Дорогие друзья, гости и участники нашего проекта!
Мы рады приветствовать вас на уникальном форуме, посвященном ролевым играм по мотивам мюзиклов. У нас вас ждут интересные приключения, интриги, любовь и ненависть, ревность и настоящая дружба, зависть и раскаяние, словом - вся гамма человеческих взаимоотношений и эмоций в декорациях Европы XIV-XX веков. И, конечно же, множество единомышленников, с которыми так приятно обсудить и сами мюзиклы, и истории, положенные в их основы. Все это - под великолепную музыку, в лучших традициях la comédie musicale.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

La Francophonie: un peu de Paradis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Sweet dreams!


Sweet dreams!

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

● Название эпизода: Sweet dreams! | Сладких снов!
● Место и время действия: 25 марта 1782; сон Сильвана Цвейга/старая заброшенная часовня.
● Участники: Janusz Orlowski, Silvan Zweig
● Синопсис: Януш в очередной раз оказывается в нужном месте в нужное время. Сильвану снится кошмарный сон... Самое время разбудить его, стать его спасителем.

+1

2

Для всего живого нет важнее вещей, чем свет и вода. Без света не было бы жизни. Лучи солнца - ручьи золотистого нектара с небес, питающие молодые листочки, пронизывающие их, вытягивающие к солнцу, словно за веревочки.
Свет заполонил собой все, пропитал собой все и мальчик в невесомости парит в нем темной точкой - пятном на идеальном полотне. Мысли его лихорадочно сменяют одна другую, соревнуясь в абсурдности, не давая сконцентрироваться. Кроме света нет ничего. Кажется, нет даже воздуха, но маленький серб достаточно быстро понял, что дышать ему ни к чему. В какой-то момент во всепоглощающей белой пелене начинают проступать очертания, витиеватые узоры. Как оказалось, нужно было только открыть глаза.
Щурясь от света полуденного солнца, Сильван наконец-то просыпается, лентой в его сознание струится, нарастая, стрекот цикад. Когда глаза привыкают к свету, перед его взором, все еще немного размыто, вырастают узорчатые ветви, а за ними - идеально ровные ряды маленьких кустов. Под боком, под пальцами, стоит ими чуть пошевелить, рассыпается теплая, иссушенная жарой земля. Ему хочется подняться, осмотреться, но разморенное жарой тело неохотно откликается на зов разума и юноша лишь немного приподнимается, сразу же ощутив какое-то давление и озадаченно кинув взгляд на собственное туловище. Белая, свободная рубашка, темные штаны и узорчатые ветви с размашистыми листьями пересекающие ярко-зелеными пятнами черно-белую палитру. Тело его сковала лоза, сделав похожим на дитя леса, коронованное венком из зелени. Пальцы, словно кольца, обогнули тонкие стебельки, запястья обняли браслетами. Сколько он спал? Как лучи за ниточки тянут листья к солнцу, его словно марионетку, эти нити тянут вверх, поднимают взгляд, стоит знакомому силуэту заслонить солнце. Темные волосы, как обычно, собраны в хвост, на лицо спадают выбившиеся пряди, на губах играет улыбка ангела. Такая улыбка, словно он изо всех сил сдерживает смех. Глаза подобны океанским водам, утягивающим воронкой на дно, стоит только задержать взгляд. "Лесное божество...". Потребность в воздухе возникает так резко, что мальчик едва не давится судорожным вдохом, почти осязаемым, горячим воздухом. В нос бьет удушливый, сладкий запах нагретых солнцем, чуть перезрелых ягод винограда, запах теплой земли, цветов и, всего лишь мимолетное ощущение, едва заметный оттенок - запах соленой воды. Все его существо тянется вперед, живые путы натягиваются и рвутся, царапая кожу, будто пытаясь удержать, уберечь. Один рывок, второй, и лоза отпускает его, признав поражение. Он встает прямо, медленно поднимает взгляд. Легкие его прерывисто сокращаются, а от горячего воздуха кружится голова. Только ли от него? Томас смотрит на него лукаво, будто спрашивая, как долго ты, лесное божество, хотел нежиться на солнце, врастать корнями в землю? Губы художника растягиваются в улыбке, а рука тянется по привычке поправить одежду и он даже не замечает, что длинные пальцы все еще окольцовывает лоза.

Отредактировано Silvan Zweig (12-02-2015 02:35:53)

+1

3

Виноград, виноград, виноград... Винный город. Взгляд Януша скользит от Сильвана к обступившим их зарослям. Он улыбается, улыбается, улыбается. Губы его не размыкаются, когда звучит голос. Голос, заполняющий все вокруг, подобно сладкому запаху зрелых ягод. Слова звенят, как церковный колокол.
«Лесное божество... Хватит ли тебе сил следовать за мной? Пойдем, пойдем, пойдем... Я покажу тебе Страну Чудес твоего собственного сознания... Покажу тебе то, что ты не видел до этого... Часть тебя самого. Прекрасную часть.»
Януш поворачивается, идет прочь, медленно. Он протягивает левую руку, касается винограда, рвет листья и мнет в пальцах ягоды так непринужденно, будто всю свою жизнь шел вдоль зеленого забора и мял, рвал, мял, рвал... Сок стекает у него по ладони, между пальцев, капает на сухую землю. Насыщенный красный цвет. Как кровь. Она красит его ногти в бордовый цвет. Кажется, прислушавшись, можно уловить в душном тягучем воздухе крик, тонкий, как у птицы. Это кричит терзаемый им виноградник.
«Сильван покровительствует виноградникам... Ты чувствуешь? Чувствуешь? Больно ли тебе, лесное божество? Не бойся, это всегда больно. Так и должно быть».
Милая Алиса, возможно, ты хочешь обратно, обратно в свою темную реальность. Оглядись, посмотри, как здесь светло, как здесь солнечно, как тепло. Разве запах винограда не нравится тебе? Разве лоза не оплетает тебя в теплых объятиях? Разве не нравится тебе кровь, струящаяся по моим пальцам, эта сладкая, пьянящая боль?
«Пойдем... Пойдем... Пойдем...»
Крылья, ослепительно белые на облаченной в темные одежды спине Януша, опущены, касаются земли кончиками перьев, шуршат, перекатывая сухую землю, но почему-то совсем не пачкаются.  Они тащатся сзади, как рудимент, как отмершие части чего-то, что некогда было прекрасным, ангельским.
Януш оборачивается, продолжая идти. Его глаза поблескивают, как глаза Дьявола, как глаза Змея-Искусителя.  Он подносит пальцы к лицу, слизывает с них кровь виноградный сок, медленно, не отрывая взгляда от Сильвана, а затем протягивает ему руку, не сбавляя шага.
«Догони меня, лесное божество».

+1

4

Теплые руки, изящные пальцы, которые срывают ягоды винограда горстями. Стоит только пальцам сжаться, стоит слишком красному, слишком густому виноградному соку брызнуть меж них, как все тело мальчика пронзает боль. Снова и снова она терзает грудную клетку, скребет легкие изнутри, сдавливает шею. Не он ли это кричит? Не его ли это кровь стекает по идеальным пальцам его ангела-хранителя?
Он хочет ответить, он хочет протянуть руку, но вновь слышится тихий хруст лопнувших от давления ягод и руку прошивают тысячи игл. Ноги сами собой ведут его следом. Он уже не идет, он бежит следом, не понимая, что происходит, не чувствуя ничего, кроме бесконечной боли. Почему так больно? Это не может быть он. Снова хруст, снова алые брызги, снова шипы, впивающиеся в бледную кожу. Это не может быть он, только не он. Нужно просто догнать, просто схватить и не отпускать, прижаться, почувствовать знакомое тепло. Это не он. Он - ангел. Крылья за его спиной неподвижны, изломаны. Его не могли низвергнуть с небес. Только не его.
Теплый, сладких запах смешивается с затхлостью и горечью лесных трав. Сильван узнает этот запах, чувствует, как почва под ногами меняется, как становится мягче. Томас оборачивается и мальчику хочется кричать "Постой! Погоди немного!" но из горла не вырывается даже хрипа. Алых от сока крови пальцем касается его язык, губы и сердце серба подскакивает к самому горлу, перекрывает дыхание. "Догони меня" - разносится вокруг ангельский голос, подобный тому, который художник часто себе представлял, думая о посланниках бога. Томас протягивает руку и Сильван тянется за ней, но он так далеко... Бежать все тяжелее. Он не может понять, когда стало темно, когда воздух стал таким влажным, таким удушливым, пропитанным запахом древесной коры, трав, застоявшейся воды. Ноги вязнут в теплом мхе, ветви кривых деревьев, камыши царапают лицо и далекая фигура, белые крылья все удаляются.
"Стой!" - рвется из горла крик, но вокруг лишь оглушающая тишина. Взгляд лихорадочно цепляется за уходящий вместе с ангелом свет, за протянутую руку, за рассыпанных по мху мертвых цикад. Еще один шаг и нога уходит глубже, заставляя подавиться испуганным вдохом. Еще один шаг  - снова нога уходит глубже, но эхо ангельского голоса все еще расходится в голове, заставляя сделать очередной рывок.
- Помоги! - наконец-то срывается с губ Сильвана задушенный, звонкий крик, который благодарно глотает болото, расстелившееся вокруг зеленым ковром, схватившееся крепкой хваткой за мальчишеские ноги. Еще немного, и оно поглотит и его.

+1

5

Болото. Трясина. Как быстро пьянящий запах винограда сменяется отвратительным зловоньем.
Болото. Трясина. Она – голодный зверь, безжалостный к своей добычи. Паутина, распростершаяся по земле сеть. Если ты в нее попал, ты не сможешь выбраться. Без чьей-либо помощи, конечно.
«Помоги!» - эхом откликается топь кваканьем лягушек и песней сверчков.
«Помоги...»
Шевелятся губы Януша, он повторяет это простое слово снова и снова и улыбается, наблюдая, как Сильван опускается все ниже и ниже в трясину. Конечно, он остановился. Его крылья трепещут, чернеют, словно их пожирает невидимый огонь.
«Ты просишь о помощи, лесное божество?»
Он подходит. С пальцев его все еще капает виноградный сок... Нет, это кровь. Кровь мертвой птицы, которую он сжимает в руках.
«Оглянись вокруг. Мы в твоей обители. Это болото – это тоже ты. Даже я – это тоже часть тебя».
Его пальцы вцепляются птице в крыло, тянут. Рвется мясо, хрустят кости – и крыло открывается. Внезапно ожив, птица начинает биться в его руке. Он держит крепко.
«Каким бы мрачным местом тебе это не казалось, Сильван... Это часть тебя. Ты не можешь ничего с этим поделать. Просто прими это. Позволь себя поглотить».
Второе крыло. Птица кричит, бьется в агонии, но она уже не может вырваться и улететь. Януш сильнее сжимает пальцы. Секунду спустя бездыханное окровавленное тельце падает и исчезает в вязкой пасти болота. Януш смотрит на то место, где она была видна в последней раз.
«И это тоже ты, Сильван».
Он поднимает взгляд на Сильвана, улыбается, облизывает губы, затем – свои пальцы.
«Но это не все. Мне есть, что еще тебе показать, лесное божество».
Он опускается на колени перед Сильваном. Болото отвергает его. Под ним оно твердое, как камень. Януш кладет окровавленную руку на голову юноши, гладит его по волосам.
«Я помогу тебе, если ты просишь. Задержи дыхание, лесное божество».
Улыбка, нежная, ползет по его губам, как змея. Он кладет руку мальчику на затылок, целует его в лоб, как покойника, и затем толкает его еще глубже. Трясина смыкается над Сильваном, едва Януш убирает руку.

+1

6

Конечно, он останавливается. Он не мог не остановиться, все просто. Горло раздирают когтями изнутри, но губы художника растягиваются, трескаются в болезненной улыбке, стоит юноше обернуться. "Мне все равно, что твои крылья черные!" - он беззвучно кричит и тянет руки, но сразу судорожно, изломанно хватается ими за мох, выдирает его с корнями.
Что в его руках? "Я - часть тебя" - доносится до него эхо снова и снова, отлетает дробью от стенок черепа, пока взгляд лихорадочно мечется по идеальным пальцам, по идеальным рукам (Что там? Что?), на которых уже немного запекся этот странный виноградный сок. Взгляд бешено скакнул к губам и снова вниз. Что это?
Вопрос бессильным хрипом застывает на выдохе, когда слышится хруст, от которого в голове все трещит по швам, рассыпается ошметками. Секунда и грудь раздирает боль, словно эти же пальцы с легкостью рвут плоть, мышцы, сухожилия, кромсают кости и сжимают сердце. Птица трепещет в такт глухим ударам, которые отдаются где-то в горле, прорываются через пульсацию в голове. Рука сжимает ее все сильнее, сжимает красную мышцу в его груди, заставляет хрипеть, кричать, не издавая звука, давиться рваными вдохами затхлого воздуха и рвать, рвать, рвать чертов мох. Агония обрывается с оглушающей тишиной, в которой слышно, как остатки птицы поглощает трясина.
Он облизывает пальцы и по телу многоножками пробегает мелкая дрожь. Он опускается на колени, касается мокрых волос, придавая им красный оттенок, и Сильван тянется вперед, хватая руками ткань его рубашки, шепча потрескавшимися губами истины, ясные каждому из них, умоляя ни о чем-то конкретном, а просто так.
"Задержи дыхание" - продирается голос сквозь удары раздавленного сердца, звенящие в голове. Теплые губы. Именно такие, какими он их представлял. Поцелуй в лоб, рука на затылке и немой ужас в глазах сворачиваются над ним водоворотом, стоит заботливым рукам толкнуть глубже.
Нет ни трясины, ни винограда, ни ангельских крыльев. Есть только океан, принявший мальчика в свое чрево. Бесконечная синева вокруг в которой видны лишь тонкие руки, все еще инстинктивно тянущиеся вверх. Кто придумал, что смешав синий и красный, получишь фиолетовый? Когда мальчик опускает взгляд, ему кажется, что грудь его изодрана, распотрошена, что кровь разлилась чернилами, тонкими нитями в соленой воде, что рваные куски кожи, куски плоти окружили его, наверное, уже безжизненное тело. Тогда почему цвета не смешались? Неужели, покойники не видят фиолетовый? А может, он мертв уже давно?

Отредактировано Silvan Zweig (04-03-2015 08:28:44)

+1

7

Бескрайний океан. Бескрайняя синь. Вверх на многие километры. Лишь внизу виднеется дно, белый, вылизанный водой песок из которого выбиваются корни усеявших дно деревьев.
«Смотри внимательно, лесное божество. Это самая важная часть».
Его голос доносится приглушенно, изо рта выплывают мелкие рыбешки, снуют вокруг его головы и заплывают в уши, чтобы через секунду выбраться через ноздри. Кажется, за белками глаз Януша видно, как они плавают внутри его головы. Он парит рядом с Сильваном, будто для него океан – это не вода, а воздух.
«Дыши, Сильван».
Вся нижняя часть его тела – черные склизкие щупальца. Они обвиваются вокруг ног Сильвана, вокруг его пояса, вцепляясь в обнаженную кожу присосками, притягивают его к Янушу вплотную. Вместе они все ниже и ниже опускаются на дно. Януш тянет, как привязанный к горлу камень.
«В конце концов, это твое царство».
Их окружают черные стволы, ветви, лишенные листьев, и белый песок. Они почти опускаются на его мягкую постель, зависают в каких-то миллиметрах от его поверхности.
«Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, Сильван».
Еще одна рыбка выскальзывает из его рта, когда он выдыхает, проскальзывает по щеке Сильвана. Его крепкие белые зубы превращаются в клыки, когда он скалится.
«Проснись, Сильван».
Януш наклоняется, чтобы вцепиться своими клыками в шею лесного божества.

Януш наклоняется, чтобы потрепать лесное божество по щеке.
- Проснись, Сильван, - шепчет он. Марла сыпет волшебную пыль беспокойства на его слова. – Проснись, лесное божество. Тебе снился кошмар?
Он не отстраняется, поглаживает Сильвана по щеке, дожидаясь, пока тот откроет глаза. Он пришел сюда около получаса назад, и с тех пор наблюдал за тем, как Сильван спал. Испуганный вид мальчишки, его метания по жесткому матрасу доставляли... необычайное удовольствие.
Когда-нибудь, Марла, я заставлю его так же метаться. Его, бодрствующего.
- Я недавно пришел, увидел, что ты спишь, но сначала не хотел будить... – говорит Януш, глядя на маленького сербского художника.

+1

8

"Дыши, Сильван", - и он делает вдох, чувствуя, как ледяная вода битым стеклом наполняет легкие, заставляя в ужасе распахнуть глаза шире, заставляя тело сжаться в судороге боли и вцепиться в горло ногтями. Щупальца обвивают его тело, как змея обвивает свою добычу и пресекают эту неуклюжую борьбу с неизбежным, успокаивает бьющегося от боли и страха юношу удушающими объятьями. Сильван отчаянно всматривается в глаза цвета талого льда будто светящиеся изнутри, изо рта выходят последние пузырьки воздуха.
Верно, это его царство. Это его десятый аркан. Его Фатум. Его Аполлон.
Деревья вокруг давно мертвы, давно сгнили изнутри, почернели словно от огня. "Вода, обнявшая огонь. Огонь, обнявший воду. Бесконечные леса на белоснежном океанском дне", - проносятся в сознании светлячки, пока взгляд серба бешено мечется по лицу Томаса, пока в легких плещется океанская вода.
Он приближается, щупальца сжимаются сильнее, мертвой хваткой грозя вот-вот сломать кости, словно тростинки. "Кое-что очень важное", этот голос похож на множество голосов сразу, он разносится со всех сторон, обволакивает коконом из паутины.
Мальчик не замечает мелкую рыбешку, скользнувшую по щеке, завороженный улыбкой демона. Нет, ангела. Падшего.
"Проснись, Сильван", - звучат в его голове тысячи ангельских голосов, смешиваясь в один ужасающий хор. Томас наклоняется и изломанное тело художника, кажется, само собой подается вперед, ближе, будто желая, ожидая конца. Его парализует и мгновение спустя клыки впиваются в шею, дробят кости, вырывая последний крик.
Он не сразу понимает, что его сдавленный крик теперь слышен. Глаза распахнуты, а тело сотрясает дрожь. Взгляд так же, как мгновение назад скользит по лицу друга, теперь похожего на себя. Нет клыков, в глазах нет этого пугающего света. Томас что-то говорит, но Сильван не разбирает слов, лишь беззвучно шевелит дрожащими губами. Он делает один рывок и чуть не сбивает юношу с ног, обвивая руками за шею, прижимаясь судорожно подрагивающим телом. Наконец-то, он может сделать вдох и почти сразу сердце пронзает знакомая боль, от которой мальчик вздрагивает и вцепляется пальцами в одежду Дейвиса.
- Ты здесь... - едва слышно хрипит художник и вновь делает вдох, не моргая, смотря прям перед собой, подбородком до боли прижавшись к плечу поляка, чувствуя как его мягкие волосы касаются щеки.
"Больное воображение, искалеченное сознание. Ты ненормален. Ты как она и ждет тебя та же участь", - звучит в голове голос отца. Он никогда так не говорил. Нет, никогда. Он просто не мог этого сказать. Может, он и правда болен?

+1

9

Лесное божество кричит. Где-то в черепной коробке Януша взлетает стая испуганных этим птиц. Он слышит шелест их крыльев, слышит их жалобные писки. Они думают, это хищник... Что ж, они правы, только этот хищник попал в капкан.
Хищник кидается на него, обвивает руками его шею, и Януш на секунду ошеломленно замирает. Что ж, по крайней мере ему не пришлось подделывать эту эмоцию. Томас бы отреагировал точно так же. Он слышит, как ревниво фыркает за его спиной Марла.
- Вы только посмотрите на него, - шипит она недовольно. – Маленькому художнику приснился плохой сон. О, Томас, пожалей его скорее, а то сердце от жалости просто на части рвется.
Януш гладит юношу по спине, чувствует, как его тело бьется в конвульсии... а, нет, это всего лишь дрожь. Жалко, но тоже сойдет.
- Тише, Сильван, тише, - выдыхает он ему на ухо. – Все хорошо. Это всего лишь сон.
Всего лишь сон... Кто знает, может, вся наша жизнь – один сплошной сон.
- Ну, что ж, преврати сон этого мальчика в кошмар, - усмехается Марла, обнимая его сзади, утыкаясь подбородком в свободное плечо. Давит так же сильно, как Сильван на другое. – Пока что она была недостаточно...
Какой? Страшной? Жестокой? Безумной?
- Всего лишь сон... – повторяет Януш, поглаживая юношу по волосам. – Я здесь, рядом, не бойся.
Ему снова везет оказаться в нужное время в нужном месте. Фатум, как же ты любишь этого мальчишку, что каждый раз посылаешь к нему волка в овечьей шкуре тогда, когда он меньше всего этого ожидает.
Томас отстраняется, виновато смотрит на Сильвана, касается его подбородка теплыми пальцами.
- Прости, мне стоило разбудить тебя раньше... – говорит он. Марла посмеивается. Она целует Януша в шею, как будто разряжает пистолет.
- Жаль, Виктор, что ты не нашел способа продлить его кошмар...
- Что тебе снилось, лесное божество? – спрашивает Януш. Он старается не слушать Марлу. Эта девчонка сейчас слишком приятная в голосе и слишком нежная в прикосновениях. Он знает: нежность и удовольствие – не то, что она хочет на самом деле донести до него.

+1

10

Шепот обжигает ухо, заставляет отравившие сознание образы чуть помутиться, и Сильван неосознанно сильнее сжимает шею юноши, вновь рвано выдыхает и закрывает глаза, хмурясь, будто от боли. Казалось, что боги вновь и вновь испытывают его. Они посылают ему ангела, перед которым меньше всего хочется быть слабым. Перед которым с самой первой встречи он был ничем, бледной тенью. Они тянут, они толкают его вперед к этой разрушительной, безнадежной привязанности и им нет сил сопротивляться. Им не хочется сопротивляться. Эта зависимость, этот сладкий яд пахнет лесными травами. Те же боги искажают в кошмарах его образ, а затем кидают в его объятья.
Томас гладит его по волосам, его спокойный голос отдается во всем теле из-за близости их тел и Сильван ощущает вибрацию его горла сквозь тонкую ткань рубашки. Судорожно и неуверенно руки, будто крепкие молодые ветви обвившие шею юноши, медленно расслабляются и дрожь в теле стихает подчиняясь тону юноши и успокаивающим движениям.
Аккуратно, Дейвис отстраняется и серб какие-то мгновение тянется за ним, будто их кто-то сшил вместе во время этих неловких объятий, больше похожих на попытку удушения. От его взгляда хочется провалиться под землю, от прикосновения теплых пальцев - вырвать себе сердце. Однако еще больше хотелось, чтобы это тепло окружило мальчика, хотелось вновь прижаться изо всех сил. Был ли хоть какой-то способ сделать это и потом не винить себя, как сейчас? Всему виной глупая, неугомонная надежда.
Звучат извинения и Сильван отрицательно мотает головой, несколько отчаянно, сдвинув брови к переносице.
- Прости... Прости что я так... - почти шепчет он, едва шевеля губами, поднимая дрожащие руки и обнимая ими самого себя. - Прости, что напугал тебя...
- Что тебе снилось, лесное божество? – спрашивает Томас и сердце мальчишки испуганно подскакивает к горлу. Что он мог сказать? Что он должен сказать?
- Мне... - начинает художник и чуть вздрагивает от нахлынувших воспоминаний, отводя взгляд в сторону. - Мне снились бесконечные виноградники, сладкий воздух и теплая земля. Бесконечные топи, удушающий, горький смрад диких трав и застоявшейся воды, мокрый мох. Бесконечный... - слова встали комом в горле и взгляд Сильвана отчаянно взметнулся к лицу юноши. - Бесконечный океан...
Сделав глубокий вдох, серб обнял себя руками крепче, будто закрывая вспоротую грудную клетку. Голову заполнил непроглядный туман, как это было почти каждую их встречу. В первый раз он думал, что это был жар. Какое нелепое заблуждение.
- Там был и ты... - с широкой, пугающе-неестественной улыбкой продолжил мальчик и протянул вперед тонкую, белую руку, убирая с лица юноши выбившуюся прядь. - Ангельские крылья... - все так же самозабвенно промолвил Сильван и рука его дрогнула, а улыбка стекла с лица, словно расплавленный воск. - И острые клыки.

0

11

Слова вылетают паром с уст художника. Янушу кажется, что этот пар затекает ему в уши, ноздри, пробирается через приоткрытые губы в рот. Извинения. Что они, как не дымка? Извинениями не склеить разбившийся стакан, не излечить сломанную руку, не водворить на место растерзанное сердце.
Марла усмехается.
- Если ты сейчас извинишься, интересно, этот мальчик перестанет быть таким искалеченным? – шепчет она Янушу на ухо. Ее слова – ядовитый туман. Из-за него щипет глаза. –Или когда вонзишь ему в спину нож, он перестанет чувствовать его чудовищное острие, если ты извинишься?
Нет, Марла. Эх, Марла, если бы все было так просто.
Лесное божество говорит о тех песнях, которые спели ему птицы, сидящие в его кроне. Януш слушает внимательно, даже подается навстречу ветви, убирающей с его лица выбившуюся прядь.
Зря, лесное божество... Зря ты не доверяешь снам.
Януш закрывает глаза, делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Белесая дымка слов Сильвана покидает его легкие. Ядовитый туман Марлы покидает его легкие. Голова погружается в этот дурман. Мысли парят в нем. Януш закрывает лицо ладонями.
- Прости, лесное божество, - шепчет Томас, чувствуя, как щипет глаза. Он отнимает руки от лица, смотрит на Сильвана покрасневшими глазами. Кажется, слезы вот-вот побегут по щекам, оставляя поблескивающие в лунном свете дорожки. – Я...
Он не договаривает, поднимается и отходит к заколоченному окну. Слышит, как оглушительно смеется Марла.
- Бедный, бедный Томас Дейвис, - шепчет она так громко, что у Януша закладывает уши. – Он не хочет, чтобы Сильван страдал по его вине, пускай даже во сне... Он не хочет, чтобы вообще кто-то страдал из-за него!
Она хохочет вновь.
- Какой глупый, глупый Томас Дейвис!
- Не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо из-за меня, - выдыхает Томас, чувствуя, как легкие сжимаются от недостатка кислорода и саднит горло. – Этот сон... Неужели я правда там был? Неужели я правда... причинил тебе какие-то страдания?
Януш чувствует легкий сквозняк, идущий от окна. «Если расшатать доски, - думает Януш, - можно сделать его сильнее».
«Если сделать его сильнее, - думает Януш, - болезнь поразит лесное божество, как стрела».

+1

12

Влажный ночной воздух оседает на горле, делая прерывистое дыхание мальчика еще более болезненным на слух. Сколько он спал? Скоро ли рассвет? Глаза серба лихорадочно блестят, а волосы похожи на мокрые перья, немного слипшиеся от холодного пота, торчащие во все стороны, будто бы холодный мартовский ветер заблудился меж непокорных вихров и так и остался там. Лицо Томаса освещает растущая луна и яркие звезды весеннего неба, они делают его глаза похожими на глаза хищника, похожими на чистый кварц. Когда они медленно закрываются, кажется, мальчик вновь теряет возможность дышать.
Грудная клетка юноши медленно, тяжело поднимается и опускается и липкие, холодные руки сестер-двойняшек паники и боли вновь жадно тянутся к художнику, когда Дейвис закрывает лицо. Они обхватывают тонкую шею, когда звучит сдавленный шепот, сжимают ее, когда покрасневшие от сдерживаемых слез глаза, мутный горный хрусталь, смотрят на него, смывая накатившим приливом жестокий образ из кошмарного сна. Слова обрываются, опадая пеплом на отсыревшие доски пола, и поляк поднимается, вновь ускользая от мальчика, оставляя его стоять на коленях. До боли знакомая картина заставляет схватиться за голову, отчаянно выдохнуть.
- Нет... - едва слышно шепчет Сильван, и руки его вновь дрожат. - Нет-нет! - уже громче повторяет он и на негнущихся ногах поднимается, делая шаг вперед, ступая босиком на холодные, мокрые доски.
Голова все еще немного кружится, но он все же удерживает равновесие, ощущая себя маленьким плотом посреди бури. Холодные пальцы почти невесомо касаются плеча юноши, неуверенно и боязливо.
- Ты не... Это всего лишь сон, ты прав... - бледная тень улыбки касается губ мальчика. - Мне не может быть плохо из-за тебя, Томас, это же ты...
Слова бездумно вырываются одно за другим и Сильван верит каждому из них. Томас не мог причинить ему боль. Из-за него не может быть плохо. Только не из-за него.
- Не волнуйся, я в порядке, - он улыбается чуть более уверенно. "Я не стою этого...", - мелькает в голове неуместное окончание фразы. - Ты же знаешь, все художники немного не от мира сего, - заканчивает серб, глотая ком из того, что люди привыкли называть "истинными чувствами".
Все художники не от мира сего, однако не все скатываются до безумных грез и никому не нужных фантазий.

+1

13

Шлеп-шлеп. Босые ноги по холодному дощатому полу. Януш смотрит в окно. Это самая чудесная музыка, пожалуй. Существо, которое ты только что морально покалечил, подходит к тебе, чтобы утешить. Шлеп-шлеп. Ммм, что-то новенькое. Шурх. Пальцы касаются ткани камзола. Кожа трется о нее. Настоящая симфония. Янушу кажется, что еще немного, и он запрокинет голову и начнет мурлыкать этой музыке в такт. Вот вступает голос... Дрожащий, словно струна.
- Мне не может быть плохо из-за тебя, Томас, это же ты... – это апогей. Януш отводит взгляд от окна и смотрит на Сильвана. Он видит струны, проходящие через его горло, спускающиеся в грудь. Марла кружит вокруг лесного божества белой вороной и дергает то одну, то другую. Януш протягивает руку, касается шеи Сильвана грубоватой ладонью. Ему хочется сжать пальцы, но он лишь гладит, касается щеки. Он смотрит Сильвану в глаза.
- Я знаю, о чем ты думаешь, лесное божество, - говорит он тихо, приближаясь, прижимая Сильвана к себе. Его дыхание – еще один музыкальный инструмент. Он прикасается губами, едва невесомо к его макушке. Отеческий или даже материнский жест. – Не волнуйся, я знаю, как помочь тебе.
Крепки объятия Иуды, и горек его поцелуй.
- Нарисуй то, что тебе приснилось, - говорит Януш, гладя Сильвана по волосам, заботливо перебирая пряди, а затем отстраняясь и заглядывая ему в глаза. – И тебе станет намного легче. Ты давно хотел нарисовать меня, и сейчас... сейчас подходящий момент.
- Хочешь, чтобы его кисть уловила все оттенки твоего безумия, Януш? – улыбается Марла. В ее голосе звенит, как металл о металл, ревность. – Не боишься?
Это страшно, Марла. Когда ты смотришь в застывшее зеркало. Когда ты смотришь на себя чужими глазами, но при этом вы не становитесь единым целым. Но пора делать следующий шаг, Марла. Нужно понять, за какие струны дергать, чтобы не вышла какофония. Один инструмент может испортить все исполнение, если возьмет единственную фальшивую ноту.
Я сделаю так, что ты запоешь самыми сладкими страданиями и самыми сладкими наслаждениями, лесное божество. И все это - без капли фальши.

Отредактировано Janusz Orlowski (28-05-2015 09:15:16)

+1

14

Мысли кружатся в голове разорванными клочками и как бы мальчик не старался ухватить хоть одну, они ускользают из его рук, будто светлячки. Томас касается его щеки, прижимает бережно к себе, целует, словно драгоценное дитя и все в Сильване трепещет. Все его существо - тысячи бабочек, готовых взвиться в небо цветастым вихрем. Его сердце - чистая радость и чистая боль, сплетенные вместе, словно змеи, словно любовники, изнывающие от этой невыносимой, непривычной нежности.
- Нарисуй то, что тебе приснилось, - произносит Томас и художник вздрагивает, вернувшись на мгновение от теплых объятий к ледяному ужасу и гнилому запаху болот. Юноша мягко отстраняет серба от себя, смотрит с решимостью и доверием, а затем предлагает то, о чем Сильван всегда хотел спросить, но всегда боялся. Он боялся не отказа, а собственного провала. Сколько раз он рисовал чужие лица на площади. Милые дамы, дети, юноши, прекрасные девушки, пожилые господа. Словно у опытного доктора, его рука никогда не дрожала. Однако стоило ему лишь подумать о том, что он будет рисовать это лицо, его лицо, сердце охватывало волнение и страх того, что ему не по силам перенести этот образ на бумагу.
Цвейг хочет возразить, хочет найти причину для отказа, но не успевает понять, что он уже согласно кивнул, что нервно улыбнулся и действительно собирается это сделать. Впрочем, был ли у него выбор?
Положив руку на плечо Дейвиса, он кивает в сторону единственной целой табуретки.
- Прошу, садись как тебе удобно, это займет некоторое количество времени, - голос его почти не слушается, но Сильван не замечает. Он еще раз улыбается другу, теперь уже более уверенно, и отходит в угол со спрятанными на случай незваных гостей инструментами. Быстро расставляя все по своим местам, раскладывая мольберт, краски, кисти, он не поднимает взгляда, пытаясь охладить разум, представить, что в этом случае нет ничего исключительного.
Босые ноги торопливо шлепают по мокрым доскам и карие глаза критично осматривают рабочее место. Наконец, серб берет в руки уголь, глубоко вдыхает и поднимает взгляд на юношу, готовясь в очередной раз заглянуть в бездну. Готовясь навсегда запечатлеть ее на холсте.

+1

15

Он согласился. Иного быть и не могло. Януш улыбается, глядя на маленького серба, который теперь навсегда привязан к нему. Может, Сильван сам пока этого не осознает, но Януш чувствует. Отчетливо чувствует.
Лесное божество, я выкрал из леса ветку, в которой ты спрятался. Я нацепил на тебя цепи, которые даже божеству не под силу разрушить. Теперь ты мой, безраздельно, всецело, все глубины твоей души – мои и только мои.
- Надо будет расквитаться с тем итальянцем, Виктор... – слова Марлы – эхо, прыгающее от стен часовенки, как мячик. Они похожи на туман, на дымку, которая срывается с Его губ, когда он курит. Срывается с его губ – и тут же исчезает, испаряется.
- Не волнуйся ты так, лесное божество, - улыбается Януш, чуть облизывая губы. – Если ты напишешь мой портрет, он тебя не укусит.
А как бы, черт возьми, хотелось: вонзить зубы в нежную юную плоть, насквозь пропитанную красками, испить алой крови и страданий из испуганных глаз.
- Еще не время... – шепчет Марла в самое его ухо.
Януш опускается на табуретку. Жесткая. Прикрепить спинку и подлокотники – и будет неплохое пыточное кресло.
И все же Томас Дейвис тоже волнуется.
- Ты знаешь, никто раньше не... не пытался запечатлеть меня на холсте, - слова ворочаются во рту, как опарыши. Януш смотрит на Сильвана, чуть щурит глаза. – Я не очень люблю портреты. Иногда...
Иногда кажется, что они смотрят. Прямо на тебя. Прямо в тебя. Провожают взглядом до двери в конце коридора, ухмыляются, пока ты не видишь.
Марла смеется.
- А помнишь, как Дюбе долго бил тебя за то, что ты исполосовал ножом его портрет, нарисованный каким-то нищим художником в оплату долга? – шепчет она. Ее горячее дыхание теперь опаляет его губы. Сейчас они расплавятся, потекут вниз по шее горячими кровяными каплями.
Януш неспешно облизывается. Язык жжет.
- Иногда в голову лезут всякие мысли. Смотришь – и думаешь: в самом ли деле человек такой, каким он изображен здесь? Или художник, увидев нечто такое, чего видеть ему не следовало, посмотрев на монеты в руках заказчика, воспротивился своему предназначению?
Глаза его поблескивают, но он не двигается, сидит абсолютно неподвижно. Только веки ходят – вниз-вверх, вниз-вверх.
- А потом думаешь еще... – продолжает он, глядя Сильвану прямо в глаза. – Скоро эти люди умрут, а их изображение останется, если Фатум того пожелает, еще на многие-многие годы.
Марла мажет текучим воском его рот. Больше он не может произнести ни слова.

Отредактировано Janusz Orlowski (08-06-2015 10:07:44)

+1

16

Он говорит ему не волноваться и вместо уже привычного загнанного трепыхания молодого сердца под тонкими обручами ребер, внутри внезапно наступает полный штиль. Еще один глубокий вдох, штрих, еще один. Рука с углем плавно двигается, почти невесомо касаясь холста, вырисовывая контуры уверенными движениями. Волнение уходит вместе с холодом, вместе со страхом и тугая петля на шее ослабляет свою хватку, стоит только войти во вкус. Религия порицает искусство, и зовет творцов грешниками, если на их картинах не запечатлены лики святых, библейские сказания, но в этом был смысл. Стоит только взять кисть, стоит ухватить изменчивую музу за тонкое запястье и ты уже не ты. Все человеческое уходит, уступая место возбуждению, которое больше свойственно хищным животным. Сильван видел притоны, в которых люди со стеклянными глазами и заживо гниющими телами вдыхали опиумные пары, позволяя себе отринуть человечность, как это делал и он сам, становясь перед холстом и опуская кисть в масло.
Голос Томаса, тихий и глубокий звучит музыкой в окутанном воображаемым наркотическим туманом сознании, он звучит самую малость надломленно и взгляд мальчика становится чуть более осмысленным. Серб рассеянно улыбается другу и дымка на его глазах идет рябью.
- Наверное, теперь мой черед говорить "не волнуйся", так ведь? - улыбка растягивается чуть шире, становясь на секунду пугающей, но тут же исчезает, когда художник вновь уходит в работу, завороженно, цепко осматривая лицо, которое и так знает как свое.
Он кусает губы, шуршит углем по поверхности холста, вновь и вновь поднимает и опускает глаза, в которых не осталось ни намека на наивность, простоту и страх. Он слушает ларго из уст Дейвиса и, будто наконец-то получив разрешение, позволяет вырваться демону, что ведет его руку бессонными ночами в лихорадке и больном, противном жизни вдохновении.
Томас смотрит сквозь него и Цвейгу кажется, что он точно видит этого демона, что словно отвратительная инфекция, словно чума засел глубоко внутри, как волк в овечьей шкуре. Эти мысли заставляют его улыбнуться вновь.
- Художник, если он верен своему делу, всегда рисует только то, что есть на самом деле, - мягко произносит серб, чуть прищурив глаза. - Он крадет твою душу одним лишь взглядом, отрывает от тебя кусок и из него ткет полотно на холсте. А потом делает то же со своей душой. Без души картина - лишь бесполезный хлам. С душой она - своеобразное оружие, что ранит людей, поселяясь осколком в их сердцах и не дает спать по ночам.
Демон тянет руки Сильвана вверх и тот послушно тянется, словно только что проснувшийся кот, зажмурив глаза, а затем разминает плечи и чуть склоняет голову набок.
- Священники говорят, что наша душа бессмертна и чиста, они же говорят, что искусство - это грех. Значит ли это, что мы очерняем ту часть души, которую бессовестно крадем и прикалываем булавкой к холсту, словно неудачливую бабочку?
Голос обрывается, оставляя за собой тихое эхо и облачко пара у искусанных в забытом волнении губ.

+1

17

Воск на губах тает под взглядом маленького сербского художника. Сердце Януша, то самое сердце, которое принадлежит всецело и безраздельно Рене Делакруа, начинает стучать быстрее. Марла вздрагивает, замирает испуганной антилопой. Она, как и Януш, видит совершенно другую сторону лесного божества.
Ту сторону, которая корнями деревьев пронзает людей, которая затягивает их в болото, заставляет кричать от боли и отчаяния, когда за ними гонятся стаи диких волков. Януш слышит, как поют птицы над его головой, как их когти впиваются в его плечи. Он не может пошевелиться. Он попал в ловушку глаз цвета светлого, но темных, как у грешника, похожих на капкан. Он попал в ловушку усмешки, блуждающей по губам, подобно льняной веревке. Януш не может пошевелиться, да. Но он и не хочет.
Марла, Марла, я с трудом сдерживаю дрожь. Марла, Марла, только взгляни на него, как он сейчас прекрасен. Как он близок к безумию сейчас, Марла! Он нарисует этот портрет, и, о Танат, он действительно лишит меня сна.
- Перед тобой, лесное божество, сидит человек с самой черной на свете душой, - Януш едва-едва шевелит губами. – Очернить ее более невозможно.
Ты сам в этом скоро убедишься.
Януш щурит глаза. Смотрит на Сильвана. Его взгляд – это прикосновение рук к бледным щекам. Его взгляд – палец, скользящий по шее, плечу, очерчивающий ключицы. Его взгляд – поцелуй, из воска, огня и боли, клеймящий сургуч на письме, которым Сильван ему послужит.
- Не терпится взглянуть на то, каким же ты меня видишь, господин художник, - улыбается Томас Дейвис, говорит уже громче. Это – не безумное бормотание Януша. – Я с удовольствием пожертвую для этого часть своей души.
Губы безбожно сохнут. Марла опаляет их свечой и дыханием возбуждения.
- И примкну к тем, кто считает, что искусство – это нечто большее, нежели простой грех. Если это и грех… Что ж, куда более изящный, нежели, скажем… убийство, - говорит он вполголоса. – Или так распространенная в наше время похоть.
Он вспоминает горящие грехом глаза своего дядюшки.
Ты же прирезал этого урода? – спрашивает его Рене. Марла посмеивается.
- Хотя я понимаю религиозных людей. Искусство – почти как магия. Она создает из угля золото, из разноцветных красок – нечто такое, чего не описать словами. И художник, как Бог, творит по образу и подобию, но не своему.
Моргнув, Томас рассеянно улыбается.
- Прости, я увлекся, - извиняется он робко. – Твои слова заставили меня задуматься.
А вокруг все темнее, темнее и темнее. Меркнет свет. Свеча догорает. Скоро не будет воска, чтобы держать мотыльки слов за губами.

+1

18

Грань между художником и натурщиком тонка, она - крыло бабочки-капустницы, она - первая корка льда на изменчивой глади горной реки, она - пелена на глазах, которую стоит только сморгнуть. Уверен ли ты, по какую сторону стекла находишься?
Томас что-то неразборчиво бормочет, неловко комкает пересохшими губами искренность и Сильван впервые это видит, впервые замечает, и губы его дергаются в мимолетной усмешке. В голове в такт друг другу всплывают слова из детской считалочки для пряток, усмешка сменяется торжествующим блеском в глазах, где зрачки затопили собой все и вся. "Попался!". Аккуратные и точные штрихи сменяются размашистыми, резкими, а затем снова стихают, подобно порывистому ветру с мглистых холмов.
Взгляд Дейвиса проходится по коже крошечными лапками ночных насекомых, он жалит и из раны рождается мотылек. Проходят минуты, мгновения, часы, годы, секунды и его лицо шею, плечи, украшают белоснежные существа, хрупкие и тянущиеся к свету, впитывающие его в себя.
Губы мужчины, будто нехотя, раскрываются и Сильвану кажется, что один из мотыльков вспорхнет с его кожи и скроется за рядом прямых зубов, навсегда канет в царство тьмы. Иногда божьи создания ведут себя отлично от первоначального замысла.
- Знаешь, - тянет юноша и откладывает в сторону уголь, - мне и самому не терпится.
Знаешь, я вижу бескрайние поля и мертвых соек, словно цветы усеявших полевые травы. Знаешь, я вижу застывший гладким стеклом песок, похоронивший под собой цивилизации, тысячи и тысячи жизней. Знаешь, я вижу кольцо змеиной кожи, обновившейся и сияющей. Видишь ли ты это в моих глазах, Томас Дейвис?
Запах растворителя бьет по голове, втыкает раскаленные иглы в виски и серб морщится, но улыбка разглаживает искаженное болью лицо.
- Художники - искуснейшие из воров, - заговорщически, будто играя с маленьким ребенком, шепчет Сильван и шепот его похож на шелест листвы в темном лесу, где больше нет места звукам жизни. - Не проси потом ее вернуть, Томас, она останется там навсегда.
На палитре вспыхивают небольшими завихрениями розы из масляных сгустков, даже в нетерпении смешанных идеально, кисть срывает лепесток с одной из них и тонкая рука в мнимой нерешительности, в предвкушении, замирает над холстом, а затем делает первый мазок.
- Убийство, похоть, гордыня - лишь краски, лишь слова, - едва различимо, но чисто отвечает юноша и взгляд его вновь взвивается к лицу напротив, впиваясь внимательно, но вместе с тем и отстраненно в черты, в выражение, в мельчайшие морщинки, а затем вновь опадает листвой на холст. - Знаешь, как смешивают масляные краски, Томас? Есть три составляющие, без которых не будет результата: краситель, масло, растворитель. Так же и с поступками, чувствами, которые принято считать греховными, ведь у всего есть причина и у всего есть свой состав. Любой грех можно оправдать причинами, обстоятельствами, влиянием извне, - Сильван отрывается от картины всего на мгновение и по лицу его блуждает улыбка настолько неуловимая, что стоит ее заметить, как она исчезает в уголках обветренных губ, - но простить его может лишь тот, кого он коснулся своей разрушительной силой.
Краска, будто темные волны в шторм, ложится на холст своевольно и непредсказуемо и это больше похоже на танец двоих, нежели на работу одного, запах привычно кружит голову, а под верхним, уже подсыхающих даже в такую промозглую ночь слоем, виднеются переплетения водорослей, гладкие акульи плавники, песчаные гробницы.
Томас извиняется, и взгляд юноши причудливо меняется из укоризненного в гневный, а затем в милостивый, будто сумасшедшая химера, он не может определиться и останавливается на всепоглощающем внимании, которое, кажется, может обглодать вплоть до костей.

+1

19

Марла, мне нечем дышать. Прекрати меня душить.
- На сей раз это не я, мой милый, - фыркает Марла с нескрываемым раздражением. – Это эта маленькая сербская дрянь не дает тебе ни вдохнуть, не выдохнуть.
И в самом деле. Взгляд лесного божества оплетается лавровыми ветками вокруг его шеи. Взгляд, направленный не на телесную оболочку, но, в самом деле, на саму душу. Из-за этого взгляда кажется, будто по коже ползают насекомые. Януш слышит шуршание крыльев. Мотыльки. Весники смерти. Неупокоенные души, стремящиеся к свету, но погибающие от него.
Неупокоенная душа. Разве не это он из себя представляет? Ночная бабочка, севшая на грудь Рене Делакруа в ту свежую, пахнувшую травами ночь. Порхает от человека к человеку, от груди к груди, передает свое отчаяние, как болезнь. Януш почти видит, как в клетке ребер лесного божества трепыхается мотылек, белый, с черными вкраплениями на чешуйчатых крылышках. Нет, это не пыльца. Это ожоги.
А затем он называет его по имени. Сильван, который раньше никогда не осмеливался поминать его имя всуе, никогда не осмеливался называть его по имени. Януш чувствует, как все внутри холодеет, покрывается липкой взвесью страха. Воск на губах растоплен, внутри, за губами, шелестят крылья, лапки вонзаются в язык, их не оторвать, не выгнать наружу.
- Знаешь, как смешивать масло, Томас?
Я знаю, как смешивать боль физическую и душевную, лесное божество. Знаю, как лучше пытать, чтобы человек дольше оставался жив. Знаю, как дергать за нити, чтобы чужие руки обагрялись кровью. Смешать: кровь, крики, смерть. Нет, мое лесное божество, я ничего не знаю о том, как смешивать масло.
Взгляд лесного божества – клыки, вонзившиеся в шею.
Марла, посмотри на него. Он видит все, он видит меня насквозь, но сам не осознает этого. Имя, замирающее на его губах, он говорит его лишь потому, что она не настоящее. Он знает, что оно не настоящее. Он раскрыл меня, Марла, раскрыл, как книгу, и теперь вырывает страницы.
- Разве не этого ты хочешь, Виктор? – мурлыкает Марла злорадно. Она дотрагивается до его плеча, пускает в него легкую, едва заметную дрожь. – Твоя душа, быть может, и черна, но своими белыми худыми ручками этот маленький художник добрался до нее. Во мраке лжи, наощупь, но добрался. Он выдрал из нее кусок, чувствуешь?
Она запускает руку ему в грудь, она ведет по рваному краю, очерчивает каждую неровность порванного крыла ночной бабочки.
- Лесное божество... - рой мотыльков вырывается изо рта, задевает нос и щеки, садится на волосы. – Какой грех ты смешиваешь на своем полотне? Какие ты бы смог... простить?
Губы опаляет адское пламя. Януш торопливо облизывает их. Мотыльки, которых было не согнать с языка мгновение назад, теперь вырываются, цепляясь за уголки, оставляя кровоточащие трещинки на губах и внутренней стороне щек.
Марла хохочет. Она знает, что он больше не может сдерживать себя, что дружелюбное выражение в его глазах сменяется огнем безумия, беззвучной мольбой.
- Я бы смог простить убийство, - говорит он. – Нет. Я бы...
Я бы смог простить все грехи. Убийство – ржание лошадей и хруст костей под их копытами. Похоть – хлопанье крыльев бабочки, тигриное рычание, шепот. «Тише, тише. Это я. Смотри на меня». Гордыня. «Чертов выродок, почему он занял мое место?! Я должен быть рядом с Рене, только я». Гордыня – ветви деревьев, оплетающиеся вокруг него, божество, возносящее его, смертного, все выше и выше.
Марла бьет его по щеке, и Януш вздрагивает. Марла бьет его по щеке, ловит цепкими пальцами мотылей, чуть было не вырвавшихся из его рта. Марла бьет его по щеке, и это почти как трость Дюбе, напоминающая, что, пусть и все в этом мире ненормальные, искренность в безумии пугает их.
- Нет. Я бы не смог. Даже самому себе убийства не простил, - вырывает Марла из его горла колючую ветвь, унизанную ягодами слов.
Зря ты так, Марла. Он бы понял. Он бы взглянул без ужаса, без жалости, он ведь все-таки лесное божество.
- Наивный мальчик, - скалится Марла, и ее пальцы теряются в волосах Януша. – Тебя никто не поймет, кроме меня. Хочешь в сумасшедший дом? Там ты окажешься, если ему откроешься.

+1

20

Медленно, тягуче, он чуть прикрывает темные глаза, одновременно смешливо щурясь, края губ тянутся вверх, вот-вот треснут, словно утес во время землетрясения, и из расселины золотистой гущей польется мед, им переполнено все его тело. Его кожа - соты, из мотыльков, словно из куколок рвутся наружу пчелы. Взгляд юноши мечется от полотна к натурщику, снова и снова ловя в его взгляде новое выражение, все они наносятся слой за слоем на пропитавшуюся маслом ткань, сливаясь воедино.
"Какой грех ты смешиваешь на своем полотне? Какие ты бы смог... простить?" - доносится до него едва различимый шорох тонких крыльев и следующий взгляд художника выворачивается наизнанку, становясь отеческим, понимающим, всепрощающим, он молчит, улыбка не сходит с его губ. "Прости меня", - шепчет в его руки отец, сотрясаясь от не пролитых слез и вина, что течет сегодня по его венам вместо крови. "Прости меня", - улыбается мать, проводя холодной ладонью по щеке, а затем замахивается и бьет наотмашь, когда создание вновь играет с ней, подсовывая фантазию вместо реальности. "Прости", - он касается длинными пальцами зеркальной глади воды, где отражается искаженный, искалеченный двойник.
- Я бы смог простить убийство, - опадает алыми лепестками мака голос Томаса Дейвиса – Нет. Я бы...
Кисть замирает на полпути к холсту, будто само время остановилось, и Сильван жадно ловит в глазах поляка искры. Словно глубоководные рыбы, они манят своими огоньками, на идеальном зеркале воды ни следа ряби, но юноша видит их, ловит их руками, сжимает плавники с шипами. "Ты бы?.." - бьются в груди с трудом сдерживаемые слова, нетерпение захлестывает с головой. Похож ли он сейчас на такую же глубоководную тварь?
"Нет", - обрывает себя Дейвис, и художник морщится, словно сфинкс, чью загадку разгадал удачливый искатель приключений. Что ж, настал черед для следующей. Поведя плечами, разминая их и вновь возвращаясь к картине, не отрывая взгляда он мурлычет:
- А мне? Мне бы ты его простил, Томас?

Отредактировано Silvan Zweig (12-03-2016 12:39:10)

+1

21

- И это тоже ты, лесное божество, - мурчит Марла себе под нос.
Что, Марла? Откуда это?
Марла хищно усмехается, но ничего не отвечает.
И это тоже ты, лесное божество...
Темные глаза маленького художника блестят, Януш чувствует, как они вгрызаются в его кожу, норовя вновь добраться до души, норовя забрать те черные ошметки, которые у Януша еще остались. Глаза лесного божества темные, потому что в них плещется кровь.
- А мне? Мне бы ты его простил, Томас? - рык, и Марла ледяными пальцами пробегается по позвоночнику. Хочется сорваться с места, вскочить, убежать, но мотыльки слишком тяжелые.
Марла хищно усмехается. От ее прикосновения неупокоенные души падают к ногам, безжизненные и неподвижные. Только сквозняк шевелит их тонкие крылышки, которые так легко сломать...
- А мне? Мне бы ты его простил, Томас? - повторяет Марла нараспев. И хохочет, обняв себя за плечи. - Убийство, Виктор! Кровавое, жестокое убийство! Посмотри в его глаза, как они прекрасны сейчас.
Бездна, в которой вязнешь, как в меду, такая же сладкая, как мед. Безумно хочется пить. Пить безумие из этих глаз. Пить тьму из этих глаз.
Убей меня, выверни меня наизнанку на своем холсте, лесное божество. Запусти свои тонкие ветви мне под кожу, разорви ее изнутри, проникни в каждый орган. Сделай так, чтобы я истекал кровью, чтобы в бездне твоих зрачков было мое отражение, мое захлебывающееся болью отражение. Убей меня.
- Тебе бы я простил все, что угодно, лесное божество, - молит Януш. Ему хочется протянуть к лесному божеству руки, но Марла крепко их держит, впивается ногтями в вены. - И убийство, и гордыню... И похоть.
Марла кладет ладони на его глаза, и он послушно закрывает веки. Перед глазами его по-прежнему стоит комната, погруженная в полумрак, одинокая свеча. Нет холста, нет ничего, только измазанные в краске тела, сплетенные в безумном порыве, сознания, связанные, как звенья цепи, неразрывно. Дыхание, тяжелое, рваное. Удушье, когда пальцы и ветви деревьев оплетают шею.
Януш открывает глаза. Он чувствует, что контроль опять потерян, что Томас растворяется в безумии. Даже Марла, расцарапавшая ему щеки в надежде добраться до непослушного языка, не слушается его.
- Ты совсем другой, когда пишешь. И ты мне таким нравишься, - шепчет он дрожащими губами, дрожащим голосом. К страху примешивается восхищение, к восхищению - возбуждение. К возбуждению - еще больше страха.
Это тоже ты, лесное божество. Гонишь волками жалких людей, вздумавших, что в твоих владениях можно охотиться. Обматываешь их внутренности вокруг деревьев, льешь их кровь на землю, чтобы там взошли прекрасные цветы. Это тоже ты.
Если бы это могло быстрее закончиться. Если бы это могло продолжаться вечность.

Отредактировано Janusz Orlowski (12-03-2016 14:44:39)

+1

22

Свежий, пропитанный запахом умирающей зимы воздух кружит голову сильнее любых вин, сильнее любых поцелуев и грез, пробегая неуловимо по позвоночнику, по голым ногам и беззащитно открытой шее.
"Тебе бы я простил все", "ты мне таким нравишься", - горячим паром врываются в тихую ночь мотыльки, рассеиваясь в воздухе, и сфинкс расплывается в счастливой улыбке, наблюдая за вырвавшимися на волю глубоководными чудовищами. Сияющие плавники, уродливо -безупречно- обнаженные клыки и полные бездумного голода глаза - куда ни посмотри. Убийство, гордыня, похоть. Все они здесь, в этих темных водах, все они светятся, словно маленькие звезды, отражающиеся на поверхности воды. Все они разбиваются о волны масляных красок, жадно присваиваются, оглушенные взглядом художника, распотрошенные кистью на холсте, и на мгновение сербу кажется, что и его демоны уже вплелись в этот безумный танец. Дымчато-фиолетовые облака медленно расступаются и лунный свет заливает невзрачный, побитый временем и запустением чердак, освещая нимбом смоляные волосы юноши, а его губы, до сих пор не сбросившие пустую, отвращающую свет улыбку, растягиваются еще шире.
- Я знаю, - слова смешиваются с шелестом листвы, за его спиной расцветает алыми разводами шелковая акация.
Замершие было песчинки вновь продолжают свой бесконечный ход по стеклянным колбам песочных часов, вертящихся, словно с ними играет расшалившийся ребенок, и время обретает новую форму. Оно неспешно ворочается в водовороте или несется бурными потоками, ниспадая водопадом? Взгляд вновь впивается в черты поляка и Цвейг отстраненно думает "А та же луна освещает небо сейчас?". Возможно, он даже шепчет это вслух, рассекая тишину, как нож рассекает подтаявшее на солнце масло.
Когда рука с кистью наконец опадает, ночь все еще темна - а та ли это ночь? -, пальцы черны от угля, вымазаны в красном, в черном, в пурпурном, россыпью на них мелькает белая краска, словно те же звезды на воде. Тихий, сытый вздох вырывается из груди художника, он тянет руку, приглашая. Вот-вот за его спиной расправятся крылья?
- Подойдешь, Томас? Взглянешь на новую клетку для твоей бессмертной души?

Отредактировано Silvan Zweig (15-03-2016 11:02:15)

+1

23

Он знает. Он все знает. Мудрый сфинкс, не пугливый котенок с большими жалобными глазами.
Словно в такт его мыслям, луна рвет лучами тьму. Януш слышит, как кричит распотрошенный мрак. Лунный свет – сквозь волосы, и Януш чувствует себя на океанском дне, где далекое солнце едва пробивается сквозь ветви черных, как уголь, деревьев.
Улыбка лесного божества – улыбка болота, затягивающего, липкого и тяжелого, как смола. Взгляд лесного существа оставляет алые полосы на коже – розги, ивовые ветви, с размаху влетающие в кожу. Оставляющие шрамы поверх шрамов поверх шрамов поверх шрамов.
Марла пропускает песок времени сквозь пальцы. Она сама становится песком, бесцветным, выбеленным морем. Маленькие камешки, забивающиеся в уши, глаза и ноздри, забивающиеся в вены. Его тело целиком заполняет песок, он лишь видит, как губы лесного божества беззвучно шевелятся, пока кисть скользит по холсту. Целая вечность проходит или одно мгновение – не имеет значения. Лесное божество тянет к нему ветви своих пальцев, покрытые разноцветной листвой красок.
- Встань и иди. Ты продал душу Дьяволу.
Эти слова слышит Януш. Марла смеется. От адского пекла песок превращается в стекло. Видно каждый орган, видно насквозь. Такими их сделал взгляд лесного божества. Януш поднимается, чувствуя, как покрывается трещинами, слыша, как на пол сыпятся осколки. Осторожно подходит, переплетает пальцы с ветвями, встает позади лесного божества.
Распороть ножом. Сжечь. Развеять пепел над океаном.
На него с холста в самом деле смотрит его двойник. Как из зеркала. Вся его душа – в этой красочной клетке. Двойник ухмыляется, его глаза хищно блестят. Януш сильнее сжимает руку Сильвана и разворачивает его к себе.
Пальцы с ладони путешествуют на затылок. Сильно сжимают черные, как смола, волосы. Грубая ласка. Стеклянные губы прижимаются ко лбу. Так целуют покойников.
- Ты превзошел сам себя, лесное божество, - шепчет Януш, разжимая пальцы, отстраняясь. Смотрит на картину, и его двойник выворачивает ему зрачки: теперь он смотрит внутрь себя, на зияющую пустоту и потоки крови, безумствующее море крови.

+1

24

Львиный хвост уже не бьет остервенело по прогнившим доскам, теперь он лишь спокойно покачивается, когти на львиных лапах втянуты. Художник больше слышит, чем видит, как поляк ступает по полу, как сама часовня отзывается тихим скрипением и едва различимыми жалобными стонами, взгляд проходит сквозь фигуру, освещаемую луной. Просвечиваемую луной насквозь. Руки Томаса холодны, словно сотканы из этой ночи.
Сколько они стоят перед картиной? Сколько одна бездна заглядывает в другую? Обвившие пальцы юноши змеи приходят в движение, сжимаются вокруг сильнее, он позволяет себя развернуть, змеи оставляют тонкие пальцы, помеченные теми же красками, теми же звездами. Теперь уже волосы на затылке стягивает железная хватка, выжимает из перьев вязкую чернь, саму ночь. Теплые губы касаются лба, но водоворот не смыкается над головой, они в его эпицентре, словно мошки, застывшие навеки в янтарной смоле.
Что знают люди о близости? Близость - это любовь, это переплетение тел, языков, желаний? Близость - это переплетение душ. Взгляд художника все еще вгрызается в лицо поляка, он все еще рисует его, он будет рисовать его бесконечно. Всегда.
"Ты превзошел сам себя", - благоговейный шепот и довольное урчание сливаются в убаюкивающую, переливающуюся мелодию флейты и в голове, накатывая одной волной за другой, разбивая песочные замки, зарождается шторм. Ноги набиваются ватой, гул все нарастает, интересно, видно ли в его глазах эту грозу? Виски простреливает боль и, оседая, падая в объятья тьмы, Сильван уже не видит звезд, он видит лишь глаза цвета осеннего неба. Он улыбается им в последний раз, прежде чем бесконечное ничто бросает его на самое дно.

Отредактировано Silvan Zweig (15-03-2016 14:36:58)

0

25

Слов нет. Слова не нужны.
Улыбка сфинкса. Загадочная. Спокойная. Безумная. Волна за волной, волна за волной. Качают, как колыбель, убаюкивают. Глубже в водную пучину. Глубже в сон.
Сознание сбегает от лесного божества.  Слишком много сил впитал этот чудесный портрет. Не так легко забрать чужую душу, выплеснуть каждый ее порок на холст, поиграть на всех гранях безумия, как на клавишах могучего органа.
Януш подхватывает Сильвана, поднимает его на руки, прижимает к себе. Такой маленький, худой мальчишка. Хрупкий, как хрустальная роза, опасный, как ее смазанные ядом шипы. Януш баюкает его, как волны безумия. Он слышит едва-едва сквозь шум воды, как Марла мурлычет колыбельную.
Он кладет его на матрас, служащий сербу кроватью, заботливо укрывает покрывалом. Гладит по волосам, таким же черным, как ветви сгоревших деревьев. Януш зарывается в них пальцами, только сейчас замечает, что рука в краске.
Такой милый, загадочный мальчик. Пальцы скользят, едва прикасаясь, по щеке, по шее. Он ощущает пульс, такой спокойный. Наклоняется, касается его губами. Когда-нибудь он вонзит туда зубы, выдерет артерию, выпьет всю мудрость этого сфинкса, выпьет всю его силу, заберет ее себе.
Затем - поцелуй в губы. Еще менее ощутимое прикосновение. Януш не хочет разбить лепестки стеклянного цветка.
- Сладких снов, - вполголоса говорит он, задувает свечу. Поднимается. И уходит.

Отредактировано Janusz Orlowski (15-03-2016 16:14:44)

+1


Вы здесь » La Francophonie: un peu de Paradis » Mozart: сцена » Sweet dreams!