нарисовал бы Кристиана? – вдруг разносится вопрос юноши и серб едва не давится чаем, фыркнув в чашку и закашлявшись.
- Ч-что? Я? - боязливо спрашивает он, сразу же вновь превратившись в натянутую струну. - Сейчас?.. - на всякий случай уточняет Цвейг.
Он, конечно же, был совсем не против, но одна лишь мысль о том, что он может что-то сделать не так вновь разожгла в нем прежний страх.
- Я с удовольствием, но... Право слово, я боюсь Вам не угодить, Кристиан, - неловко улыбнувшись, протараторил серб и бросил неуверенный взгляд на Томаса, будто спрашивая, уверен ли он.

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Сцена "Mozart: l'opera rock" » Люди искусства