Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Люди искусства


Люди искусства

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

Кристиан начал чувствовать ломоту в спине, он стал совсем сутулым за время проживания в Вене и теперь идеальная осанка давалась ему с трудом. Чай приятно обволакивал горло, наполняя всё внутри теплотой, Бонно чувствовал доброжелательное отношение к своей персоне, но поблажки себе дать не мог все равно.
"Ты не умеешь себя вести, не умеешь... Сиди ровно. Пей чай аккуратно. Улыбайся открыто и веди светскую беседу. Никому не нужны твои переживания. Всем плевать на то, что у тебя в душе. Переутомился? Надо было сидеть в своем трактире и не высовываться, а раз вышел на улицу, то будь добр - закрой рот." - внутренний голос был строгим, напоминал чем-то голос отца... Но все же тембр и интонация были Кристиану знакомы ещё лучше... Он сам. Он сам себя ругал, поносил последними словами, заставлял вести себя так, как полагалось в приличном обществе. Если распуститься, опуститься до уровня прочих, то из грязи, что напирает со всех сторон никогда не вырваться. Невозможно будет вернуться домой прежним...
-А Вы художник, Сильван? - с почтительным интересом спросил Кристиан, - Я был бы просто счастлив, если бы Вы показали мне своё мастерство. Я был лично знаком с одним художником ещё в Париже - он оказался интересным юношей. Его работы были интересны. Я бы хотел стать Вашим "натурщиком", так сказать. - слегка рассмеялся Бонно, не слишком сильно, не слишком натяжно, ровно так, как положено...
Бонно взглянул на Томаса, улыбаясь ему. Интересно, почему Дейвис раньше не рассказывал ему о таком талантливом друге? Верно, как раз в этот день он и собирался ему похвастаться знакомством с Сильваном. Кристиан всегда уважительно относился к людям творческих профессий, так как сам не имел особо никаких талантов в этой области. Да, он был замечательным музыкантом, но на этом всё и заканчивалось. Юноша не умел сочинять мелодий, если у него и получалось что-то более-менее сносное, то оно было похоже на сонатки для начинающих изучение клавиш клавесина, не более. Ну а говорить о предрасположенности к живописи и совсем не приходилось - парень мог начертить схему какой-нибудь не слишком сложной беседки, но изобразить её в окружении цветов, на фоне озерца и неба было превыше его возможностей - в лучшем случае получились бы просто цветные пятна. Только с пением у него сложилось все не так плачевно, голос у музыканта был и неплохой, но им никто толком не занимался и поэтому репертуар Кристиана ограничивался городскими и сельскими народными песенками, что-то большее было ему уже не под силу. Вот разобраться в экономике или политике - да, рисовать, сочинять и петь оперные арии - нет.
-Так Вы правда можете нарисовать что-то? - аристократ снова обратился к Сильвану. - Не знаю, как на счет моего портрета... не будет ли это слишком наглым с моей стороны? Может, лучше покажете мне что-то из своих уже готовых работ или изобразите нашего Томаса? Все же я так нехорошо повел себя сегодня и не думаю, что хоть малейшие поощрения будут полезны.
Как бы Бонно не хотелось получить свой портрет (а ему безумно хотелось посмотреть на себя со стороны и увидеть мастерство Цвейга), он не мог себе позволить такой роскоши.

+2

32

Лесное божество распускается цветами натянутых улыбок, кислотно-желтых, режущих глаза.  Среди них белоснежным цветком – искренность. Януш срывает этот цветок своим вопросом.
Януш молчит, лишь смотрит на лесное божество. Чуть насмешливо, но тепло. Ему нравится аромат этого цветка. Ему нравится, как пахнет лесное божество. Он не слушает слов, слушает голос.
- …или изобразите нашего Томаса? – говорит Кристиан Бонно, и Януш вздрагивает, как будто змея хлыста только что ужалила его в спину.
Нет, нет, Кристиан Бонно, ты не должен примешивать меня сюда сейчас. Это против правил нашей игры.
Взглянув на Сильвана, Томас Дейвис улыбается.
- На самом деле, мой портрет уже написали, да, Сильван? – слова мотыльками рвутся из его горла. – К тому же, Кристиан, ты зря на себя наговариваешь. Ты ничего плохого не сделал…
- Испачкал ковер! – раздраженно кричит Марла. – Разбил такую красивую чашку! Да что там, его повесить следует за такое растяпство!
Тише, моя милая девочка. Повесить мы его еще успеем.
- Совершенно ничего, - продолжается рой мотыльков. – Думаю, будет весьма интересно… К тому же, Сильван довольно проницательный художник. Это может быть довольно… познавательный опыт для вас обоих.
Взгляд – дикий пес, он вцепляется Сильвану в лицо. Нет, нежнее, в горло. Это детское милое личико должно оставаться нетронутым. Янушу оно нравится, Янушу оно интересно. Он скрещивает пальцы рук, словно для молитвы.
- Я буду просто счастлив, если вы подружитесь, поскольку Вас обоих… - голос его дрогнул, мотыльки, заполонившие комнату, упали на пол безжизненными, подрагивающими в конвульсиях сквозняка тельцами. -…я считаю самыми близкими.
Ему хочется подойти, вжать Сильвана в диван. Хочется коснуться его темных, темных, как души людей, волос, заглянуть в чистые глаза лесного божества. Хочется, чтобы Кристиан Бонно присоединился. Чтобы тела стали горячее чая, плескающегося в кружках. Чтобы все забылось, исчезло, превратилось в лихорадочный бред больного. Чтобы Сильван кричал от боли, унижения и страха, от наслаждения. Чтобы Кристиан Бонно кричал с ним в унисон. Хочется, хочется, хочется… Но не можется. Трость Дюбе свистит в воздухе, не дает ему сорваться, забыться, поддаться чистому безумию и свести с ума остальных.
Совсем скоро, Марла, я окончательно подчиню себе лесное божество. А затем наступит черед и Кристиана Бонно. Мы вывернем их наизнанку. В прямом, переносном и прочих смыслах.

+1

33

Память человека - вещь избирательная и капризная. Мы забываем сны сразу после пробуждения, забываем важные даты, помним случайно брошенные много лет назад слова и помним мимолетные ощущения. Самые въедливые из осколков памяти те, что несут за собой негативный опыт, те, на краях которых острое как бритва осуждение, в которых отражается собственная никчемность. Одним из таких осколков в груди Сильвана Цвейга был тот, в котором отражался очередной семейный ужин, после которого тяжелая, мозолистая ладонь отца с силой впечаталась в нежную щеку маленького серба, ему было 12. Это случалось редко, отец каждый раз извинялся и говорил, что лишь беспокоится за Шейну. За маму. Поморщившись от нежданных воспоминаний, юноша всмотрелся в лицо Кристиана, в его напряженную осанку и снова его пронзило до боли знакомое ощущение, которое рассеялось, стоило музыканту к нему обратиться.
- Что? - глупо и просто переспросил серб, едва удержавшись от того, чтобы не влепить самому же себе пощечину за невнимательность. В прочем, не успел столь же неловкий ответ зародиться в его голове, Дейвис ловко перехватил нить разговора, вливаясь в него, будто молоко, что безупречным узором расцветает в кружке чая. Вся его суть - уют, тепло, доверие. Он говорит о том, что это будет полезно, о том, что стоит попробовать, и Сильван едва заметно кивает, кидая взгляд то на Томаса, то на Кристиана. Он вновь отводит его к музыканту, прощупывает лицо, складочку меж бровей, заглядывает в глаза, пытаясь отыскать ответ, получить хоть какую-то зацепку, возвращается к другу и оступается в пустоту, сцепившись с ним взглядом, задержавшись в бездне лишь несколько мгновений. Секунды утекают сквозь пальцы и серб усилием воли отводит взгляд от гипнотических талых льдинок, от глубокого наркотического сна, множественно отражающегося в глазах Дейвиса.
"Вас обоих …я считаю самыми близкими", - радость, неуверенность, страх и желание, словно бешеные псы по команде любимого хозяина срываются со своих мест и впиваются зубами в истерзанное сердце, перетягивая, стараясь урвать кусок побольше, а оно бьется, бьется, бьется, трепыхаясь из последних сил, словно птица. "Самыми близкими", - неуверенно повторяет внутренний голос, и лицо мальчика становится потерянным от сомнений. Самые близкие... Я? Уличная шваль, только и умеющая, что держать кисть? Тонкие веревки стягивают горло лишь на миг и художник остервенело трясет головой, прогоняя ненужный приступ самобичевания. Руки не слушаются его, судорожно сжимаясь в кулаки, все в нем кричит, требует, верещит "Действуй! Действуй сейчас!" и он резко поднимается с места, смотря прямо на Кристиана. В два шага он преодолевает отделяющее их расстояние, как нож сквозь масло, проходит через густую неловкость, смущение, сомнения. Он аккуратно забирает кружку из рук Бонно, виновато улыбаясь, а затем садится рядом и берет его руки в свои, ощущая легкую дрожь на кончиках пальцев.
- Послушай, - открытый, искренний взгляд, чуть сжатые на секунду пальцы и легкая, нервная улыбка, говорящая "мне тоже страшно, не тоже неловко, ты не один", - не терзай себя так.
В любой другой момент он бы сам себя заткнул не самым вежливым способом, разрвернул прочь со своими нравоучениями и придал пинка для ускорения, но это было не то, это он спустить не мог.
- Ты не должен быть идеальным при нас, ты ничего никому не должен, здесь тебе никто не будет диктовать что делать, ты можешь доверять Томасу... Ты можешь доверять мне, ладно? Обещаю, я нарисую твой портрет, но только если ты улыбнешься для меня, хорошо? Улыбнись, вдохни поглубже, выдохни и забудь о взглядах, что вечно сверлят твою спину, что всегда должна быть прямой! - выпалил юноша на одном дыхании, забыв о нормах приличия, о том, что наглость -второе счастье - бывает наказуема. Все, чего ему хотелось в этот момент - достучаться, пробить кокон отстраненности, дать воздуха, ведь когда-то ровно так же помогли ему. Привычки кричали о том, чтобы сбежать, извиниться, отвернуться, но серб упрямо гнул свое, не отводя взгляда, несильно сжимая красивые, музыкальные пальцы.

Отредактировано Silvan Zweig (03-04-2016 16:07:45)

+1

34

Напряжение внутри росло, Кристиан сидел на своем месте, словно деревянный и старался всячески замкнуться от Томаса и Сильвана. Нельзя было расслабляться ни в коем случае, он вообще зря сюда явился - нужно было повернуть назад, в свой трактир, а потом сообщить Дейвису, что не отпустили с работы или ещё что-нибудь. Его друг и совсем новый знакомый чувствовали, что что-то произошло... Бонно видел, что они пытаются вытащить его из твердого кокона на свет.
Нет.
Он останется в себе, пока не научится должному поведению и манерам. Отец был бы очень недоволен, узнав, что сейчас представляет из себя его сын. Лоран всегда требовал от отпрыска подчинения правилам, всё обучение сына было запланировано заранее, даже подбор будущей супруги месье Бонно-старший производил сам и строго отбирал конкуренток. Кристиана тогда, много лет назад, мало интересовала озабоченность отца, учиться он был рад, а к девушка не проявлял особого интереса, чтобы оспаривать действия отца. Он всегда думал, что храбр, силен и смел... Да, особенно показал своё мужество, когда удирал из дома, куда вломились преступники, а потом убрался в Вену...
Этот этап жизни - наказание за проступок прошлого.
Чем быстрее усвоишь урок - тем меньше будет срок каторги.
Кристиан не успел заметить ничего, как к нему подсел серб и схватил его ладони. Бонно посмотрел на него, пряча испуг как можно дальше. Ему были неприятны прикосновения, слишком близкий контакт, тесное общение. Сильвану он доверял, так как Томас свел их, но не был готов к столь скорому переходу от "знакомых" до "друзей". Нужно было заставить себя успокоиться и это удалось, хотя сердце продолжало стучать, как бешеное.
"...ты ничего никому не должен..." - говорит серб, но француз знает, что это не так. Он должен был защищать свою семью и не сделал этого в нужный час. Теперь придется расплачиваться. "Уже дважды я позволял себе больше, чем положено." - Кристиан устало посмотрел на совсем молодого юношу перед собой. Возможно, у него тоже есть непростая история, возможно, он тоже одинок в душе и о чем-то жалеет... Бонно никогда не мог почувствовать переживания окружающих...давным-давно, в каком-то сне, во Франции, кто-то в шутку звал его "деревом"... Хотя, он скорее похож на пень...
-Я правда не знаю на счет портрета... - юноша плавно вытянул свои руки из ладоней Сильвана, - Мы так мало знакомы... этого хватит? - слегка улыбнулся он, посчитав, что лучше забыть о конфликте как можно скорее. Свою личную жизнь, а тем более прошлое он не хотел ни обсуждать, ни открывать кому-либо.

+1

35

Януш вздрагивает, когда лесное божество внезапно вскидывает свои ветви, оплетает сучьями Кристиана Бонно, прячет его за листвой своих слов. Он почти злится. Это не по плану.
- Ты сам виноват, милый, - говорит Марла, равнодушно шаря в его грудной клетке. Януш на секунду отводит взгляд. Ему самому хочется скрыться в этой листве. Легче ломать что-то изнутри, чем продираться сквозь крепкие тернии снаружи.
Томас Дейвис устало вздыхает, кладет руку на плечо Сильвана. Не стоит беспокоить этого упрямого француза. Если ему хочется вести себя так, пусть ведет. Потом мы с тобой постараемся, лесное божество, и он раскроется, как куколка бабочки, покажутся хрупкие тонкие крылья. Время – самый эффективный убийца, когда дело касается такого поведения.
- Как я уже сказал, Сильван очень проницательный художник, - облизнув губы, продолжает Томас, чуть сжимая пальцы. Ему нравится прикасаться к Сильвану. Он бы сорвал покров одежды, вцепился бы пальцами в его ключицу, вырвал бы ее с мясом. Только чтобы было к чему прикасаться, когда Сильван уйдет.
Януш почти что чувствует дрожь, когда вспоминает того Сильвана, который рисовал портрет. Он искал с ним встречи. Боялся и искал. Это выражение в потемневших глазах, эта полу-улыбка, такая загадочная и жестокая. Януш ревнует, что то же самое, возможно, придется испытать Кристиану. Но ему хочется увидеть ту сторону лесного божества снова. Почувствовать, как по кончикам пальцев пробегаются импульсы, разряды, маленькие искорки страха.
- Не думаю, что от его глаз что-нибудь значительное укроется, - улыбается Томас с мягкостью родителя или, быть может, брата, или, быть может, возлюбленного. – Это будет хороший опыт для вас обоих, я думаю. Познакомитесь поближе. А я пока побуду просто на месте наблюдателя. Если вы не против.
Он отпускает плечо Сильвана, наконец, отходит, берет свою чашку, неспешно наслаждается вкусом и ароматом.
- Могу принести что-нибудь для антуража... Сильван, - говорит он почти неслышно. Как будто Бонно уже дал согласие. Что ж, это значения не имеет, его возможно уговорить, сделав щенячьи глазки. В конце концов, поиграться на чувстве вины: он разбил чашку из такого красивого набора, это самое меньшее, что он может сделать. Верно? Верно?!
Марла посмеивается, теплым прозрачным паром, поднимающимся от напитка, целуя его в нос.

+2

36

Сильван терпеливо ждал ответной искры в глазах француза, надеялся, что тот услышит его, пойдет из темноты на голос, но вместо этого перед носом юноши захлопнулись все двери. Опять ошибка. Руки музыканта выскользнули из пальцев легко, словно воздух, не оставив за собой ни холода, ни тепла, а его губы растянулись в одной из тех улыбок, от которой внутри все стынет, будто тебя окатили ледяной водой. Эта улыбка, вопреки общепринятому мнению, лишь выстроила между ними еще одну стену. "И на что я надеялся?" - горькие ветви полыни вновь потянулись из сердца и Сильван едва заметно отшатнулся от Кристиана, задохнувшись от обиды и злости на самого себя, но на плечо с уверенным, мягким давлением легла теплая ладонь поляка, позволив немного прийти в себя. Все верно. Сейчас не время для самокопания.
Ладонь на плече сжимается и художник самую малость прикрывает глаза, отведя взгляд в сторону. Очередное испытание для его хрупкого, болезненного сердца. Нежные улыбки, взгляды, измотали его, опьяняя и лишая воли каждый раз, но не давая ничего больше пустых надежд и несбыточных мечтаний. Это было похоже на долгую, высушивающую заживо пытку. Это почти злило.
Рука исчезает с плеча, унося за собой тепло и уверенность, вновь оставляя со своими мыслями, Дейвис садится неподалеку, вновь взяв в руки чашку.
Серб прикрывает глаза и делает глубокий вдох, вновь заталкивая мысли подальше себе же в глотку. Портрет? А почему бы и нет? Что угодно, лишь бы не эта разъедающая неловкость. Когда рисуешь, не нужны слова, никто от тебя ничего не требует, ты просто делаешь то, что нужно. С людьми так сложно. Открыв глаза, он ободряюще улыбается французу.
- Вы не против, Кристиан? - тон Цвейга неуловимо вернулся к сдержанной официальности. - К сожалению, у меня с собой лишь альбом для набросков и угольные карандаши. Мне бы очень хотелось написать Ваш портрет маслом, надеюсь, в дальнейшем Вы позволите мне.
Улыбка серба была понимающей и теплой, но голос, казалось, стал тише и печальнее. Взяв свою сумку, он немного повозился и достал все нужное, альбом поставив одним ребром на колени, придерживая его сверху рукой. Карандаш привычно лег в пальцы и Сильван застыл в ожидании ответа юноши.

+2

37

Прикосновения к плечу - дружественные, а вот поглаживания по волосам - совсем из другой категории. Кристиан точно не ошибся, когда подумал, что Томас и Сильван имеют близкие отношения, может, они даже любовники... Но даже если и так, то что с того? Бонно мысленно очистил разум и постарался провести новую логическую цепочку, но теперь уже без эмоций. Дейвис при их первой встрече оказал юноше глубокую моральную поддержку, он буквально нашел в нем родственную душу, человека, которого во всем мире не сыскать, долгое одиночество было нарушено, может, именно в тот самый момент, когда француз должен был тронуться умом... Сейчас же он узнает что-то новое о друге. Тому нравятся молодые люди, и что? Томас не становится от этого насильником или убийцей, едва ли его предпочтения в любви вообще имеют хоть какое-то значение. В конце концов, это только дело Дейвиса, и больше никого. Разве можно глупым стереотипам позволять вторгаться в разум настолько сильно, что из-за них прогнать от себя единственно дорогого человека? Аристократ, человек высокой культуры и ума - он должен был вообще пропустить мимо ушей, а точнее, глаз всякие намеки на то, как устроена личная жизнь друга. На то она и личная.
Предложения Томаса стать в какой-то мере натурщиком, Кристиан не ожидал. В прошлой, другой жизни был знаком с художником, замечательным, потрясающим, жившим в бедном округе Парижа, но с огнем в сердце творить прекрасное. Лиуджи, кажется так его звали... Их ночное путешествие по городу вспоминалось юноше, как сказочное приключение, как незабываемый опыт общения с простыми людьми. Тогда эта другая реальность представлялась маленькому дворянину темной, сложной, но не лишенной смысла, надежд... Спустя годы, оказавшись на дне ещё более глубоком, он понял, что жизнь ещё более жестока, чем он предполагал.
-Меня? Томас, это слишком большая честь. - попытался отшутиться молодой человек, чувствовавший, что по мере того, как спокойствие заполняет его тело, железные тиски медленно разжимаются, - Да и... - Кристиан даже не знал, как озвучить свои сомнения, - Я не против, но... Но будет ли это удобно, да и вообще...
Он был смущен, не знал, как сказать, что такая честь слишком большая для простого официанта-полотера в трактире. Ну разве таких людей изображают на бумаге? На эти роли больше подходят симпатичные актрисы, богатые господа, ну или, в крайнем случае, профессиональные натурщики, которые обладают грацией и красотой. Про себя Бонно едва ли такое мог сказать, красивым он себя уж точно не считал, а о втором и говорить не стоило. Француз иногда вообще представлял себя неуклюжим бревном, такая роль у него выходила особенно хорошо.

0

38

Интересно, о чем же ты думаешь, Кристиан Бонно? Януш пытается разгадать за клеткой лица чужие мысли, но попытки эти не имеют особого успеха.
– Ты знаешь, о чем они все думают, – посмеивается Марла, стряхивая с пальцев сладкую пыльцу печенья. – О любви. О занятиях любовью, наверняка. Я подозреваю, он сейчас ломает голову, кем вы друг другу приходитесь. Не любовники ли часом? Ведь другим людям так важно знать, кто с кем спит!
Марла, иногда ты невыносима. Хотя, кто знает, может твоя догадка и верна. Позволь мне тоже сделать предположение. Скорее всего, он думает об этом, но не пытается разгадать. Скорее всего он думает: «Томас Дейвис такой хороший друг, не все ли равно, какие у него вкусовые предпочтения? В конце концов, он понимает меня, он любит меня, как настоящий друг, он готов прийти мне на помощь, когда таковая потребуется. Люби и позволяй любить другим».
– Ну же, Кристиан, не стесняйся. Тем более, мне всегда казалось, что у тебя довольно аристократичные черты лица, – улыбка, за которой искусно спрятан нож. Януш кидает взгляд на Сильвана, уже приготовившегося. С трудом заставляет себя оторвать взгляд. Нет, еще рано. Он так рано не покажется. – Устройся поудобнее. Процесс написания портрета, пускай и углем, занимает достаточно времени.
И он все же немного расслабился. Позволил себе высунуть голову из-за панциря. Обнажил мякоть, которую можно ранить, которую можно сожрать. Януш смотрит на него и не может не улыбнуться. Такой милый. Такой наивный. Такой беззащитный. Тук-тук, Кристиан. Впустишь меня внутрь? Как интересно будет уничтожать тебя изнутри.
– Смотри, милый, не пропусти представление, – напоминает Марла, мягко поворачивая его голову к художнику. Сейчас он начнет. Сейчас на белой бумаге появятся черные линии, черные расколы, черные пропасти, все глубокое, все бездонное. Лягут между участками лица, лягут между чертами характера, лягут и разделят все своей прямотой или изогнутостью или... Ну, где же ты, то древнее существо, то опасное, бессердечное, немилосердное? Покажись. Двуличный бог ждет тебя.

+1

39

Музыкант колеблется, теряется, волнуется, словно осиновое дерево от малейшего дуновения ветра. Сильван и сам бы потерялся, а потому лишь ждет, с пониманием смотря на нового знакомого. И все же, они были похожи во многом, художник чувствовал это и вся его суть тянулась к этой израненной душе. Может, он не знал всего, однако иногда интуиция была куда важнее знания. Он попытался и потерпел неудачу, ему ли расстраиваться и обижаться на такие вещи. В конце концов, его стены были не тоньше.
- Действительно, не стесняйтесь, Кристиан, - с ободряющей улыбкой поспешил поддержать Томаса серб. - Иногда я рисую людей на улицах для практики, когда-то даже так зарабатывал на хлеб. В этом нет ничего страшного, взамен Вашего времени я подарю Вам портрет.
Волнительно это было и для самого Цвейга. Впервые он познакомился с кем-то из друзей Дейвиса и уже успел произвести не самое лучшее впечатление, теперь нужно было постараться, чтобы исправить его.
- Вам не обязательно сидеть совсем неподвижно во время работы, если вдруг захотите сделать перерыв - обязательно говорите, - сразу же добавил юноша, улыбнувшись чуть шире. Пора начинать, он чувствует полный плохо скрываемого нетерпения взгляд поляка. "Ты совсем другой, когда пишешь. И ты мне таким нравишься", - всплывают в памяти мутными разводами слова, будто из полузабытого сна.
Привычная гладкость угля в руке успокоила сомнения, унесла порывами ветров сожаления, смыла волнами страхи. Осталось лишь спокойствие, лишь сосредоточенность. Шорох бумаги заполнил комнату, не развеивая напряжение, концентрируя его во что-то большее. Взгляд художника, цепкий и беспристрастный, скачет от альбома к лицу Кристиана. Милый, бедный, сжатый тисками обстоятельств, словно петлей, музыкант. Его боль, его страх, его неуверенность - все это ложится на бумагу, пропитывает ее. Уголь быстро, но предельно четко черточку за черточкой выводит пытливые, глубокие глаза, чувственные губы. Его душа мечется под ним, не желая сдаваться, не давая себя растерзать и присвоить хотя бы малую часть. Как наивно. Спина художника выпрямляется, он расправляет плечи ленивым, томными движением. Цикл начинается вновь.
- Интересно, - он едва слышно мурлычет под нос, чуть улыбаясь своим мыслям.
Ему не скрыться, этому милому, пугливому оленю в зарослях, не в этом лесу. Очертания становятся все четче, все увереннее, под его взглядом шелуха слой за слоем спадает с красивого лица, вскрывая кровоточащие раны. Я вижу тебя, Кристиан, нет нужды прятаться, нет никакого толка от твоих попыток спасти свое сердце, ты, сам того не зная, не давая согласия, уже отдал его часть мне.
Пьянящее веселье заполняет серба до краев, внешне таясь лишь в чуть прищуренных глазах, в чуть подрагивающих уголках губ, в ритмичном шуршании угля по альбомному листу.
Он не считает минуты, лишь иногда возвращаясь к реальности, словно кот подставляя лицо осеннему ветру, однако что-то неустанно щекочет его, словно маленькое насекомое. Взгляд, назойливый мотылек. Лишь на секунду он позволяет себе оторваться от добычи и оборачивается, повинуясь воле этих знакомых, льдистых глаз.
Ты стал жадным, Томас Дейвис, раз крадешь у меня чужое время. Сильван позволяет себе едва заметную улыбку, дарит ее, не прося взамен своей обычной платы, прищуривается, будто вся эта ситуация смешит его. Забавный кукольный театр, занятный кукловод, до смеха предсказуемый сюжет. Он вновь возвращается к своему алтарю, к распятой на нем жертве, ведь осталось совсем чуть-чуть.
Штрихи все ярче, все порывистее, и вот художник почти уже не смотрит на натурщика, доводя набросок до совершенства, окончательно теряя связь с внешним миром, склоняясь все больше над альбомом. И вот наконец, он тянется, разминая плечи, потирая покрасневшие от напряжения глаза.
- Не хотите взглянуть, Кристиан? - спрашивает он, дружелюбно, открыто улыбаясь. Сыто жмурясь.

Отредактировано Silvan Zweig (18-10-2016 13:02:31)

+2

40

"Аристократичные черты лица"... Это звучит, как злостная насмешка. Какой он аристократ, если едва ли может держать себя в руках? Столько лет прошло с тех пор, как он действительно был дворянином благородного происхождения... Это прошлое, оно больше никогда не вернется и не станет прежним. Хотелось снова стать тем маленьким мальчиком, сбегающим от забот в отцовскую библиотеку и поглощающим тонны романов про мореплавателей, бесстрашных и сильных, но реальный мир был совсем другим. Здесь Кристиан работал в третьесортном кабаке уборщиком-официантом, получал от всех, кому по тем или иным причинам не нравился нищий дохлый юноша, а единственное, что он мог открыть - новые способы издевательств со стороны всяких пьяниц.
Бонно и глазом моргнуть не успел, как Сильван уже взялся за бумагу и уголь и отказываться было поздно. Парень попытался вести себя как можно более спокойно, сел в расслабленной позе и даже улыбнулся. Ему нравилось внимание друга Томаса, да ещё и в таком ключе, но распускать корсет было пока рановато. Нужно соблюдать осторожность, не выдать в себе ни капли сомнений или неуверенности. Никто не должен знать его истинного лица. Может, только Ирэн...
Прошло достаточно времени, но французу показалось, что промелькнуло короткое мгновение, он изо всех сил старался получиться на будущем портрете если не красиво, то хотя бы не жалко. Удалось ли? Сильван выглядел, как заговорщик в спальне - внешне спокойный, даже располагающий к себе, но что-то в выражении лица казалось странным, иногда звериным... было интересно наблюдать за его работой, в конце Цвейг даже не смотрел на свою "модель" и заканчивал работу будучи погруженным в себя. Кристиан вполне мог понять, почему себе в пару Дейвис выбрал именно его - скромный, чувственный, с артистичной душой, наверняка такой же ранимый, как и Томас. Даже Бонно чувствовал напряжение между мужчинами, которое те не особо пытались скрыть.
-Готово? Так быстро? - предложение взглянуть ошарашило юношу, он думал, что придется сидеть дольше и что им придется сделать несколько перерывов... - Да, конечно!
Кристиан с опаской берет лист бумаги в руки, ему совершенно не хочется его поворачивать к себе, он боится увидеть, что нарисовал Сильван, что он смог уловить в те короткие моменты, когда Бонно расслаблялся или забывался в своих мыслях. А если там он - настоящий, такой, как на самом деле? Сердце начало биться сильнее, ладони намокли, а в горле будто застрял ком.
Он совершенно не замечает, что уже слишком долго держит портрет в руках, но так и не взглянул на изображение. Больше медлить нельзя - это остановится подозрительным...
-Я... О...  -  француз замирает на секунду и тут же сует набросок Дейвису. - Смотри, как хорошо получилось! - набавляет он напускной беззаботности. - Замечательно!
Кристиан испугался, ему не понравилось то, что он увидел там. Легко просто жить день ото дня и не думать о том, кто ты есть, что с тобой происходит и как ты выглядишь... Сильван своим портретом будто вылил на него спящего ведро ледяной воды и юноша очнулся. Неужели так все и есть? Эти морщины, какой-то глупо-наивный вид с глазами побитого пса? В каком-то дальнем уголке души, он считал тебя пусть и нищим, но сильным и способным одолеть обстоятельства, однако с листка на него смотрел униженный сломанный старик, будто бы опустивший руки. Может, французу так казалось, может, он просто давно не видел себя со стороны, но в чертах этого лица юноша не заметил благородсва, аристократизма или чего-то подобного, только тлеющее пламя былой решительности и последние капли гордости...
И все же, чего-то не хватало... Будто бы цвета...

+1

41

Януш чувствует напряжение. Стискивает кулак, стремясь удержать себя в руках. Он не отрывает взгляда от Сильвана, пока серб рисует. Он видит те движения, видит ту улыбку и тот взгляд, видит их со стороны, и это лишь еще больше волнует, возбуждает. Он не ждет, может быть, лишь смутно надеется, что это могучее существо обратит свой взгляд к нему. И его молитвы оказываются услышаны.
Один взгляд, одна улыбка. Бешено и оглушительно громко в ушах заходится пульс. Этот взгляд опускает его в ледяные океанские воды, толкает на дно. Улыбка открывает ему лес, пустивший свои корни в обесцвеченный водами песок. Он с трудом сдерживает вздох, чуть было не вырвавшийся из глотки. И отводит взгляд. Он в самом деле стал слишком жадным. Он понимает, чего хочет на самом деле.
Это создание, могущественное и неукротимое, прячется в худом мальчишеском теле... А если освободить его? Если отдать ему это тело, уничтожить ту личность, что сидит в нем, соседствует с этим древним существом? Что если...
– Не хотите взглянуть, Кристиан? – Януш поднимает взгляд, прерывая цепочку мыслей, будто обратились к нему. Он чувствует себя жалкой букашкой в сравнении с тем, что ему открылось. Он чувствует оковы раболепного обожания, слепого поклонения.
Я возложил часть его души на алтарь, Нечто. Агнец, чтобы ты насытилось. Агнец, чтобы приманить тебя, взглянуть на тебя. Прости мне мою корысть.
Кристиан Бонно, если точно не знает, в какой западне оказался, так чувствует, что только что у него украли небольшой кусочек души. Януш видит это в его взгляде, в суетливости его движений и замираниях испуганного животного.
Если тебе не нравится этот чертов портрет, отдай его мне! Я заслужил его больше, чем ты, больше, чем кто-либо в этом мире.
Кристиан оказывается благоразумен.
– Смотри, как хорошо получилось!
Бумага кажется теплой кожей под кончиками пальцев, и Януш устремляет свой взгляд на набросок. Смотрит жадно, с блеском в глазах, а пульс все отбивает барабанную дробь военного марша в ушах. Заглушает мысли. Он теряется в переплетении черных линий. Он теряет в них себя, хотя на портрете – вовсе не его лицо.
– Действительно, очень хорошо, – говорит Томас Дейвис, улыбаясь. Януш с трудом заставляет себя оторвать от угольного рисунка взгляд. Посмотреть на Сильвана. Горло перехватывает удавка, и сквозь набат пульса доносится звонкий смех Марлы. – Превосходный портрет.
Черное и белое. Не нужно никакого цвета. На белом листе черными линиями – отчаяние и надломленность, страх и порожденное им бегство. Может, ты тоже стал жадным, лесное божество? Вырвал слишком крупный кусок души? Вы только посмотрите на это...
– Я же говорил, Кристиан, – улыбка вздрагивает, как от удара хлыста, а глаза влажно блестят. – Сильван – очень талантливый художник.

0


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Люди искусства